ПАТОКА / Esto mihi / 16.02

В казарме Жебрака на зиму остались совсем немногие из отряда, покинувшего службу в Конопиште, однако они обрадовались встрече с бывшим десятником и засыпали вопросами о королевском замке. И было бы странно, даже неприлично пытаться отвязаться. Понемногу увлекся, рассказывая о Карлштейне за совместным ужином: вино и мясо на столе каждый день, потолки залов сияют золотом и лазурью, а власть бургграфа простирается на все окрестности, от Бероуна до Пршибрама. По итогу в купальню урядник попал глубокой ночью. Зевающая служанка выдала мыло и оставила одного. Густо и горько пахло травами. Огонек лампы играл тенями, но даже в них Индржих легко различал грязь на теле. Одежда легла на табурет, а сам он погрузился в теплую воду. В тишине каждый плеск отдавался эхом. Намывался тщательно. Сначала просто ополоснулся, привычно протерев под мышками, в паху, потом уставился на руки. Обтер ниточки слежавшейся грязи в сгибе локтя, поскреб меж пальцами и попробовал стереть мозоли на ладонях, но сдался — им больше не обрести младенческой мягкости. Вместо того сколупнул щепу с края бадьи и, прикусив язык от усердия, занялся черной полоской под ногтями. Выскребая у мизинца, снова задумался над последней фразой Бартоша. К чему она вообще? К тому, что он, как опытный мечник, и без того хорошо за собой следил и вовремя ногти обстригал? Нет, звучало не как похвала, а скорее как инструкция. И в свете того, чем именно они собирались заняться... Замер. Вспомнил, почему следовало избавляться от ногтей. В каких случаях они мешали провести время приятно и безболезненно. Значит, главенство в постели Бартош сегодня уступать не желал. Помедлив, Индржих дернул головой и решил послушаться. Все-таки, сегодня он был гостем. Ну и путь к победе не всегда лежал через, так сказать, проникающее ранение. Наверное, следовало поторопиться, и без того задержался. Или не стоило? Чем позднее, тем меньше лишних глаз в коридорах и вопросов к позднему визиту. Бартош ведь дождался бы его, верно? С досадой понял, что не уточнил напоследок, менял ли рыцарь покои. Он знал, где жил пятидесятник два года назад, но остался ли там теперь? Не проверять же, право, каждую дверь… С другой стороны, Бартош ничего не говорил. Не встретил в конюшне, не пришел навестить в казарме, не ждал в купальне… Его точно хотели видеть? Или он просто своей упертостью загнал в угол? По влажной коже шли мурашки, пока лил воду на голову и тер за ушами. Крепко зажмурившись, чтоб пена с волос не попала в глаза, пытался вспомнить. Это его обычное поведение или что-то ненормальное? Был ли он столь же настойчив годы назад? Добивался ли времени с Яном так же нагло? Да. Нет. Может быть? Воспоминания с неохотой поддавались на вонзавшиеся вопросы. Точно помнил: это Ян обычно лез, подлавливал момент, да порой так на грани, что приходилось отбиваться, лишь бы не заметили. А потом, когда пан закрылся в покоях, погребенный обязанностями и супружескими делами, гетман не решался его тревожить. Ведь занимался важными вещами, отвлекать не следовало. Обрадовался бы Птачек, отбирай Индржих время для себя подобным образом? Да, наверняка… В горле встал колючий ком. Ныла пустота вокруг мизинца. Перстень оставался в кошеле — и на ярмарке, и после боя, и как в казарму заселился, — но урядник не выдержал и потянулся из бадьи, чтоб ощупать мокрыми пальцами кошель. Которого здесь не было — оставил вместе с поясом в казарме. Замер. С силой провел по лицу ладонями. Надлежало очистить голову, как снаружи, так и изнутри. Он не будет спать с другим мужчиной, думая о Яне — это бесчестно по отношению к обоим. Дождутся ли его. Хотят ли видеть. Куда идти. Мысли муравьями щекотали под кожей, дергали пальцы и челюсти. Осознав, что какое-то время сидит, уткнувшись лбом в руку, уложенную на колено, Индржих встряхнулся. Он вышел из остывшей воды и тщательно обтерся. С неохотой облачился обратно. Вымывшись, ощущал, как пахнет от одежды потом, доспешным салом, дорожной грязью. Неудивительно, что Бартош первым делом отправил его в купальню. Холодные капли сбегали по шее, пока Индржих крался вдоль пустых коридоров замка по памяти, почти наощупь. Темноту лишь местами разгоняли редкие огоньки ламп. Гуляли сквозняки, от которых мерзли уши и кончик носа. Покрепче запахнувшись в гамбезон, который накинул поверх нижней рубахи, урядник не мог избавиться от ощущения, будто делает что-то не то. Мысленно спросил себя прямо и просто: хочет ли переспать с Бартошем? Ответ стал быстрым и однозначным — да. Та часть его, которая изголодалась по близости, даже слышать не хотела о том, чтобы развернуться и уйти. Равно как и часть, которая восхищалась рыцарем как человеком. Индржих дорожил его вниманием, и желал получить больше в любой форме. Помимо этого и просто было любопытно — каким окажется в постели? Опыт урядника ограничивался несколькими женщинами и одним мужчиной, и этого хватало, чтобы знать — с каждым по-разному. С кем-то скучал, а кем-то не мог насытиться. Соитие, подобно бою, отличалось в зависимости от соперника. И сложно было не предвкушать, когда в такой роли выступал столь неординарный человек. Можно даже сказать, особенный. К моменту, когда Индржих встал перед нужной дверью, противоречивые чувства улеглись. Он огляделся по сторонам напоследок. Пару раз стукнул. После недолгой тишины услышал почти неразличимое звяканье. Дверь приотворилась ровно настолько, чтобы в щель виднелась приникшая тень. С облегчением Индржих различил знакомые очертания лица. — Входи, — шепнул Бартош, отступая внутрь. Поспешно просочившись в комнату, Индржих затворил и запер дверь. Отметил походя, что кто-то хорошо потрудился над смазкой замка и петель. Здесь было намного теплее, чем в коридоре. Потрескивали угли жаровни в углу. В воздухе витал знакомый сладковатый, приятный запах, к которому примешивался дымный аромат золы. Окно закрыл плотный, выцветший гобелен. По левую руку располагалась кровать, прикрытая пологом, по правую — стол. На нем в свете лампы расположились бутыль, пара кубков и глубокая тарелка. Индржих различил в ней орехи и кусочки высушенных фруктов. На краю лежала раскрытая книга, страницы которой все еще немного колыхались. — Хотел чего повкуснее с кухни утащить, не вышло, — вполголоса покаялся Бартош. Невзирая на поздний час заспанным или сонным он не выглядел. Хозяин комнаты был одет опрятно и чисто, уложил волосы. Он не отходил вглубь комнаты, вместо того остался рядом. — Кухарь побоялся, я на Великий пост припрячу. Зря сомневался. Его ждали и подготовились к приходу со всем тщанием. В душе разлилась легкость, и последние смутные отголоски ушли из мыслей. — Но вино нашел хорошее, — голос звучал ровно. — С пряностями. Однако за внешним спокойствием различалось напряжение — слишком уж прямо стоял, повернувшись в сторону гостя всем телом. Словно на ристалище, но безоружный. — А как выпьем, ты мне книгу почитаешь? — подколол Индржих, сделав крохотный шаг навстречу. Их разделяло расстояние в длину кинжала, а Бартош все наблюдал, будто нарочно подзуживая невозмутимостью. Да, теперь урядник видел лукавые искры в глазах. Нарочно тянул, как всегда игрался с терпением. Вот только дверь была закрыта, они остались наедине. И если расчет опирался на какую-то там робость или смущение — то зря. — Могу, — усы дрогнули в незаметной усмешке. — Тебе понравится. Там много битв и доблестных мужей, в отрочестве зачитывался… Хватит. Индржих ухватил рыцаря за грудки и впился в губы, оборвав речь. Прижался к верхней губе, к нижней. К уголку рта, к щеке. Снова к губам, на этот раз слизнув с них вино — с пряностями, как говорил. Но под ним скрывался другой, настоящий вкус — кожи, дыхания. Можно было сцеловывать осторожнее, но жадность возобладала. Хотелось излить голод, который снедал изнутри. Что следовало сделать первым — раскрыть чужой рот, втолкнуть язык? Повернуть голову набок? Вжаться теснее, чтобы разделить тепло на двоих? Не помнил. Не заметил, как сделал еще шаг, но почувствовал выдох на губах, когда Бартош уперся спиной в дверь. Пока что он едва ли отзывался на поцелуи, которыми впивались — лишь закрыл глаза и отдавался им. Вернее, отдавал: склонял лицо в унисон, позволяя сцепляться сильнее, чуть опустился, чтобы быть на одной высоте. Каков был на вкус его подбородок? Шея? Прикусил, щипнул бородку и сделал вдох. Пальцы опустились ниже, по вздымавшейся груди, к чужому поясу. Окутывало сладостным ароматом — он исходил от кожи, от волос, таял на языке. Неосознанно вдыхал все глубже, желая испить до дна, но запах не иссякал. Знал, что будет хорошо. С ним всегда было хорошо. И безумно хотелось, чтобы стало еще лучше, как можно скорее. Хотелось поглотить заживо, чтобы насытить пустоту. Горячее коснулось ушей. Ладони. Они прошли ниже и улеглись на шею, повернув. А в следующий миг Индржих обнаружил, что задохнулся сам — от ответа. Жар. Натиск. И в то же время — нежность. Словно по случайности уронил в рот тлеющий уголь. Онемение разливалось от губ. Хотелось задохнуться сильнее. Все поцелуи, которые принимал до того, оказались бледными призраками чувственности, которая накатила теперь. Сердце колотилось в горле, мурашки волнами расходились по телу. Мог лишь крепко обхватить в ответ и принимать каждую каплю вкуса, каждое поглаживание по нёбу и языку. Значит, так он умел целоваться? И все это время подобное скрывал? Борьба была проиграна с самого начала. Охотников здесь было не двое, а один, второй как был, так и остался зверем. Животная страсть, как и животный голод, были бессильны перед тем, что стоило назвать искусством. Мог справиться с ушибом, ударом, раной, но отвык от страсти — она разила вернее стрелы. Но поддаться, истекать вздохами под лезвием прикосновений оказалось сладостно. Возбуждение расходилось и сходилось в пульсирующий жгут. То, как дрогнули пальцы, стекая ниже, Индржих ощутил всем телом — он жаждал их ниже, куда ниже, чем сейчас. Одна ладонь провела вдоль кадыка, зашла под ткань ворота. Вторая ушла по плечу, предплечью, к спине. Холодом овеяло губы. Капли касаний перетекли по щеке к челюсти, ушли ниже. Основание шеи стало неспешно опоясывать ожерельем из поцелуев. Спине стало прохладно, на пол что-то упало с тяжелым шорохом — запоздало Индржих сообразил, что с плеч стащили гамбезон. Его раздевали. Стало еще нестерпимее, жар хлынул к щекам. Приподнял руки, нащупывая чужой пояс, но запутался в собственных пальцах. Бартош прильнул, обхватив за спину, и сбитое дыхание перехватило. Острие подбородка легло на плечо, а тела совпали, словно два осколка. Он мог бы раствориться в объятии, но потом от него отстранились, а подол рубахи дернули вверх. Индржих взялся за нижнюю рубаху, с трудом стянул рукава с обмякших рук. Уперся локтями в дверь, уткнулся ртом в кулак, сдерживая стоны, пока дорожка из выдохов и легчайших укусов шла по телу. Сверху. Вниз. Будто клевки любознательной птицы, примеряющейся к добыче, прежде чем ее съесть. Чужие ладони грели, рот ловил трепет в сокращающихся мышцах. Его пристально рассматривали, но не глазами, а круговыми движениями пальцев вдоль боков, щекоткой языка. Плавные касания порой срывались в дрожь. Лучше слов в них слышалось, как его хотят. Этот телесный шепот оглушал, как внезапно прозревшего ослепляет день. Всполохнулись мысли: что дальше? Как обнять, за что схватиться? Индржих провел руками по чужим плечам, но от щипка за грудь глухо охнул. От вспыхнувшего озарения, что Бартош медленно — очень медленно, — опускается все ниже, на колени, остатки мыслей сгорели. Без разницы, что делал он сам, лишь бы не прекращали. Едва не согнуло, когда одна из рук наконец дернула завязки брэ. Индржих уронил руку, чтобы помочь с ними, и его перехватили за кисть. Центр ладони пригрело поцелуем, словно солнечным лучом, а затем руку направили на волосы. Веревка на поясе ослабла, ткань стянули вниз. Приоткрыв глаза, успел увидеть: пальцы — те, которые держали рукоять меча, перелистывали страницы и украдкой воровали прикосновения, передавая вещи, — легли на высвобожденный из белья, багровый, успевший встать колом член. Бартош уперся затылком в дверь и пристально взирал из-под руки на волосах. Блестящие губы улыбались — слегка, словно бы очарованно, — а из почерневших глаз смотрела бездна. Вместе с движением пальцев прошла волна блаженства. Выдох вырвался со всхлипом. Индржих зажмурился, стиснул челюсти. Чужое прикосновение отличалось от собственного так же, будто беседа на двоих от разговора с собой. Свои движения знал наизусть. Чужая хватка была иной. Крепче? Мягче? Не понимал, не знал, не помнил. Все так же последовательно его изучали: длину, форму, как далеко отходит плоть… и вкус. Сначала щекотка, потом дыхание и наконец — горячая влага. Стон сам сорвался одновременно с погружением. Удовольствие пульсировало вместе с движениями языка и губ, пальцев, стиснувших основание. Хотелось провалиться еще глубже в гладкую, тесную мягкость, которая устремилась навстречу. Чувствовал все: волосы под ладонью, прикрытые губами зубы, мягкую преграду и скольжение языка — то вился вокруг, то уступчиво позволял скользить по себе. Хлюпало вокруг пальцев, сдавливающих и ослабляющих хватку. Мир сузился до рта, который раскрылся навстречу, плотно сжимал и с каждым движением принимал чуть глубже. Ему отсасывали, и делали это до одури хорошо. До слабости в коленях. До бесконечности. Нет, происходящее не походило на беседу — скорее так бы звучала песнь. Не смотрел. Едва заметил, как вторая рука огладила мошонку, собирая холодок свободно стекающей слюны и протиснулась дальше, меж напряженных бедер. Но касание пальцев меж ягодиц различил даже в захлестнувшем тумане. Не вопрос. Но и не приказ. Нечто среднее — исподтишка озвученное предложение. Обещание, что может стать еще лучше. Просьба показать больше. Индржих был не в состоянии — да и не желал, — отказывать. Он приподнял ногу, уложил стопу на чужое бедро, позволяя добраться дальше. За удовольствием, омывавшим пах, волнами расходившимся по телу, прохладное прикосновение было почти неявным. Но понемногу становилось настойчивее. Слюны едва ли хватило, чтобы смягчить проникновение, однако от жжения стало лучше — тело отзывалось трепетом на когда-то привычную боль. Оно знало, как хорошо будет после. И забывалось в том, как хорошо было прямо сейчас, позволяло раскрывать себя. Но Бартошу, казалось, более важно было насладиться откликом, нежели достичь результата — пальцы замедлялись после крупной дрожи или резко вырывающегося стона. Не входили глубоко, растягивая лишь на поверхности. В глазах плыло, губы пересохли, с каждым мигом в паху пульсировало все сильнее. Пошатывало. Скорость не менялась, отчего наслаждение становилось мучительным. Индржих увяз в нем, неспособный ни кончить, ни вдохнуть полной грудью. Тонул в сладости, объявшей целиком. Он изнемогал, отвыкнув от такой силы ощущений. Стучало в висках. — Н-н-нгх, — вот и все, что вырвалось, когда попробовал просить пощады или по крайней мере передышку. Даже не понимал, отличался ли стон от прочих. Но, кажется, отличался, потому что почти сразу даровали милость, ускорившись и погрузившись глубже одновременно. Еще раз, еще и еще — от каждого движения белело перед глазами. Индржих переступил грань легко, канул за нее. Под веками пульсировала чернота. Воздух кончился на беззвучном выдохе. Удовольствие излилось горячей судорогой. Одной, второй, сотрясая с каждой. Мир исчез. А затем снова возник. Когда в ушах перестало шуметь, Индржих обнаружил, что стиснул кулак в чужих волосах, прижимая голову к паху. Он поспешно расслабил пальцы и выпустил пряди, убрал ногу с бедра обратно на пол. Но тепло не ушло мгновенно. Напоследок сжало и снова стиснуло, отчего прошла последняя волна болезненно-приятного трепета. И лишь потом овеяло прохладой. Индржих, дыша ртом, повернулся и прислонился к двери спиной. С трудом открыл налившиеся тяжестью веки и сфокусировал взгляд. Бартош успел подняться на ноги, встать сбоку, смотря ему в лицо. Часть лица скрывал приложенный ко рту рукав, глаза мерцали. В них больше не искрил азарт, не пылала темнота — там светилась мягкость, которой Индржих до того не видел. Или видел. Не мог вспомнить. Не мог назвать. Словно в беззвучной дымке, Индржих наблюдал, как Бартош шагнул к столу и налил в кубок вина. Он двигался неторопливо, но легко, до сих пор полностью одетый. Единственным, что выдавало участие в творившемся разврате, была заметная выпуклость в паху и легкая встрепанность. Индржих не собирался оставаться единственным, кто этому самому разврату подвергся. Но, попытавшись выразить намерения, издал невнятный свист и хрип. Бартош, успевший сделать пару глотков, повернул голову на звук. — Дай, — беззвучно попросил Индржих одними губами, махнув ладонью на кубок. Мужчина помедлил всего миг. В его глазах снова зажглась хитрая искра. Он приник к кубку, затем шагнул навстречу. Однако вместо того, чтобы отдать вино потянувшемуся навстречу Индржиху, отвел руку в сторону. Промедления в миг хватило, чтобы к нему приникли, заглушив свет перед глазами. Растерявшись, Индржих приоткрыл рот от прикосновения. С первыми каплями, просочившимися мимо, понял, в чем задумка. Обхватил чужие губы своими, ловя сладко-пряную прохладу. К винному вкусу примешались вязкость слюны и призрачная горечь — от последней щеки защипало теплом и мурашки сошли с затылка по спине. Жидкость смочила пересохшее горло. Бартош не стал отстраняться. Он склонился вдоль щеки: — Еще? Невинный вопрос, заданный таким голосом, обдал жаром сильнее пламени. Индржих не стал разбираться, о чем спросили. Вместо того положил ладонь на чужой пах и сжал. С мстительным удовлетворением отметил, что самообладание Бартоша все же оказалось не бесконечным — мужчина уткнулся лбом в плечо. — Можно и еще, — Индржих выудил кубок из дрогнувшей руки. С удовольствием и неторопливо допил. Коснулся виска, продолжая поглаживать внизу — нащупывая очертания, знакомясь с формой. — А что именно? Чего бы ты хотел? Возможно, стоило говорить тише или не прямо в ухо — Бартош рвано выдохнул и содрогнулся, словно от укола. Но на лице, повернувшемся навстречу, не читалось боли, по нему блуждала хмельная усмешка. Он выглядел так, будто давно не слышал ничего прекраснее. Индржих ощутил, как по шее прошла щекотка пальцев. Они зарылись в волосы на затылке и склонили в поцелуй. Чуть оттянув за волосы, Бартош принудил раскрыть рот шире. Вместе с языком, который проник вглубь — снова, снова и снова, — ответ стал ясен. Пусть недавно кончил, но понемногу стал задыхаться. От сладости и горечи, напора и глубины. Жар проникал отовсюду, где соприкасались: из пульсации под пальцами, вздымающейся напротив груди, ладони, сжимающей бедро — горячей, цепкой. И сознание опять уплывало. Шаг, другой — ему помогли. Прозвенел упавший кубок. Индржих вцепился, помогая стянуть рубаху, верхнюю и нижнюю. Уперся ногой, но его толкнули, усаживая на кровать. Индржих стряхнул шоссы и брэ, до сих пор болтавшиеся в ногах, пока Бартош высвобождался из своих. Сбросив одежду, мужчина выудил из-под кровати небольшой мех. — Брось, — Индржих вцепился в локоть, утягивая на себя. — Мне хватило. И Бартош вроде бы поддался — тяжестью накрыло сверху. Индржих зажмурился, вытягиваясь под его телом, обнимая. Но непостижимым образом ладонь, приподнявшая бедро, подсунувшая подушку, оказалась скользкой. — Постель намочишь, — буркнул, оглаживая вдоль боков. — Высохнет, — прозвучало беззаботно. Затем рот запечатало сладостью. Нахлынуло тепло. Простреливало, свивало дрожью от пальцев, продолжавших терзать без надобности. Поцелуи стали неглубокими, перешли на закрытые глаза, щеки. Не успевал понять. Но приподнял веки, когда от него отодвинулись. Раздвинул колени и вдохнул. Однако сперва подбородка коснулись губами. И только затем стало хорошо. Стало горячо, стало тесно. Индржих вцепился в спину, притягивая ближе, глубже. Перед глазами мешались разноцветные огни. По телу разливался огонь. О том, как было громко, понял после поцелуя, которым захлебнулся. Но не мог сдержаться. Давно, как давно испытывал подобное? Терял себя. Дышал в такт тяжести, не хватало. С каждым толчком — безумно медленным, — хотел больше. Еще. Еще! Кажется, молил об этом, но не смог бы и сам разобрать что-то в своем голосе… Нахлынуло, скрутило, уткнулся лицом в ключицы. Помутнело. Часто дыша, откинулся на спину без сил. Ощущал, как стекают капли со лба, а кадыка касается осторожное дыхание. Спустя несколько ударов сердца от слабого движения внизу будто вывернуло наизнанку. — Стой, — выдохнул, уперевшись вялой рукой в плечо. — Погоди… Кончил… Старался отдышаться в молчаливой заминке. Уронил ладонь с плеча на пах, пытаясь вытереть… Но вытирать было нечего. С замешательством нащупал нечто мягкое. Приподняв голову и проморгавшись, понял, что ладонь накрыла едва набухший член. Кожа блестела от пота, и только. Но точно помнил, что кончал: до сих пор содрогалось, тянуло внутри… Или ошибся? Сжав пальцы, ощутил прилив жара — на этот раз спереди. Удовольствие перекатилось тягучим клубком. Да, он точно кончил. Но только сзади. А спереди — нет. Было ли такое раньше? Хоть когда-то? От второй ладони, легшей поверх, поднял взгляд. Перехватило дыхание. Любопытство, нежность, страх, забота, желание — бесконечно многие их оттенки переливались в карих глазах напротив. Окружившее тепло состояло из этих чувств. И все, что происходило сейчас, совершалось ради него — и только него. Чтобы видеть свое отражение так же, как Индржих сейчас видел свое. Смотреть в его лицо было невыносимо. Приподнявшись на локте, Индржих коснулся приоткрытых губ. И снова притянул, ложась на спину, переплетая пальцы на члене. Скрутило вспышкой удовольствия, но уже не хватало сил. Он просто принял то, как блаженство накатывало с каждым толчком: медленно, неутомимо, сокрушая все. И отчего-то так боялся открыть глаза. И когда кончил — во второй ли, в третий раз? По-настоящему, всем телом, — его голос поймали губами и поглотили, пряча в себе. Сквозь пелену Индржих ощутил толчки: еще один… и второй… Сбился. Они замедлялись. С каждым грудь овевало выдохом. Затем Бартош приник всем телом, вжавшись лицом в шею, обхватив за плечи. Больше, чем слабый стон, сказала дрожь, пробежавшая внутрь, и по бедрам, рукам, прервавшая дыхание. О том, что ему тоже было хорошо. И даже больше. Спустя несколько ударов сердца Бартош шевельнулся. Немного сдвинувшись к стене, улегся рядом, все еще перекинув руку поверх груди. Она казалась совсем легкой. Шелестело дыхание. В местах, где еще соприкасались — рука поверх груди, бедро к бедру, подбородок у плеча, — грело. Но по мокрому от пота телу уже шла дрожь от прохлады. На него смотрели. Боялся обжечься взглядом. Почему? Ведь от него так пьянило. Не понимал. Им же было хорошо, так почему… Выбрал облизнуть пересохшие губы. Повернуть голову к столу. Глиняная бутыль манила влажным блеском. Сделав глубокий вдох, Индржих с усилием приподнялся, садясь. По всему телу разливалась слабость. Будто в латах пробежался. Глянул на пол: от двери к постели вела дорожка из сброшенных вещей и обуви. У самой постели валялся криво заткнутый мех. Чуть дальше — кубок. Склонившись, Индржих подцепил его. Поднялся и шагнул к столу. Налил вина и оглянулся. На смятом покрывале осталось влажное пятно по размеру спины. Бартош расслабленно развалился у стены на животе. Он оперся локтем, так, чтобы развернуться лицом и немного плечом. Дремотно щурился, следя за кубком, коснувшимся губ. А потом умиротворенно улыбнулся. Протянул руку навстречу, раскрыв ладонь. Звал обратно. Все еще словно в тумане, Индржих качнулся и сел. Отпив, отдал вино. И Бартош крупными глотками опустошил кубок. Были ли в том виноваты растрепанные волосы, но почему-то сейчас… — …выглядишь моложе. — М? — допив, Бартош лениво усмехнулся: — Это темнота. Знаешь же, nocte latent mendae, vitioque ignoscitur omni. Как же быстро вернулся к прежней легкости речи. Если б не отсутствие одежды, подумал бы, что рыцарь на каком-нибудь пиру, покачивает кубком и рассыпает небрежные цитаты перед шляхтой. Но здесь их было только двое. И весь словесный жемчуг предназначался ему одному. — Ночь скрывает изъяны, а любой порок прощается? — перевел без труда. После «Исповеди»-то, с ее мудреными оборотами. — Это Петрарка? — Нет, он не писал на латыни, — мужчина протянул опустевший кубок обратно. — Овидий, «Ars amatoria». Сколько я заплатил, чтоб с ней в университете ознакомиться — вспомнить страшно. До сих пор одолевала истома. Индржих не стал наполнять кубок, поставил на пол. Откинул влажную ткань и лег на одеяло. — Это оттуда ты такому выучился? — прикрыл глаза, погрузившись в блаженную темноту. — Я бы не отказался почитать. И все-таки, что с ним произошло? Да, бывало, что ухитрялся кончить без помощи рук. Но главный инструмент при этом всегда оказывался в деле. Или нет? — Если бы, — что-то коснулось темени. Кончики пальцев неторопливо гладили голову, и щекотка сбегала приятными мурашками по шее. — Там есть советы, как себя вести в постели, но только не мужчине. Да и тогда больше интересовало, как завоевать женщину, а не как учить фальшивым стонам. — Завоевать? — повторил Индржих. Коснулось удивлением, но будто сквозь смутную завесу. Получается, сначала его не интересовали мужчины? — Тебе-то? — О да, представляешь! Далеко не всегда они падали мне в руки первыми, — вальяжно хмыкнул Бартош. — Порой приходилось и побороться. Сейчас без смеха и не вспомню, как бегал за панночками. Вот прямо по писанному, письма направлял, свидания назначал… Совершенно иначе понял вопрос. Но Индржих решил не перебивать. Вместо того мысли скользнули в ином направлении. Пытался вспомнить, как получалось в делах постельных прежде. Просто чтобы разобраться, все ли с ним в порядке. Вот то, как долго не мог кончить от рта. Его мучили намеренно, или разучился и забыл, как получать удовольствие? Как раньше-то было? Напряг память. Блекло, будто рассказал об этом кто-то другой, припомнил, что Ян не отличался терпением. Он бы не выдержал так долго дразнить и держать себя в напряжении. А он сам? Что он чувствовал с Яном в одной постели? Было ли ему хорошо? Кажется… кажется, да? Вместо прошлого в голову лезло настоящее. Пытался вспомнить вкус губ — и ощущал винную терпкость. Запах — в нос лез приторный аромат. Касание пальцев — и тело отзывалось напоминанием, что его касались совсем недавно. Перехватило дыхание. Нет, как так? Нельзя же просто взять и забыть. Все прикосновения, всю любовь, которой его одаривали. Невозможно. Должно было остаться в памяти хоть что-то. Хоть от одной ночи. — …жених на бой вызвал, — продолжал тихо, с улыбкой в голосе болтать Бартош. Его голос звучал словно издалека. — Она ему все мои письма зачитала!.. Как ощущался язык на коже? Как звучало дыхание? Где были родинки на теле? Светлые волосы. Нет, светло-русые. Или просто русые, и лишь блестели на солнце? А глаза… Их цвет… Как у кольца. Серебристый. Или все же голубой? Он не помнил. Каждый час, который украл себе, каждое объятье — куда они исчезли? Их больше не существовало? — Индро? Не помнил, не помнил, не помнил. Поглаживание по голове прекратилось. — Ты замерз? Пробрало до дрожи. Не перед ним. Ни в коем случае. Он не выносил даже перстня на мизинце, а уж подобные мысли… — Да, — ложь кислым привкусом прошла по горлу. — Оденусь. Дотянулся до брэ и шоссов. Всунул ноги в обувь. Поднялся за рубахой. — Залезай под одеяло. Я уступлю, у меня еще покрывало есть. Слышал, как звенит забота в голосе. Но все тщился вспомнить — а как говорил Ян? Звучал ли так же? Или мягче? Резче? Накидывая гамбезон, Индржих проглотил ком в горле: — Извини, я… Бартош приподнялся. Но Индржих не смотрел в его сторону, не мог себя заставить. Вместо того сказал правду: — Не привык делить постель. Краем глаза поймал, как вытянулось чужое лицо. Да, он спал порознь с тем, кого любил. Он вообще любил, коль все забыл? — Добрых снов, — почти вылетел за дверь, хлопнув ей за собой. Зашагал прочь как можно быстрее, молясь, чтобы за ним не последовали. Холод и темнота накрыли облегчением, изгнали ужас, но ненадолго. От поступка подступила тошнота. Хорош любовник — нагрянул, поигрался да сбежал. Чувствовал себя псом, сожравшим кормящую руку. Бежал бы, пока не выдохся, но путь оборвался в казармах. Там, невзирая на позднее время, до сих пор играли в кости при свете ламп. Под дружелюбные оклики Индржих улегся и притворился спящим. Чувство вины, какого в жизни не испытывал, жгло несмыкающиеся веки и стекало холодом с лица. Кошель с кольцом до боли вдавливало в бок. Едва дождавшись предутреннего часа, помчал из замка, пустив коня во весь опор.