ВИНА / Dies Cinerum - Laetare / 19.02 - 14.03

Индржих знал, что следовало сделать в первую очередь. Успокоиться. Разогнать все мысли — хорошие, дурные, любые. Как в бою: если ты позволишь противникам наступить разом, то от тебя мокрого места не останется. Следовало разбираться с ними по отдельности. К счастью, еще он знал, что лучше всего помогает от мыслей. Мир сузился до ристалища. Тень императорского дворца дышала холодом, вдоль бровей стекал пот. Противник отступал, прикрываясь щитом, но все равно звенело — меч попадал по латам. Гудело в ушах от ударов щиту. Сердце грохотало в груди. Кровь жгла тело. С усилием втягивая воздух под шлемом, Индржих не мог надышаться. Когда перед глазами поплыло, он наконец отступил — только чтобы перевести дух. Продолжал впиваться взглядом в противника, ловя движения — пойдет в атаку? Но тот согнулся, опершись рукой о колено. Краем щита подцепил забрало и вскинул вверх. — Все! — раздалось на одном выдохе. Со следующим выдохом Гинек Тлукса вскинул голову, и сквозь щель забрала урядник различил, что юноша улыбается. — Вы… меня… побили! Со стороны ограждения донеслось согласное ворчание — малочисленные зрители из стражи и зимующих в Карлштейне не могли поспорить. Индржих поднял забрало и вдохнул. Обожгло холодом. — Пять было? — вырвалось вместе с паром. — Не считал! — покатился юноша, распрямился и ловким броском отправил меч в протянутые руки оруженосца. — Точно было! — Спасибо за бой, пан Гинек, — склонил голову в коротком поклоне урядник. — Вы хорошо бьетесь. Панич бы не выстоял в настоящем бою, однако он бы продержался до прихода подмоги. Ему бы этого хватило. — Еще сойдемся, — весело бросил Тлукса и отправился к выходу с ристалища, на ходу снимая шлем. В жилах по-прежнему кипело. От жара, накатывавшего в бою, уходила боль, пропадало извечное нытье в костях от холода — тех, что переломало когда-то. А даже если где-то и болело, не замечал. Хлесткий удар, каким-то чудом угодивший в сгиб локтя, разжег огонь в мышцах и раззадорил сильнее. От возбуждения гудело в руках, поджимались пальцы ног. Непрошенным призраком скользнуло воспоминание о задорной усмешке под шапелем. До дрожи в пальцах хотелось сцепиться с ним снова, чтоб потом ломило во всем теле. Недостаточно. Этот образ тоже следовало прогнать. Глубоко дыша, Индржих перевел взгляд на зрителей. Кто-то кутался, кто-то распивал вино из кружек, принесенных с кухни. Нашел взглядом Ванко, протягивающего мех через брусья. Во рту пересохло до шершавого языка. Индржих подошел, прислонил щит к заграждению и взял мех освободившейся рукой, впился губами. — Ты когда ему щитом по голове врезал, — товарищ придерживал дно меха, пока урядник впитывал в себя воду глоток за глотком, — я уж подумал, будет у нас Тлукса без зубов ходить раньше времени. Ты б хоть с паничем поосторожнее дрался. — На поле боя осторожничать не будут, — фыркнул стражник, сидящий у ограды на подстеленном гамбезоне. Взгляд у него все еще плавал, но говорил он уже связно. Только картавил, но этим страдал и до боя. — Он видел, как пан урядник меня уработал, и все равно вызвался. Смелый у бургграфа сын. — Или глупый… — Еще кто хочет побиться? — Индржих обтер лицо перчаткой и оглядел собравшихся. Кто-то засмеялся, кто-то отвернулся. Но ему были неинтересны уклончивые ответы, он ждал отклика. — Я хочу! Вытянув шею, урядник различил мужчину, шагавшего от сарая, в котором держали тренировочное снаряжение. — Бьемся, пока не сдохнешь, — заявил новый противник, на ходу утягивая ремни щита на предплечье. — Ребят моих как девок рвешь, а я что, смотри? — Пан гетман! — возмущенно дернулся мужчина на гамбезоне, но его окрик потерялся в смешках. Индржих тоже ухмыльнулся. Брат Бартоша не отличался изяществом и остроумием в ведении боя, однако того и не требовалось. Сейчас Индржих был бы счастлив, если б его просто хорошенько поколотили. — Рад тебя видеть, Петр, — поприветствовал он соперника, заходящего на ристалище. — Давно не виделись. С Рождества. Сталкивались на обедах, а порой Петр присоединялся к Йиржи, когда тот раздавал указания. Но чтоб посидеть и пообщаться — ни разу. Сначала Индржих не понимал, стоит ли подходить первым — ведь остался тогда ночевать у семьи, с которой Петр повздорил. А потом как-то забылось, закрутилось и кануло, будто ничего и не было. — Дела гетманские, — бросил мужчина и опустил забрало. Напоследок глухо прозвучало: — Сам знаешь. О да, он знал. Прекрасно мог представить, со сколькими бедами столкнулся командир, которому вручили замок после многомесячной осады. Починка снаряжения, крепостных стен, выплата жалованья и возмещений, отбор новобранцев, лечение увечных, поиск новой работы для калек… — Ты только не убейся! — прозвучало среди прочих напутствие Ванко, вот только Индржих не совсем понял, кому. Он закрыл лицо и сосредоточился на сопернике, вставшем в стойку. Петру явно не терпелось — он ринулся вперед, едва урядник изготовился. Можно было отойти, но Индржих выбрал принять удар. Устоял, прошибло до звона в ушах, но с восторгом ощутил, что его не могут сместить. Содрогнулся от ударов по щиту, которым едва успевал ворочать под натиском. Стиснул зубы и принялся метелить в ответ. Никаких финтов или обманок — они просто били друг друга вплотную, как палками, так сильно и быстро, как могли. Затупленные лезвия вышибали щепу, и если бы не удары щитом, Индржих бы решил, что схватился с медведем — пыхтел его соперник примерно так же. Во рту было влажно и солено. В чужом запале он растерял себя. От него остался дышащий тюк из плоти и костей, который сшибался, расходился и сшибался вновь с другим таким же тюком. Со звериным наслаждением он дрался, не давая отдыха ни себе, ни сопернику, пока не завалился от особо сильного удара по щиту. От падения на мерзлую землю вышибло дух. И на этом все должно было закончиться. Но увидел занесенную для удара ногу и перекатился, не успев даже оторопеть от происходящего. Упал — бой окончен. Или Петр решил биться по другим правилам? Не было времени выяснять. Мужчина оступился и покачнулся, а урядник метнулся на него снизу и сбил с ног. Меч отлетел в сторону, но щит, закрепленный ремнями на руке, не убрал бы так легко. Петр зарычал, забил локтем, но Индржих проскользнул за спину. Ничего не видя под покосившимся забралом, обхватил руками поверх бармицы, зашарил по шлему и сорвал его. Одну руку обернул вокруг чужой шеи, второй удерживал хватку. Его снова повалили на землю, повторно вышибив дыхание, до мушек перед глазами. Но на этот раз и вдохнуть толком не удавалось — мужчина, которого он держал за шею, навалился всем весом, бессвязно рыча и изворачиваясь. Непохоже было, что он решил сдаться, а отпускать противника Индржих не решался. Тени заслонили свет, и вдруг дернули под плечи, а Петра потянуло в другую сторону. К шуму в ушах примешались окрики. — Пусти! — рявкнули прямо в шлем, и оглушенный урядник подчинился. Их растащили. Шлем скинули с головы, Индржих снова увидел белый свет. Ванко сидел рядом и держал за плечо, смотря в упор. Вокруг Петра — красного, пытающегося отдышаться, — хлопотала пара его подчиненных. В распахнутых глазах урядник не видел отражения. С губ противника вместе дыханием вырывалась пена. Вокруг ристалища встревоженно гудели. — Ты цел? — Вроде, — Индржих следил за соперником. Вместе с краснотой с лица мужчины уходила злоба. В карих глазах снова зажигался огонек разума. Гетман отмахнулся от подчиненных, пытавшихся поднять его на ноги, и пялился на урядника. Молчал. Обтер рот. С каждым вздохом выражение лица становилось все более осмысленным. Пока Петр приходил в себя, Индржих осознавал, что, вообще-то… — Если не будешь на земле добивать, — поднялся на колени, — можем еще побиться. Стражники уставились на говорившего так, будто впервые его видели. Петр моргнул. Прочистил горло. — Согласен, — просипел он. — Только душить будешь петушка на заре, а мою шею не тронь, понял? — Договорились, — встав, Индржих протянул руку. Мужчина ухватился и встал с земли. — Пан гетман, — заикнулся один из помощников Петра, но его перебили: — Воды дай! Обернувшись, Индржих кивнул товарищу-уряднику. Тот передал снятый шлем и, качая головой, ушел с ристалища вместе со стражниками, передавшими напоследок господину шлем и меч. Гомон, поднявшийся за ограждением, стал громче, когда зрители поняли, что бой продолжится. Урядник подобрал с земли меч, Петр же не спешил поднимать свой. — Сколько биться будешь? — хмуро смотрел гетман из-под поднятого забрала. Во время боя не хватало времени почувствовать, что движет противником, что еще, помимо нетерпения, орудует его клинком. Теперь же Индржих понимал — они вышли на ристалище за одним и тем же. Не только пучина дел, но и буря мыслей одолевала гетмана. И точно так же он не мог выместить ее ни на ком, потому что ни один соперник бы не выдержал такого натиска. Кроме, пожалуй, скалицкого мясника, для которого наконец нашлось оконце свободного времени, чтоб схлестнуться. Своеобразной, извращенной взаимопомощью было измотать друг друга боем. Но именно в этом сейчас нуждался. — Сам сказал — пока не сдохну, — усмехнулся Индржих и опустил забрало. *** Шли дни Великого поста. В дымном, густом аромате ладана, под золотыми сводами часовни святого Креста звучали строки святого Писания. Преклонив голову, Индржих слушал их вместе с остальными обитателями замка, собравшимися на ежедневную долгую службу во время Великого поста. Урядник нашел место на краю скамьи и дышал свежим, холодным воздухом, овевавшим из приоткрытого окна. Он отвлекался на что угодно. Поупражняться на ристалище — но и без того изнурял себя этим каждый день. Съездить куда подальше, отправить или забрать послание — но в скорбное время замирала даже служебная переписка. Погрязнуть в строках книг — и обнаружить, что пробегает взглядом одну и ту же, в то время как вокруг шеи сплетается удавка мыслей. И каждодневно он боролся, расплетая ее. По одному узлу. По одной нити. — Cum ergo prandissent, dicit Simoni Petro Iesus, — голос брата Петржихона звучно отдавался в часовне. — «Simon Ioannis, diligis me plus his?» Думы утекали в знакомую колею, исподволь направляемые словами из Евангелия. Иисус требовал ответа от ученика, отрекшегося трижды. Испрашивал, действительно ли тот его любил. В торжественной, строгой латыни различалась столь человечная, близкая боль. В покое службы на ум вместе с откликом апостола снисходило понимание. Прокручивая перстень на пальце, прислушавшись к себе и цепко вылавливая малейшие всполохи воспоминаний, будто рыбу по блеску чешуи из пруда, Индржих по крупицам мог собрать ответ. — Dicit ei iterum secundo: «Simon Ioannis, diligis me?» Ait illi… В унисон канонику урядник пробормотал почти те же самые слова, которыми апостол отвечал второй раз: — Etiam, Domine, tu scis quia amavi te. Писец Сигизмунд, сидевший рядом, будто бы клевал носом. Но сделал вдох и чуть слышно скрипнул, не заглушая голоса каноника: — Amo. Индржих едва слышно хмыкнул. Даже в дреме старик въедливо поправил ошибку. И был прав, хоть и не догадывался, в чем именно. Прекрати он любить, воспоминания бы не вонзались мелкими, колючими осколками, как разбитый хрусталь. Тепло и вкус губ, гладкость кожи под ладонями — смутно, но все же помнил ласку, не стершуюся в памяти от другой, отличавшейся как осень от весны. От этого сжималось внутри. — Dicit ei tertio: «Simon Ioannis, amas me?» Нет, он не забыл и не забудет. Любил по-настоящему. Всегда. От осознания становилось легче на душе. Будто собрал осколки воедино и любовался драгоценностью. Оцепенев, затерявшись в глубине памяти, терял счет времени. И когда каноник призвал встать на совместную молитву, очнулся. А вместе с приходом действительности — той, где его господин не мог воскреснуть, — воспоминания рассыпались обратно в острую и призрачную пыль. *** Побаливали колени, упертые в неровные доски. Прохлада и тусклый свет разливались под крышей Большой башни. В последний раз проверив написанное, Индржих посыпал чернила пылью с пола. Мелкая каменная взвесь и опилки легли поверх строк, перечислявших все огрехи ремонтных работ, которые допустили плотники при починке крыши замка. — Ты разве грамоте не обучен? — распрямился и поморщился от нытья в пояснице. Подхватил бумагу, тряхнул и протянул ее товарищу. — Сам бы написал. — Обучен, но с латынью у меня туговато, — Собко бережно принял лист за край и ухватил Индржиха за руку, помогая подняться. — Да и все эти словеса мудреные плотницкие я б не перевел. Урядник решил смолчать, что он их тоже не перевел — лишь записал как слышал на латинице. Всегда была надежда, что смилостивятся и закроют глаза. А если не закроют — ну, не беда, перепишут со словарями в обнимку. — Спасибо, ты меня очень выручил, — низко склонил голову Собко. С золотистой копны волос облачком сошла пыль. Защекотало нос, Индржих задержал дыхание. — Отнесу бумагу пану Йиржи, и пойдем в корчму, ужин тебе оплачу Громогласный чих вырвался изо рта. И второй. И третий. И даже четвертый, от которого чуть ли не пополам согнуло. — Будь здоров, — покатился товарищ. — Что это ты, с пола нанюхался? — Это с тебя пылит, — утер лицо Индржих, — ровно от ветоши. — А, и впрямь, — Собко смотрел на себя так, будто только понял, насколько изгваздался. — Может, в купальню пойдем? Там покушать тоже можно, еще и отдохнем. Предложение выглядело менее аппетитным, чем ужин в корчме, но что-то подсказывало Индржиху — если откажется, ужинать пойдет один. А сейчас меньше всего хотелось коротать вечер наедине с собой. Он кивнул. — Тогда у ворот встретимся, а оттуда вместе пойдем! И товарищ деловито потопал в сторону лестницы, отряхиваясь и шурша свободной пятерней в волосах. Чем-то он все же напоминал беспокойного птенца. Индржих шагнул было следом, но обернулся. Следовало закрыть окна — открыл, чтоб хоть какой-то свет попадал внутрь, пока один строчил отчет на полу, а второй лазал под стропилами, выглядывая качество работ и диктуя проблемы. Индржих поднялся на второй, верхний уровень чердака, и начал закрывать окна. Деревянные ставенки плотно захлопывались, не оставляя щелей, почти не пропуская холодного воздуха. Одно окно за другим чердак погружался в темноту. За монотонной, неторопливой работой, где его не отвлекали чужие голоса, вокруг снова заклубились тени. Они шептали, что с ветром в окна заглядывал март — светлый и щербатый, еще зябкий, но звеневший утренними птицами. Солнце пригревало снежные поляны, вступала в силу распутица, и дороги понемногу обращались в непроходимый кисель. Со снегом таяли оправдания, которыми прикрывался, избегая редких поездок в сторону владений Коловратов. Откуда он сбежал как последний трус. Следовало извиниться, пока не стало слишком поздно. Но сдерживал страх, что снова напортачит. А сколько еще раз его допустят близ себя, прежде чем отстранят? Как себя вести, что делать? Он не мог отправиться в путь, пока не нашел ответ. Встав у последнего окна близ лестницы, Индржих замер. Что-то в окружении потянуло в памяти, вызвало знакомое ощущение. Он ведь уже испытывал это все… Так же боялся, так же трясло от чувства вины. Прямо здесь, под крышей Большой башни, где ему отдали мешочек со сливами, а он в порыве, близком к безумию, решил вкусить и чужие губы. Но ведь потом, позже они не единожды снова разделяли поцелуи, и все было в порядке. Что изменилось? Что помогло? Держась за ставню, жмурясь навстречу теплу солнца, Индржих отчаянно пытался понять. Вспомнить. Разобраться. После долгих дней, когда он кружил, запутавшись в нитях мыслей, он словно бы ухватился за краешек ответа, и едва дышал, боясь потерять это ощущение. Повторение — вот что помогло. С каждым разом становилось легче. Он будто отогревал обмороженные пальцы у огня: сначала через боль, но позже млел от тепла. Значит, поможет встретиться и переспать. Еще раз и еще, пока боль не уйдет окончательно. Он должен заново привыкнуть к подобному, вот и все. От простоты открывшегося решения губы тронуло неверящей улыбкой, а в груди разлилась легкость. Наконец-то! Захлопнув последнее окно, урядник устремился вниз по лестнице. *** Собко задержался. Устав зябнуть у ворот, Индржих отправился первым, велев привратнику предупредить о товарища, как подойдет. Купальня в Буднянах пустовала. Пришел средь бела дня, да в Великий пост, когда на увеселения смотрели косо. Его впустила удивленная неожиданным визитом девушка — круглолицая, розовощекая, и с закатанными по локоть рукавами платья. Девичьи голоса — песни и смех, — звучали со второго этажа. — Водица-то горячая есть, как раз уборкой занимаемся, — тараторила она, прикрывая за гостем дверь и отряхивая передник. Из-за окна, перекрытого промасленной бумагой, сквозил свет. — Не помешает, что щетками скребем? — Нет, — Индржих стянул шаперон. — Главное, чтоб пара бадей нашлась, еще Собко подойдет. Чем у вас можно перекусить? — Хлебом? — девушка взялась за плащ, помогая его снять. — Свежий, Любушка только сегодня выпекла. И пива кувшин нальем. — Хорошо, — урядник отстранил чужие руки, потянувшиеся к поясу. — Сам разденусь. Банщица ускользнула за дверь. Индржих разоблачился до исподнего и прошел в основное помещение купальни — под ногами заскрипел холодный, сбитый комьями песок. В стылом воздухе клубился пар. Двое мальчишек-поденщиков лили горячую воду из ведер в бадью. Под наспех уложенной в нее тканью пузырился воздух. Розовощекая девица, встретившая урядника в дверях, наблюдала за мальчишками, держа в руках кувшин и две кружки. Еще одна девушка драила щеткой пустую бадью по соседству, забравшись в нее с ногами. — Вот всегда б так быстро оборачивались, — милосердно кивнула банщица помощникам. — Бочку заново наберите, еще одного гостя ждем! — Можно не торопиться, — Индржих взялся снимать рубаху и брэ. — Если мой товарищ коморнику опять на уши присел с объяснениями, то нескоро явится. Поймал краем глаза, как девушка одновременно одними лишь губами выговаривает помощникам: «быстро». Она поставила кувшин с парой кружек на табурет у бадьи, пока гость залезал в воду. — Травок вам досыпать? — медовым голосом поинтересовалась банщица и оперлась на стенки. — Всяких осталось: мята есть, шалфей, ромашка. — Мяту можно, — что ж, купаться так купаться, все равно товарищ обещал за все заплатить. Но прежде, чем девица отошла, дернуло спросить: — А шиповника цвет найдется? — Поищу! Тянуло снова погрузиться в прозрачный аромат. Вскочить на коня, отправиться в Жебрак. Повод бы нашел. Равно как и слова, которыми оправдал отсутствие. Например, не было бы ложью сказать, что растерялся от того, с какой легкостью его подчинили. Будто вышел голый с зубочисткой против копейщика на коне. Сразили без усилий. Потребуется не одна и не две ночи, чтобы не теряться от искусных прикосновений и самому встать наравне. Скорее всего, второй, третий, и даже четвертый раз все еще будет перехватывать дыхание. А будет ли Бартошу интересно играться с человеком, который не может связать и пары жестов для ответа? Все равно что мечнику выходить на ристалище против того, кто бьет единожды, а потом потерянно стоит, огребая удар за ударом. Ему самому бы, наверное, наскучило отвечать на подобный вызов… Вопреки беспокойству, тело расслаблялось в горячей воде. Глухо скребла щетина щетки. Банщица вернулась, удерживая в подоле передника горсть сухой травы и льняной сверток в руках. — Не нашлось шиповника, — покаялась девушка. — Но мята ароматная — словно вчера собрали! — Ну, сыпь мяту, — Индржих принял сверток и обнаружил внутри плотный ломоть ржаного хлеба. Тот оказался пресноватым, но вкусным. Без песка и шелухи, жевался хорошо, во рту оставалась пряная кислинка. — Может, вам спинку потереть? — банщица вытряхнула листья в бадью и оперлась ладонями на стенку. Индржих понял, к чему она повторила этот жест — так можно чуть подпереть локтями грудь, выпячивая ее под платьем, словно пару сдобных булок. — Ранехонько вы пришли, утрудились, наверное! А я мастерица плечи разминать или что пониже… Пару недель назад бы уверенно отказался. Телесная близость с незнакомкой давно не привлекала. И уж теперь, когда имелась постель, где его ждали, тем более следовало сказать «нет». Но чем больше раз переспит, тем будет легче — так ведь решил? Действительно ли нужно проходить через все именно с Бартошем? Рисковать, что рыцарь снова увидит всю боль и дрожь. К чему, если можно купить близость с человеком, которому все равно на его метания. Натренироваться, словно на чучеле перед настоящим боем. Удобно, просто и вряд ли сильно дорого… — Совсем ум потеряла? — девушка со щеткой повела плечами, расправляя спину, подняла лицо. Индржих узнал ее по странно инаким чертам — это была Злата. — Хочешь, чтоб нас всей купальней за блуд в Великий пост от причастия отлучили? Так-то сказала верно. Считалось дурным тоном, чтоб банщицы обслуживали подобным образом, надлежало приводить девушку с собой, а не уводить ее с рабочего места. Если в придорожных купальнях или городе покрупнее таким не брезговали, то вблизи от королевского замка, где хозяйничал строгий коморник, девушкам следовало вести себя осмотрительнее. Но, видимо, с посетителями в пост было совсем негусто, раз банщица решилась в присутствии товарки на такие предложения. — Златка, не тарахти, — насупилась девица. — Пан Кунеш заступится! Злата резко дернула рукой, в которой сжимала щетку. Индржиху показалось, что ей стоило немалых усилий не запустить вещью в собеседницу. — Вот перед ним хвостом и крути! — шикнула она. — Ты б хоть спросила, кто пришел! — И кто же к нам пришел? — заискивающе улыбнулась банщица, снова обернувшись к гостю. Но в этот раз в ее движениях сквозило беспокойство. — Как пана звать? Вовремя спросила — как раз дожевывал последний кусочек. Протянул тряпицу обратно: — Индржих из Скалицы, пана Йиржи слуга. Я просто вымыться явился. У меня при себе даже коморницкой печати нет… Лицо девушки вытянулось. Она приняла свернутую ткань, склонилась в поклоне и прежде, чем успел договорить, метнулась прочь. Хлопнула дверь. Лишь едкий аромат мяты, насыщавший пар, напоминал, что банщица вообще к нему подходила. Индржих вздохнул и налил пива. Что ж, его лишили даже возможности сделать выбор. Ну и пусть, он все равно казался неправильным. Не обещали ограничиваться друг другом, не давали никаких клятв, но все равно напоминало измену. Хотя что вообще могло ей считаться? Ведь переспал же он с Бартошем, хотя по-прежнему любил Яна. Чем не измена? По отношению к любому из них. Снова закручивало в мучительный водоворот, из которого не видел выхода. Индржих плеснул в лицо, изо всей силы обтер ладонями. Остановил их поверх глаз. Он так устал. Это было невыносимо. Едва решил, что распутался, разобрался хоть с чем-то, как вгрызалась новая мысль, тянувшая ко дну. — Ох, простите, я не хотела вас расстроить, — повинилась Злата. В ее голосе больше не слышалось той чопорности, с которой она обращалась к товарке. Голос звучал тоньше, выше. — Просто наслышана, как вы усердно служите и, ну… Хотите, кликну обратно? Или кого из тех, кто сегодня отдыхает. — Не надо. Она замолчала. Шуршание щетки не возобновлялось. Впрочем, Индржиху было не до этого. Замерев, закрыв ладонями лицо, он размышлял в темноте, в свежем запахе мяты, горчившей во рту. Он не мог — и не стал бы, — избавляться от любви к Яну, выжигать ее из себя. Но, равно как и кольцо, мог ее спрятать. Избегать. Ведь жил годы, усердно не думая о нем, избегая душевной боли, значит, и дальше сможет. Все равно что отложить в сторону побитый, не подлежащий починке гербовой щит — не выкидывать, но схоронить так, чтоб не попадался на глаза. Только так сможет идти дальше, из темноты, в которую добровольно себя заключил, к другой протянутой руке. А воспоминания никуда не денутся — ведь смог их вернуть, когда захотел. Если бы он только был жив… — С вами все хорошо? — разбило думы тихим женским голосом. — Я могу чем-нибудь помочь? Очнулся, поняв, что давно уже сидит, спрятав лицо в ладонях и не шевелясь, едва дыша. А девушка, судя по тишине, все это время за ним наблюдала. Что ж, ее право — должна следить, чтоб гостю не поплохело при купании. Индржих опустил руки в воду. Сощурился от неприятно яркого света, проникавшего из-за промасленной бумаги окон. Могла ли помочь? Нет, печальная истина заключалась в том, что… — Не можешь. — Помедлив, добавил пасмурно и сполз вдоль стенки, окунаясь целиком: — Никто не может. Он не мог довериться никому, даже исповеднику, не говоря о банщице. И потому только сам себя и мог из этой ямы вытащить. — Хотите, сыграем в игру? — от неожиданного предложения моргнул и перевел взгляд на девушку, сидящую в соседней, пустой бадье. Ее голос звучал беспечно, но чуть склоненная набок голова и немигающий взгляд напомнили Индржиху лекаря, который изучает хворого. — Я расскажу историю. Если с вами когда-то приключалось что-то из нее — вы пьете. Если не приключалось — пью я. — На пиво решила развести? — вздохнул Индржих, размышляя. Предложение звучало нелепо и в чем-то опасно — мало ли что захочет рассказать эта лиса. Впрочем, он всегда мог сыграть нечестно и не пить. Все лучше, чем дальше сидеть и сходить с ума. А так хоть время скоротает, пока Собко дожидается. — Ладно, давай уж. Девушка подвинулась ближе к краю своей бадьи, встала на колени, чтоб дотянуться до табурета с кружками и кувшином. Обтерла ладони о передник и налила во вторую, пустую кружку. — Однажды, не так далеко отсюда, — банщица села обратно, побалтывая густым напитком, — одну прекрасную молодую девушку обручили с не менее прекрасным молодым юношей. И покосилась на урядника. Тот приподнял бровь. — С вами такого не приключалось? — Ты хочешь, чтоб мы на каждую фразу пили? — осознал все коварство этой игры Индржих. Криво усмехнулся: — Не приключалось. — Ого! — вырвалось у Златы, и прозвучало искренне, от души. Кажется, он и впрямь удивил тем, что оказался бобылем. Девушка сделала крупный глоток и промокнула губы передником. — Но как-то суженый этой девушки, которого она нежно любила, ушел в Прагу, да там и пропал. Индржих кивнул было на ее кружку, но протянул ладонь, останавливая. Помедлил, размышляя. Три года назад он и впрямь… отправился в Прагу. И нельзя было сказать, что пропал, но… В каком-то смысле пропал. Ну и ему просто хотелось уже пить. Так что урядник уступил и припал губами к кружке. Пиво оказалось хорошим — пшеничным, свежим, едва ли не более вкусным, чем хлеб. — Девушка верно ждала, — Злата опустила взгляд. — Все говорили, что он погиб где-то там, сражаясь, но она верила, что однажды он вернется. Наверное, ей все-таки стоило говорить по одной короткой фразе. Индржих сдвинул брови, пытаясь понять, приключалось ли с ним подобное. Он… он ведь знал, что Ян не вернется. И все клятвы утеряли силу вместе с его смертью. Но с другой стороны — до сих пор носил кольцо с гербом. Так сильно ли отличался от девушки, которая ждала возлюбленного? Не дождавшись ответа, Злата сделала глоток и продолжила: — Ведь помните, что девушка молодая и красивая? Ее привечали другие юноши. Но она всем отказывала, ведь верила, что дождется любимого. И встречала все попытки сблизиться возмущением и отказом. Хмыкнув, Индржих допил пиво. Долил еще. — На третий год без вестей его, как положено, признали мертвым, а ее освободили от брачной клятвы, — Злата склонила голову набок. Голос звучал ровно, словно читала по книге. — Однако даже после этого она чувствовала себя виноватой, когда шла гулять с кем-то или задумывалась о браке с другим. Горячая вода, хмель, печаль — одурманивали. Послушно поднес кружку к губам и отхлебнул. — А потом девушке пришло письмо из Праги, — Злата уставилась ему в лицо горящими глазами, голос расцветило дурашливостью. — Суженый попросил у любимой грошей. Не хватало во-о-от столечко на доспех, чтоб в первых рядах на врагов скакать! — Да пошел он к чертям собачьим! — возмутился урядник, стукнув кружкой о табурет. Девушка прыснула. Смех звонко и громко отдавался от стенок пустой бадьи. — И доспех туда же пусть засунет! — Кто пить будет? — спросила банщица, отсмеявшись. Индржих кивнул ей. — Передай, чтоб ни гроша не отсылала. Это может быть лиходей из тех, кто ворует чужие имена с печатями, а потом написывает родственникам, мол, в плен попал. — Передам, обязательно. Еще чуть-чуть осталось, дослушаете? — Давай уж… — Девушка поняла, что суженый ее бросил. И ничего она ему не должна, ни по земному закону, ни по Божьему, — она тепло улыбалась. Свет, проходивший сквозь промасленную бумагу окон, наполнял глаза цвета лесного мха счастливым сиянием. — С тех самых пор она присматривает себе другого мужчину, и ни капельки себя виноватой не ощущает. Она все смотрела, а он не поднимал кружки. — Как ты поняла? — бесспорно, эта банщица была умна. Но настолько? Или чем-то себя выдал? — Что я не о задержке жалованья думаю. — Тогда б вы от девушки не отказывались, — улыбка отцвела. Девушка допила и поставила кружку на табурет. — К нам всякие люди ходят, пан. Кто помыться просит или рубаху зашить, кого приласкать надо, а кому раны почистить. Мы по-всякому помогать обучены. Вы, главное, скажите, развлекла я вас? Индржих молча взял кружку и приподнял ее. Отпил, глядя на Злату. Та удовлетворенно кивнула и снова взялась за щетку. Встала на ноги, покружилась, оглядывая бадью. Раздосадованно цокнула и склонилась обратно. Развлекла — нет, скорее, и впрямь помогла. Сам не сказал ни слова, но будто разделил часть тяготившего бремени через чужую историю, напомнившую, что не с ним одним такое приключилось. Что однажды всему суждено наладиться, хоть и не сразу. Под шуршание щетки Индржих стал обмываться остывающей водой. *** Ворота в замок были заперты. Всхрапывал конь. Индржих сжимал поводья замерзшими от долгой дороги пальцами и разглядывал стражника, взиравшего с привратной башни. Однако вместо лица под шапелем различал лишь смазанное пятно. — Кто? — донесся смутный голос. Его здесь не знали. Как и он только смутно узнавал это место — не Карлштейн, не Жебрак. Следовало представиться, но горло перехватило от холода, и вышел сдавленный сип. Не отпуская поводьев, Индржих завозился, пытаясь сдернуть капюшон. Неуклюжие пальцы отказывались подчиняться. Поверх перчатки на мизинце даже под ночным небом блестела золотистая звездочка. — Вас велели не пускать, — голос стражника окреп. — Езжайте прочь. Индржих воззрился на привратника, не веря своим ушам. Он должен был попасть внутрь! На встречу с хозяином крепости. — Я должен поговорить, — выдохнул почти беззвучно. — С вашим господином. Тени наводняли стены замка. — Пан, предупреждаю, езжайте прочь! Нам велели стрелять, если вы не послушаете! Невысказанное комом встало в горле. Индржих не знал, что делать. Бросаться на ворота, заклинать, чтоб открыли? Ругаться и проклинать? И в кого они собрались стрелять — в него, пиркштейнского гетмана? Всерьез?! Нет, нет, он не был пиркштейнским гетманом, и уже очень давно. Очертания замка перед ним не походили на Весели-над-Сазавой, это была другая крепость. Но точно так же, как годы назад, в него целились из арбалетов. Предупреждающе ныло правое колено. — Дайте сказать! — вырвалось на хрипе. Если бы выгнали — пусть, но что не давали даже увидеться… Словно в ответ на беззвучную мольбу, расслышал неуверенное шушуканье со стен. Среди безликих теней выступила одна повыше. — Говори, — прозвучало в тишине. Индржих обнаружил, что лишился дара речи. Он молчал — не от холода, а от растерянности. Извиниться? Объясниться? Солгать? Признаться? Обвинить? Мысли слились в многоголосый, оглушающий хор. Имя. Следовало начать с имени. Но как ни щурился, не различал лица говорящего. Где он находился? Это Пиркштейн? Или Нойметелы? Темнота скрывала очертания крепости, размывала лицо. Болели от холода колено и стиснутые на поводьях пальцы. Нахлынула, закружила муть, и урядник выплыл из сна. Замер, прислушиваясь к мерному храпу с соседних кроватей. Слабый свет от лампы разливался по потолку. Понял, что съежился в одном исподнем поверх матраса и сбившейся простыни. Опустил руку с кровати, нашарил одеяло и потянул обратно, обернулся в него с головой. Больше спать не тянуло. Уснув, он бы снова оказался перед запертыми воротами. Наяву понимал, что это глупо. Бартош бы так не поступил. Ведь точно бы не поступил, так ведь? Индржих покрутился с бока на бок, заворачиваясь потеплее. Понемногу отогревался, однако назойливые образы зудели почище комарья. Вот хоть бы до рассвета доспал, а там снова пропал в делах и обдумывал все понемногу. Но нет, пораньше свалился, теперь крутись. Когда в животе забурчало, не выдержал и поднялся. Оделся и ушел. *** На кухне жизнь теплилась даже в самый поздний час. Там хлопотал Хладко — любимейший слуга главного повара. Он и еще пара женщин с ночи готовили все к дневным трапезам. Служанки копошились у котла, откуда стойко пахло рыбой. Мужчина неторопливо толок что-то в ступе. Бочки и стеллажи занимали часть помещения — кухонным делам явно было тесно во временном пристанище при Большой башне. Из приоткрытого окна тянуло свежестью, перебивавшей жар очага. — Еще один полуночник, — радушно улыбнулся Хладко гостю. Его лысая голова поблескивала в свете огня под котлом. — С чем пожаловал? — Жрать охота, — честно признался Индржих. Дернул носом: из ступы тянуло сладким. — А что это ты толчешь? Поделишься? — Подливу к рыбе готовлю. Утром с панского стола сам уволоки, — мужчина качнул головой в сторону окна: — А поделиться я кашей богат. — Сойдет, спасибо, — благодарно склонил голову Индржих и отошел, куда указали. В небольшой котелок сгребли остатки ячменной каши с ужина. Холодная, слипшаяся, она не вызывала особого аппетита, так что урядник сколупнул комок в глиняную тарелку и поставил около огня, чтоб подогрелась. Служанки не обратили на него внимания — они следили за бульканьем и вылавливали шумовками куски рыбы, складывали их в глубокую миску. Из другой же миски, источающей уксусный запах, вынимали неотваренные кусочки и погружали их в воду. От очага Индржих углядел еще одного человека на кухне — он сидел за столом у стеллажей, понуро оперевшись лбом в ладонь. «Еще одним полуночником», как выразился Хладко, оказался Петр. И если его соседство с большим кувшином Индржиха не удивило, то вот несколько листов бумаги, на которых гетман что-то черкал угольком в свете чадящей сальной свечи, казалось странным. Обернув нагревшуюся миску с кашей рукавом, Индржих забрал ее от очага и пошел к столу. Попутно перехватил с разделочного ложку, изгвазданную в рыбьих внутренностях. — Можно с тобой рядом поесть? Петр глянул исподлобья и кивнул. Присев на скамью напротив, урядник принялся уплетать кашу. Солоновато-горький привкус рыбы ее сделал только лучше. Но свеча все еще казалась аппетитнее разварившихся зерен. — Сквалыга этот Хладко, — едва слышно буркнул Петр. От его дыхания, кувшина и кружки распространялся горький запах шнапса. Окутывал, будто облаком. Индржих перевел взгляд с миски на гетмана. — Сам смокву трет, а тебе объедки дал. Что-что он тер? Индржих сделал гигантский глоток, каша комом прошла по горлу. — Смокву? Ту, которую Бартош любит? — Он ее любит? — дернулись брови над мутными глазами. — А, точно, фиги его вшивые… Всмотревшись вблизи при слабом свете, Индржих понял, что гетман выглядит худо. Всклокоченный, несмотря на короткую стрижку, сонный, с одуревшим взглядом. — Ты чего не спишь? – понизил голос Индржих. — Считаю, сколько выплатить, — тяжко выдохнул Петр, обдав хмельным духом, и скосил взгляд обратно на бумагу, покрытую каракулями. — За дом, который Вите разнесли, на отпевание, возмещение за смерть на службе… В нагретый, пахучий воздух кухни будто повеяло холодком. Прошлый гетман покоился с миром, но дела наследные преследовали тех, кто остался жить, еще долгое время. Поразмыслив, Индржих осторожно произнес: — А что писарь? Занят сильно? — Велислав давно все посчитал, — верхняя губа приподнялась, обнажая зубы. — И недосчитал, погань. Как на Пасху вернется — зубы ему выну и вместо глаз вставлю. Про високосные года забыл, в которые Мартин тоже службу нес. И землю по старым урбариям смотрел, а сейчас там мерки иные. Нет уж, я сам посчитаю, и только тогда подпишу… Индржих смотрел на угольные следы, испещрявшие лист будто порезы. И молчал. Сколько нужно воли, чтобы самостоятельно взяться разбирать наследные дела лучшего друга, хотя за тебя все это могли сделать — он не мог представить. Не был уверен, что у него самого есть столько. — Иди к черту, — вдруг брякнул Петр, насупившись. — А? — Вижу, ты меня спать хочешь погнать, — ощерился гетман. — Как Хладко, да, Хладко? Залупа плешивая, — плюнул вполголоса, пока из-за стеллажей неслось «больше шнапса не дам». — Чего лыбишься? — Я-то тебя спать погоню? Я сам сюда пришел, потому что хочу забыть, что во сне видел. Каким лицемером мне надо быть, чтоб тебя спать отправить? — Да, прости, — Петр потянулся за кружкой, уведя взгляд. — Ты ж плохо спишь, из башки вылетело… Индржих ковырнул кашу ложкой и стал жевать еще один пресный, остывающий комок. Отпив, гетман поставил кружку рядом, но почти сразу чуть подвинул в сторону собеседника. — Запей эту дрянь, пока колом в горле не встала. Помнится, когда-то божился не пить с Петром. Но полуночная печаль затмевала голос разума. Разделить питье с человеком, чью боль он понимал, казалось правильным. Жидкость ожгла горло. — Крепкое же пойло, — поморщился урядник, отставляя кружку обратно. — Слушай, коль ты писарям не доверяешь, может, я помогу? Две головы лучше, чем одна. Считать, писать обучен, вместе справимся. — Спасибо, — Петр склонил кувшин над кружкой. — Но нет. Это… это моя ответственность, понимаешь? Я сам должен. Я виноват, мне и разгребать. — Виноват? — Индржих выпрямился. — Что Мартина подстрелили? Не дури. — Нет, не в этом, — пробормотал Петр. Однако поза — опущенные плечи, склоненная голова, — не подтверждала этих слов. — У меня других грехов порядком. — Да каких же? Ну, ходишь ты по бабам да пьешь в пост, так каждый третий грешен. За стеллажом служанки запели негромкую песню. Хладко на них заворчал, но без особого запала. Индржих не вслушивался. — Ну вот хоть что я на зятя донос подал. Маркета меня, наверное, видеть больше не захочет. — Перечеркнули твой донос и выкинули. Сам видел. Умолчал, что поспособствовал, но добивать и без того выглядевшего убитым гетмана не хотел. — Слава Богу, — вздохнул Петр. На миг его лицо прояснилось. — А что сестра? Ты ж там по делам шустришь, заезжал к ней? Настала очередь Индржиха отвести взгляд. — Пока нет, — потянулся за кружкой. — Как поедешь, передай, что извиняюсь. — Сам передай. — Хрен ты свинячий, Индро, — все так же печально откликнулся Петр. — Ну хоть скажи, как Вита уедет, я доеду извиниться… — Вита? А с ней почему свидеться не хочешь? — Потому, что у нее мужа убили! — с напором ответил гетман и смолк, когда голоса из-за стеллажа стихли. Индржих подождал, пока снова застучит пест в ступе и раздастся негромкая девичья песнь. Он склонился вперед: — А у тебя друга. Вам бы поговорить, помянуть… — Я все порчу, — Петр уставился в стол с такой яростью, что лишь каким-то чудом дерево не задымилось под его взглядом. — На Рождество приехал — зятя чуть не прибил. В Масопуст собирался, так едва велиславову писульку не подмахнул. К обеим приеду разговаривать — как пить дать, опять обосрусь прилюдно. Нетушки. Пока все не оформлю как положено, не покажусь… Чувства, звучавшие в голосе гетмана, отозвались настолько знакомо, что урядник на миг забыл, как дышать. Наверное, он бы так же выглядел со стороны, если б мог озвучить кошмары, одолевавшие почти как месяц. Страх напортачить, вина и тоска — все смешивалось в такую жгучую боль, что Индржих сначала сказал, а потом услышал, что говорит: — Ты ее любишь. Петр осекся и глянул округлившимися глазами, но Индржих испугался не меньше. В первую очередь кружки, замершей в руке мужчины. Она выглядела крайне увесистой. — Бартош сказал? — Нет. Мужчина выдохнул со свистом и возобновил движение руки — в несколько глотков опустошил кружку. Взялся за кувшин, перевернул над ней. Выплеснувшейся жидкости едва хватило, чтоб наполнить сосуд до половины. — Не в коморники тебя надо, а в палачи, — процедил Петр. — Под кожу лезешь. Индржих смолчал. Понимал, что чувствует собеседник. Ему бы тоже не понравилось, раскрой кто-нибудь его приязнь к пану по нескольким оброненным фразам. Вряд ли бы от этого человека хоть мокрое место осталось. — Люблю, — донеслось чуть слышно. — Всегда любил. Покосившись в ответ, урядник увидел, как погрустнело и смягчилось лицо гетмана. — Думал, пройдет, а не прошло. Даже когда за Мартина вышла, — он смотрел на пламя свечи, и огонек трепетал в его глазах. — Все чудится, словно он погиб, потому что мне Витка нравится. Будто намолил случайно себе в угоду. — Это не так. — Знаю… — Это не так, — с силой повторил Индржих. — Не вздумай за такое извиняться. Слов было недостаточно. Как ни произнеси, звучали пусто. Урядник встал со скамьи и пересел к собеседнику, осторожно положил руку на плечо. Мужчина не шелохнулся. — Я недолго вашу дружбу видел, но одно точно скажу — если б ты действительно его убить хотел, он бы в могиле давно оказался. А ты его правой рукой был. Уверен, ты не единожды его от смерти спасал, как и он тебя. Петр склонил голову, пряча лицо. — А что до Виты, — урядник облизнул губы, тщательно подбирая слова. — Вспомни Святое писание. Не зазорно помочь почившему брату или другу, взяв его жену под опеку. Никто в этом греха не увидит. Все поймут, почему ты о ней заботишься. — Порядочным человеком притвориться? — из слов сочилась желчь. — Ты и есть порядочный, — говорил от чистого сердца. За гетманом водилось много грехов. Гневливость, сквернословие в том числе. Но не мог вспомнить, чтоб его поступками руководили злой умысел или корысть. — У тебя глаза на жопе? — фыркнул Петр. — Не лепи, что с товарищем дружить и на его жену заглядываться — это порядочно. Я тот еще потаскун. Нечто сродни смеху подступало к горлу и вместе с тем пощипывало глаза. Скорее всего, виной тому был хмель, быстро завладевший им на пустой желудок. — То, что ты обоих любил, — связало язык, и пришлось еще раз обжечь рот шнапсом, чтоб договорить: — тебя плохим не делает. Произнести далось таким трудом, будто камней в рот набрал. Он бы никогда не сказал эти слова себе. Но даже сказанные другому, они наполняли сердце оглушающей легкостью. — Правда, что ли? — плечо под рукой поднялось и опустилось. — Правда, — Индржих с усилием ворочал онемевшим языком. С каждым словом говорилось все проще. — Вите сейчас непросто. И поддержать ее будет правильно. А как оба отгорюете, поговорите. Его сгребли коротким и сильным движением, притиснув к боку. И столь же резко ослабили хватку. Не отпустили. Индржих остался сидеть, неловко склонившись вбок под тяжелой рукой. — Со мной съездишь? — спросил тихонько гетман. — Если все по манде пойдет, так надеремся вместе. — Я зарекся с тобой пить. Голову потом хоть руби. — На ухо подсказывай, чтоб я не опростоволосился, и пить не придется, — руку Петр и не думал убирать. Продолжил еще тише, чем раньше: — Тут Йиржи людей в Горжовицы снаряжает, серебро продавать. Ты с нами едь, а на обратном пути в Скржипель заскочим. Добро? Урядник глянул в сторону окна, краем видимого из-за стеллажей. Светало. Служанки и повар копошились за разделочным столом — слышалось бульканье и позвякивание посуды. Где Скржипель — там и Жебрак. Не отвертеться, не притвориться, что по делам в другие места ездил. Либо заехать и поговорить, либо сознательно отказаться от встречи, и тогда объясниться будет еще тяжелее. Но устал оставаться вдали. И, кажется, нашел нужные ответы. Поддавшись пьяной надежде, объявшей душу, Индржих ответил: — Добро.