МОЛЧАНИЕ / Iosephus - Archippus / 19.03 - 20.03

Бартош никогда не любил Великий пост. Но хуже, чем в этом году, поста он припомнить не мог. И сильнее всего глодали не тишина, не священная скорбь и не отсутствие вкуса в еде, а одиночество. Потому Линхарта, въехавшего во двор Жебрака во главе небольшого отряда, он приветствовал самой искренней, счастливой улыбкой. И стиснул спешившегося юношу в объятьях. — А меня обнимете, пан Бартош? — рассмеялся Йозеф, подъезжая следом. — Я за ним приглядывал, как вы велели. Но мог бы и не присматривать, матушка у него строгая, аж жуть. — Обняться хочешь, так с коня спустись, я не пес с твоей ногой миловаться, — рыцарь отпустил оруженосца, шагнул к спрыгнувшему в дворовую грязь десятнику. Вопреки подтруниваниям, кучерявый молодец никогда не обнимался, как положено. Но ухватиться за локоть и коротко сшибиться плечом к плечу он всегда был горазд. — Как дорога прошла, в хлябях не утонули? — Почти, почти, — хмыкнул десятник. — Влтава уж вся в проталинах. — А еще мы от еретиков отбились! — воодушевленно добавил Линхарт, переминаясь рядом. Его глаза сияли. — Я одному так врезал, что он потом едва встал! — Неужто, — улыбнулся рыцарь. — Значит, если я против тебя на бой выйду, ты меня хорошенько ударить сможешь? — Вы что, пан Бартош, — надулся юнец. — Я вас так бить не стану. Йозеф ехидно прыснул, берясь за поводья своего коня, а рыцарю оставалось только возвести очи горе. — Чего смеешься, Йозеф, — стрельнул взглядом Линхарт. — Коль так смешно, отведи-ка Травинку в конюшню! — Слушаюсь и повинуюсь, — по-прежнему улыбаясь, отвесил шутливый поклон десятник. — Ну, иди ко мне, красавица, я тебе сенца дам… Двор заполнялся приехавшими с востока людьми и телегами. Кажется, их было меньше, чем уезжало на зиму. Кто-то, быть может, собирался приехать прямо к Пасхе. А может, решил остаться во владениях вдовы Перхты, соблюдавшей шаткий мир с мятежными панами. В любом случае, платить следовало лишь тем, кто явился на службу, и Бартоша это устраивало. — Покомандовал и хватит, — хлопнул Бартош оруженосца по плечу и отвел в сторону, к стене донжона. — Лучше расскажи, как дома зимовалось. — Ой, здорово! — воодушевленно воскликнул юноша. — Со старшим братом повидался, он к пани Перхте на службу перешел. Отцов доспех разрешил при себе оставить, и Травинку тоже. А матушка мне денег в дорогу дала с запасом и благословила при вас и при пане Бейдржихе служить. Сказала, у таких достойных господ я точно путь в жизни найду. Как бодро он тараторил, как блестели глаза. Одно удовольствие было любоваться мальчишкой, у которого вся жизнь впереди, и смотревшего в будущее жизнерадостно, с воодушевлением. Он словно видел себя — две дюжины лет назад, молодого и дерзкого. Разве что гораздо менее сведущего в латыни. — А вы, пан Бартош? Как зиму провели, что нового случилось? Что нового… Рыцарь помешкал, прежде чем ответить. — С сестрой Рождество отметил, — наконец произнес он. — Собеслав тебе подарок передал, скребницу для Травинки. Железную, сам у моего шурина в кузне сковал. — Ух ты! — Линхарт просиял. — На старой как раз вся щетина стерлась! Пан Бартош, а вы еще в Гостомице поедете? Я б его навестил. — Может, после Пасхи съезжу. Но ты Собеслава не застанешь, он с матерью в Тетин вернулся. — Эх… — пригорюнился оруженосец. — А в Карлштейн поедете? — Не собирался, — коротко ответил Бартош. Прежде, чем вздумали простодушно спросить «почему», поспешно добавил: — Расскажи-ка лучше, как дела с моими землями обстоят? Передали тебе подати? — Да что ж вы по больному-то, — скис Линхарт, смотря в землю. В его словах звенел стыд: — Письмо-то я привез, но не добился, чтоб с ваших земель деньги уплатили. Меня к пани на порог не пустили. Я пять раз к ней ездил. На Крещение взашей с пира вытолкали. — Ragazzo stupido, — рассмеялся Бартош, представив, как белобрысый юнец пытается выбить долги. — Я разве об этом просил? Твое дело было письмо привезти, а не Конопишту осаждать. Ты зачем сам к Перхте полез? Линхарт надулся и промолчал. Но рыцарю не требовался ответ. Он и так понимал — оруженосец пытался выслужиться и быть полезным. Не просто принеси-подай, а кем-то незаменимым, способным помочь даже с таким непосильным делом как взыскание многолетнего долга. И это осознание грело сердце. — Не переживай, — потрепал по плечу Бартош. — Научишься еще обращаться с богатыми вдовами. — Будто они там и сям валяются, — вяло отбил оруженосец. Но чуть выпрямился и уже не смотрел так виновато. — Или вы меня хотите обратно в Конопишту послать, чтоб я потренировался? — К Перхте тебя на пушечный выстрел не подпущу, — зарекся рыцарь. В голове созрела шальная мысль. — Нет, мы иначе поступим. Завтра, сразу после утренней службы, идешь со мной в обеденный зал, несешь все для письма. Буду учить общаться с женщинами.

***

В обеденном зале не бывало тихо. Доносился шум с кухни — плеск воды, переговоры слуг, стук ножей и толкушек. Общались стражники, зашедшие погреться со двора, возился на оленьей шкуре под бдительным присмотром кормилицы Бейдржих младший, вышивала в свете окна его мать. Еще здесь было теплее, чем в личных покоях. Бартош мог обогреть их жаровней, но никакими усилиями не создал бы такой же тихий, мирный говор, что разливался под потолком обеденного зала. Здесь не звенело в ушах, и это успокаивало. А теперь, когда рядом с ним сидел и тихонько читал вслух последнее письмо Линхарт, стало совсем хорошо. Лишь пованивало прогорклым жиром от стола, но, как ни просил, не смогли отскоблить дочиста, и Бартош сдался, спросив лишь постелить пару льняных полотен, переложенных травами. Они с Линхартом умостились неподалеку от пани Элишки, подбирающей шелковые нити для гобелена, причем юнец каждый раз занимал место между господином и девушкой. Пока Линхарт тихонько читал, рыцарь одной ладонью придерживал чистый лист бумаги, пальцами другой — крутил перо. — Ваше чутье не подвело, у меня есть одна забавная история из недавних про те места, — ровно, чисто звучал юный голос. — Крепостью в Нойметелах заведует Збраславский монастырь, а он сдался еретикам. Коморник давал клятву служить императору, а не предателям веры, так что письмо из Праги он порвал — тем лично мне хвалился. А позже бегал к отцу моей дорогой подруги Элишки за защитой. Краем глаза Бартош уловил мягкую улыбку на лице девушки. А может, то была лишь игра света. — Потому Нойметелы теперь при Коловратах. Некто Ян Прчек значится владельцем крепости, но его никто не видел. Думаю, он так и не доехал из Праги до своих новых владений, а быть может, и вовсе о них не знает. Как ошеломило получить первое письмо. С какой надеждой и трепетом всматривался в печать, разбирая герб отправителя — но вздохнул, поняв, что письмо из Либомышля. Так повторилось и со вторым. И с третьим. С каждым разом надежда плескала крыльями все тише, и к четвертому посланию, которое принес утром сынишка привратника, Бартош лишь мельком глянул на печать, прежде чем сломать ее. — Но полноте о сплетнях. Вы поделились, что тяжело переносите время Великого поста. И тем напомнили одного из моих любимых поэтов — маэстро Блистательного из небольшого городка под Флоренцией. Мое сердце трепещет от мысли, что вы ходили по одним и тем же улицам, что и человек, написавший… — Линхарт замялся. Осторожно прочитал: — Сонети дей меси. — Dio, — невольно поморщился Бартош. Изящный итальянский в устах юнца, знакомого с чешским и немецким, прозвучал подобно тупому топору, ударившему о дубовую чурку. Рыцарь заглянул в письмо. Почерк писца, служившему пани Маркеты из Либомышля, стал знаком так же хорошо, как поля шахматной доски. Строки лежали ровно и чисто, не мельчили, не сжимались к концу листа — писец поднаторел в ведении переписок. Найти нужное место не составило труда. — Sonetti dei mesi. Продолжай. — Месяц март он восхваляет как лучшее время для рыбалки, а также поминает строгость церковных обычаев весьма суровым словом. Думаю, ему тоже было в тягость это скорбное время. Однажды я зачитаю вам его сочинения, а вы любезно поправите произношение. А затем расскажете, какие стихи нравятся вам самому, — здесь голос Линхарта зазвучал немного скомканно. Хоть пани и не позволяла себе вольностей, но все же юнец смущался ее заигрывающего тона, проступавшего сквозь строки, как ни старался он читать невозмутимо. — Возможно, я бы могла поискать книгу-другую из тех, которые вам милы. От ее писем Бартош забывался, словно от легкой музыки. Изначально он вступил в переписку, чтобы поскорее выстроить дружеские отношения и ненавязчиво добыть сведения, но обнаружил, что ему приятно вести с ней беседу. Так же приятно, как слушать птичий щебет — бессмысленный, но звонкий. — Мужайтесь, мой милый друг. Ваш господин пригласил меня на пасхальный турнир в своих владениях, — Линхарт оживился, распрямился, вперившись взглядом в строки. — Вы же примете в нем участие? Я все не могу забыть, как искусно вы орудовали мечом на ристалище в Горжовице. Турнир обязательно развеет вашу тоску. Перо переломилось в пальцах. Спохватившись, Бартош поднес его к глазам, рассматривая стержень. Просто согнулся или сломался, так, что чернила протекут и запачкают пальцы? В сумраке не различить. Бросил осторожный взгляд вбок, через чтеца, на жену господина. Ее золотистые волосы светились, а пальцы неторопливо вели иглу с золотой нить через гобелен. Она вышивала герб Коловратов и мурлыкала едва слышную мелодию. Отвлекать ее, расслабленную, пребывавшую в мире с собой, не хотелось. — Писано рукой писца пани Маркеты из Либомышля… Ну, это вы знаете, — закончил чтец и перевел взгляд на господина. — Я бы написал ей в ответ что-нибудь про турниры… Что это вы выглядываете? — Перо согнул, — рассеянно пояснил рыцарь и глянул в другую сторону — на соседнее открытое окно, где стекла источали холод и рассеянный свет. Там кривился от усердия, вырезая из деревяшки игральную кость, оруженосец Бейдржиха. Видимо, прошлый его набор костей господин все-таки выкинул, как и грозился. — Давайте я посмотрю. Только попрошу пани Элишку чуть-чуть подвинуться… — Не тронь женщину, которая вышивает, — Бартош поднялся со скамьи и выбрался из-за стола. — Тут не одно окно. Он сделал несколько шагов к оруженосцу Бейдржиха. Тот покосился на рыцаря. Но Бартош лишь повел головой и подставил перо под свет, рассматривая стержень. Юноша успокоенно обмяк на скамье, снова погрузившись в резьбу. Нет, не сломалось… Но пора подыскать новое. Не впервые по пальцам, занесенным над пустым листом, пробегала дрожь, и каждый раз страдало писчее перо. Оно было на грани. Краем глаза Бартош уловил ловкое движение — оруженосец спрятал ножичек в рукаве, а кость загнал в ладонь и прижал к стоявшей рядом кружке. Затем понял, что различает в шуме, насыщавшем тепло зала, особый ритм шагов. А в следующий миг увидел, как в зал влетает пан Бейдржих. — Обыскался, — цыкнул он, приближаясь к вытянувшемуся по струнке оруженосцу. В руке пан комкал лист бумаги. — Седлай коня! — На прогулку? — юноша выскользнул из-за стола. Кружка осталась на столе, но в сжавшемся кулаке скрылась недоделанная кость. — На боевой выезд. И своего тоже. Быстро! — оруженосца будто ветром сдуло. Бартош уловил, как стихли голоса в зале — лишь оживленно лепетал ребенок, да вжикали затачиваемые ножи из кухни. К рыцарю пан обратился не с пренебрежением, скорее пасмурно: — День добрый, пан Бартош. Собирайте людей, какие есть, мы выезжаем. — Против кого? — тихо осведомился Бартош. — Берем луки, копья, ручницы? Или на осаду? Ядовито-зеленые глаза сверкнули, Бейдржих сделал глубокий вдох, прежде чем раздраженно ответить: — Какие-то селюки обосновались у дороги на Пльзень и грабят проезжих. Карлштейнский гетман написал об этом из Горжовице, куда его отряд отступил после сражения. Он выразил удивление, что я позволил такому беззаконию твориться в округе. Бартошу одновременно поплохело и стало весело от мысли, в каких выражениях брат мог написать пану из Коловрат о произошедшем. Неудивительно, что они задели юного пана. — Я намерен это исправить, — резко добавил Бейдржих. — Так что не медлите, мы должны успеть к вечерне. Он дернулся, чтобы развернуться, но перед этим его взгляд замер на чем-то за спиной Бартоша. Заледеневшее лицо юноши смягчилось. Но мимолетная мягкость исчезла, как только он развернулся на пятках и стремительно отправился обратно за дверь. Стоило Бейдржиху уйти, как молчание снова наполнилось звуками: поползли шепотки среди слуг, с тяжелым вздохом поднялась пара стражников, замершим на скамьях подобно зайцам. Бартош обернулся и за своей спиной — там, куда смотрел пан, — увидел не до конца вышитое знамя Коловратов. Его зачем-то положили на стол. А Линхарт отсел туда, где раньше находился его господин, перед ним лежал чистый лист. Письмо, наверное, спряталось как раз под знамя. Элишка, мгновения назад мурлыкавшая себе под нос, смотрела на Бартоша. Рыцарь удивился восковой бледности, проступившей на ее лице. — Проследите, чтобы господин вернулся в добром здравии. И благостном нраве, — негромко велела пани, особенно выделив голосом последние слова. — Бог вам в помощь. Бартош молча склонил голову. Перевел взгляд на Линхарта — тот сидел так прямо, будто палку проглотил. — Отнеси письмо и готовь коней, — велел он и, отложив помятое перо на стол, поспешил вслед за паном.

***

Выступили еще до обеда. По правую и левую руку раскинулись размежеванные поля, и по ним носился буйный мартовский ветер, горько пахнущий прелой корой. Солнечные искры играли на шлемах. Рыхлый снег журчал ручьями. Черная проталина дороги вела к деревушке, и за ней возвышались, будто привратницы, две лесистые кручи. Немногочисленный отряд, набранный из всех, кого можно — замковой стражи, бойцов Бейдржиха, частично вернувшихся с зимовки людей Бартоша, — помалкивал, но в этом молчании рыцарь слышал неодобрение. Сорваться по слякоти, без ясного плана и слаженности меж набранными в спешке людьми грозило проблемами. Но Бартош стал свидетелем, как пан ответил единственному человеку, имевшему право воспротивиться — пожилому замковому гетману, мейстеру Ландфриду. Он не понял немецкой фразы, которую мейстер сказал пану, равно как не распознал ни единого слова из ответа Бейдржиха. Лучше, чем слова, понял тон. Тяжело вздохнул и распределил людей на три группы, каждая из которых знала своих товарищей. Сам же поехал рядом с паном с его молчаливого дозволения. Оруженосец охотно потеснился и ехал позади, бок о бок с Линхартом, которому тоже хватило ума помалкивать. Тревога позвякивала вместе с конской сбруей. То и дело мысли сползали на то, как там брат. Безусловно, жив, раз нашел силы написать. Но здоров ли? Сильно ли потрепали тех, с кем ехал? Кого-то из служивших в Карлштейне Бартош знал давно, с кем-то познакомился во время осады. Беспокойно было за всех. — Скажите, пан Бейдржих, — осторожно начал рыцарь, когда переезжали через мосток над бурным, мутным потоком. — Известно ли, где ожидать бой? — Карлштейнские миновали Черновице. Где-то после нее. — Противники были конные, пешие? С каким оружием? — Коли б я знал, то рассказал бы. Явственная злость, сочившаяся из отрывистых слов, заставила рыцаря смолкнуть. Это ж насколько его задело письмо Петра, если он до сих пор так себя вел? Но как бы ни щерился Бейдржих, безопасность Бартош ставил выше угодливости. И потому спросил: — Я могу увидеть письмо? — Нет, не можете, — в его голосе звенела обида. На гетмана, на разбойников… Кажется, даже на себя, сорвавшегося прочь из замка без должной подготовки. Как же сложно обращаться с обиженным юнцом, не имея возможности его выпороть или отправить чистить кольчугу, чтоб голова тоже прочистилась. Бартош проводил взглядом колючую изгородь малинника, отделявшую одно поле от другого. Прислушался к фырканью лошадей, влажному чавканью копыт. Вдохнул холодный воздух, пахнущий грязью и навозом. Заговорил, понизив голос так, что даже не был уверен, слышит ли его Бейдржих, не говоря о тех, кто ехал позади: — Не сочтите за неуважение, но я, как командир, должен знать все, что касается возможного боя. Чем больше я знаю, тем меньше пострадают ваши люди. Пожалуйста, перескажите содержимое письма, либо покажите его мне. Сначала почудилось, что Бейдржих все-таки не услышал. Они проехали еще одну межу, поросшую тутовником, и тогда пан зашевелился. Взялся за кошель на поясе и выудил оттуда свернутое в трубочку послание, протянул спутнику. Разворачивая, Бартош понял, что бумагу успели смять в кулаке. В последний месяц ему успели стать знакомы линии сгиба посередине листа. Но содержание… Он прочитал письмо трижды, всякий раз останавливался на печати, подвязанной к низу. Глаза не обманывали, действительно печать Петра. — Что скажете? — в голосе мешались яд, обида и, кажется, немного слез. — Достаточно ли гетман поведал в этом письме? — Маловато, — честно признал Бартош, передав письмо обратно. — Я больше удивлен его учтивостью. — «Учтивостью»? — едва ли не по буквам повторил юноша, пихнув бумагу в кошель. — Он не оскорбил вас ни единым словом. Лишь огорчился, что наткнулся на разбойников в ваших владениях. С присущей ему прямотой, но без единого ругательства. А сквернословить он горазд. — Говорите так, будто хорошо его знаете. — Он мой брат. Бейдржих повернулся в седле и смерил спутника потрясенным взглядом. Сел прямо, буркнул: — Никогда бы не поверил, что автор этих строк вам родня. Смешок, родившийся на губах, затух, когда Бартош вспомнил, кто в последний раз говорил подобное. Мимолетное сходство между рыжеволосым юнцом и мужчиной со спокойным, чуть опасливым взглядом темно-синих глаз, мелькнуло и пропало. — Я обговорю план с десятниками, — Бартош потянул за поводья, поворачивая коня. — Вернусь к вам, как проедем Черновице.

***

После деревни поля сменились зарослями, а дорога пошла вверх, меж холмов. Приметили дым по левую руку — тощая струйка догорающего пожарища. Вскоре попались первые признаки прошедшего нападения — засевшие в древесных стволах арбалетные болты, помятый и окровавленный снег. Бартош слышал позвякивание за спиной: бойцы брали в руки копья, утягивали ремни щитов. На месте побоища отряд остановился, и небольшой осмотр дал понимание, куда отступили с дороги — влево, как раз в сторону дыма. — Прошли позавчера вечером или ночью, — отметил Бейдржих, когда они углубились в лес. Снег влажно хрустел под копытами. — Захватили тяжелую телегу, отволокли с дороги конские туши… Вон туда. Глыбы, казавшиеся издалека камнями, обернулись несколькими лошадьми. Они лежали неподвижно, вокруг каждой образовалась кровавая проталина до земли. Часть то ли объели волки, то ли обрезали люди — издалека не сказать. Неестественно громко звучали трели птиц. — А утром прошел еще один отряд, — юноша склонился, вперившись взглядом в тропу, уводившую в лесную чащу. — Я бы сказал, до зари, следы не заплыли… Злоба и яд ушли, их сменил охотничий азарт. Пан читал следы, они его развлекали и отвлекали. И отлично — меньше всего Бартош хотел угождать обиженному мальчишке. Он вслушивался в поскрипывание ветвей, чириканье и размышлял. Разбойники, кем бы они ни были, отступили от дороги, прихватив с собой груженую телегу. А меньше суток спустя за ними последовал еще один отряд. Их отставшие товарищи? Соперники? Преследователи? Грязный бело-красный ваффенрок едва виднелся за ветвями поваленного дуба. Бартош заметил его, только потому что караульный сам вышел навстречу. Мысленно чертыхнулся — будь это не королевский слуга, а враг, могло бы не поздоровиться. Но Бейдржих уткнулся в снег, а ему самому на зрение полагаться не следовало. Следовало пустить вперед кого-то более глазастого. — День добрый, панове! — с широкой улыбкой окликнул мужчина в ваффенроке. — Вы немного заплутали. Дорога на Пльзень в той стороне. — Мы ищем лиходеев, которые бесчинствуют в моих землях, — холодно отозвался пан из Коловрат, выпрямившись в седле. — Так что не смей мешать и назовись немедленно. — Левко, слуга гетмана карлштейнского, — бодро ответил мужчина. — Ваши земли, говорите? Это вам, получается, письмо писали? — Что тут происходит? — пропустил вопрос мимо ушей Бейдржих. Его голос стал совсем ледяным. Видимо, его оскорбила неспособность караульного распознать герб Коловратов, отчетливо видневшийся на лошадиной попоне, ваффенроках, щитах. — Простите, пан, сам толком не ведаю, незадолго до вас приехал, — пожал плечами боец. — Но там уже безопасно. Коль вам так любопытно, и владения ваши, можете проехать… Конь под паничем дернулся и взвизгнул, сорвавшись с места — слишком болезненно укололи шпорами. Так же болезненно, как юнца укололо снисходительное дозволение. Мужчина вовремя приник к бурелому, уйдя с дороги скакуна. В шушуканье за спиной Бартош различил облегчение. Не понадобилось ни с кем сражаться, за них со всеми разобрались. Можно развернуться и ехать обратно в замок, быть может, успеют до ужина угоститься остатками еще теплого обеда. Вот пан пусть договорит со всеми, с кем нужно, и поедут… Вот только пресловутого пана следовало догнать и сдержать, пока его задетая гордость не наворотила дел. Бартош догадывался, почему спесивый юнец так взвинчен. Паничу указали, что в его землях творятся безобразия, но не дали самому с этим разделаться. И теперь он выглядел как дважды дурак — допустивший разбой и заленившийся его устранить. Так недолго и в тяжбу за ущерб попасть. Рыцарь пригнулся к лошадиной шее и без промедления поскакал за Бейдржихом. Совсем скоро он вместе с отрядом выехал на поляну, и нюх отшибло плотной, едкой гарью. Посреди поляны располагался ров — он кольцом окружил останки круглого каменного укрепления на возвышении. Именно от него, из провалившихся крыши и перекрытий, исходил дым. Несколько дворов, лепившихся друг к другу в отдалении от укрепления, выглядели целыми. В стороне от них стоял походный лагерь под королевскими знаменами. На костровище закипал котел. Несколько человек вокруг костра разглядывали пана Бейдржиха, подъехавшего к ним. Еще несколько раскапывали холодную землю, раздевшись до исподнего, и от них валил пар. Бартош не стал вглядываться в то, что они собирались закапывать. — Встаем на отдых, пока мы с паном разберемся, что к чему, — распорядился рыцарь, обернувшись. — Линхарт, оставайся с Йозефом. И, во имя всего святого, не приближайся лишний раз к пану Бейдржиху. — Не буду, — коротко откликнулся юноша. — И так вижу, что он меня без горчицы съест. Под мрачные смешки Бартош отъехал к костру, откуда звучали резкие фразы панича, пытавшегося чего-то добиться от развалившихся у костра бойцов. Некоторых из них Бартош смутно узнавал. — Где ваш гетман? — допытывался Бейдржих. — Есть здесь хоть один пан? — Нема, — лениво отвечал ему пожилой, чернявый мужичок у костра и махал рукой на дома: — Коль охота баять, тудой жалуйте. — А на чешском кто говорит? Oder auf Deutsch? — будто провели пальцем по натянутой тетиве. Один у костра прыснул — все же имея вежливость прикрыть рот и притвориться, будто раскашлялся. — Пан Бейдржих, — окликнул рыцарь, останавливая коня рядом. Вблизи увидел, как зол пан — аж побелел, сверкая глазами. Но, к сожалению, из-за злости он выглядел еще моложе, чем был, голос звучал тоньше. Неудивительно, что люди у костра не оказывали ему желаемого почтения. И Бартош боялся того, к чему это могло привести. — Позвольте мне все разузнать. Бейдржих перевел на него колючий взгляд. С присвистом выдохнул. — Дозволяю, — бросил он. — Выясните, с чего бургграф взялся жечь укрепления на моей земле. Да поскорее, пока я не пропитался насквозь этой вонью. Он поворотил коня и отъехал прочь — к своему отряду, разминавшему ноги по истоптанному снегу и поившему лошадей. Только теперь Бартоша наконец отпустило напряжение — как перед готовой разразиться бурей. Вдохнул полной грудью. Вместо вони, о которой говорил Бейдржих, ощутил аппетитный запах варящегося мяса. Наверное, для набожного пана он мерещился мерзким соблазном во время Великого поста. — Во чваня, — фыркнул мужичок, и люди вокруг разразились уже нескрываемым — хоть и тихим, — смехом. Как бы ни хотел Бартош с ним согласиться, но все же недалеко отъехал его господин. — Где вы моего брата потеряли, Есько? — выудил он из памяти имя, принадлежавшее одному из знакомых лиц. — Ранили его, пан Бартош. Не сильно, так, копьем в гузно ткнули. Жить будет, но сюда б не доскакал. Ругался на чем свет стоит. — В этом весь Петр, — с облегчением улыбнулся Бартош. Раз хватало сил на ругань, значит, не настолько страшна рана. — Вы сюда за него мстить явились? — Нет, мы… — мужчина уткнулся взглядом в котел. Там побулькивали и всплывали ленивым хороводом кусочки мяса — скорее всего, конины. — Пан Бартош, мы вас знаем, но уж простите, болтать не велено. У старшого все узнайте, вон, где вам Пшемысл указал. Как любопытно. Хоть люди и смотрели дружелюбно, но ни один не пытался вылезти вперед и в красках живописать произошедшее, выслужившись перед панами. Как воды в рот набрали. Донельзя странно для вояк, успешно разоривших разбойничье логово. Не знай он некоторых в лицо, первым бы делом на них подумал. — Так и сделаю, — вздохнул Бартош. С другой стороны, Есько верно сказал. С кого спрашивать, как не с человека, который всем руководил? Не удержался, сделал еще один глубокий вдох носом. Чуть не сомлел от сытного, манящего запаха. — Доброй вам трапезы. Божьей милостью, свидимся еще. — И вам ангела в дорогу! Потянул коня за поводья, прочь от костровища. Хорошо же им служилось при Карлштейне — там-то каноники разрешали, выходит, обедать мясом в постное время. Разумеется, только в боевой выезд, но вот Бейдржих бы за такое позволение замковому священнику, наверное, голову откусил. Крайний из дворов, куда его направили от костровища, сторожили трое во всеоружии: в шлемах и бригантинах, с мечами и щитами, а один — с копьем. Они стояли у дверей в дом и цепко наблюдали за приближающимся рыцарем. Заехав во двор, за плетнем Бартош краем глаза приметил телегу. Самую обычную, если не считать следов пламени, сглодавшего часть бортов. Она была пуста. А ставни дома — накрепко закрыты. — День добрый. Я Бартош из Драгониц, слуга пана Бейдржиха из Коловрат, который владеет этими землями, — он спешился и накинул поводья на штырь покосившегося плетня. — По его воле я хочу поговорить с вашим старшим. — Ждите, — велел один из сторожей. Пока прочие стояли, не сводя глаз с чужака, он отошел в сторону, к закрытым ставням, и постучал в них: — Пан урядник, к вам гетман от Коловратов! Урядник?.. Засвербевшему чувству Бартош не мог дать названия. Не мог даже вдохнуть поглубже, ведь тогда вывернуло бы наизнанку — сменился ветер, пошел оттуда, где копали. Замутило. Приложил ладонь к носу, пытаясь отгородиться от запаха. От кожи на внутренней стороне латной перчатки исходил терпкий, кисловато-горький душок, но даже он был лучше, чем то, что рыцарь учуял в воздухе. Окно не открылось, но, видимо, изнутри раздался вопрос, потому что караульный склонил голову в шлеме к щели между ставнями и добавил: — Назвался Бартошем из Драгониц, — снова замолчал, напряженно хмурясь. — Проходите, пан, вас ждут. Люди отодвинулись, но рыцарь помедлил. Искушение развернуться и отправить вместо себя Бейдржиха встало в полный рост. К чему он сам взялся всех опрашивать, чего забоялся? Что пан получит еще одну порцию унижения и вызверится, как вернется в замок? Так черт бы с ним, пускай… Перед внутренним взором встали молящие светло-голубые глаза на побледневшем лице. Бейдржих не стал бы срываться на тех, кто мог дать отпор, точно не на чужом слуге. Он бы скорее отыскал у оруженосца игральные кости, углядел яичную скорлупу в бороде повара или нашел припрятанные стихи на немецком — «миннезингеровскую похабщину», — да вывалил бы их прямо на службе, как воплощенный грех. Нет, если выбирать, кто именно сегодня получит удар по самолюбию, лучше выбрать себя. Да и оставалась надежда, что из всех слуг коморника он встретит не того, которого видел последний раз тридцать один день назад. Эти мысли пронеслись во мгновение ока, выразившись лишь коротким колебанием перед тем, как Бартош зашагал к распахнутой двери. Он переступил порог, окунувшись в затхлую темноту, и звуки за спиной отрезало — затворили так быстро, будто кинули кусок мяса в псарню. Из дверного проема по левую руку исходил слабый свет. Бартош пошел на него. Обычный деревенский дом: очаг, широкие скамьи, стол… А у стола расположился большой, окованный железом сундук, распахнутый настежь. На столе же лежали горки из серебряных слитков. Понимание, что произошло, сложилось одной короткой вспышкой. Источником света служила свеча на сале. Из-за плотно закрытых ставней проникали слабейшие лучи света, и их как раз хватало, чтобы различать силуэт у окна. Слабая надежда, что урядником окажется кто-то еще — Ванко, Собко или другой подчиненный Йиржи, — умерла мгновенно. Конечно, кого бы еще отправили выжигать осиное гнездо, как не бывшего гетмана? Сделав вдох, Бартош понял, что в затхлость воздуха основной вклад внесла не свеча. Все то, что нес ветер от сожженной крепости и будущих могил, исходило от запершегося здесь человека, безмолвно свидетельствуя, что он, как всегда, находился в самой гуще событий. Во время пребывания в осаде от него несло и похуже, но там хоть успел привыкнуть. Когда заходил со свежего воздуха, мутило. — Привет, Бартош, — Индржих отступил от закрытого окна. Он оправил стоявший колом ваффенрок поверх кошеля на поясе. — Пан Бейдржих не с тобой? Его голос звучал устало и… тепло? Нет, верно, померещилось. Скорее то была настороженность. — Нет. Он передал мне полномочия все разузнать, — рыцарь выбрал смотреть на стол. — Если я все верно понял, отряд Петра вез серебро, и его отбили. А вас послали следом, чтобы как можно скорее все вернуть. — Почти верно, — совсем призрачный, но смех. — Я ехал вместе с твоим братом. Мы отправили пострадавших в Горжовице… Петра тоже. Можешь не волноваться, его едва поцарапали. К Пасхе в седле будет. Не удержавшись, рыцарь все же взглянул на собеседника. Тот говорил с таким участием, будто ему было действительно не безразлично. Но Бартош сдержал язык за зубами, вместо этого сухо спросил: — Что передать пану Бейдржиху? Он недоволен, что люди бургграфа жгут его крепости. — Скажи, я договорился с владельцем, — лицо тонуло в сумраке, однако в словах слышалась непоколебимая уверенность. — Это священник в Черновице. Я к нему заехал и поболтал перед тем, как сюда отправиться. Он бумагу подписал, что против нашего суда идти не будет, и все расходы на восстановление берет на себя. Бартош легко мог представить, как прошел тот разговор. Хватило бы всего одного короткого вопроса — не покровительствует ли он случаем шайке, которая грабит королевских людей, ведь терпит же на своей земле, — чтобы подписать такое. Индржих умел убеждать, когда надо. — Можешь еще передать мою устную признательность за то, что он тоже быстро приехал. Коль попросит — письменную пришлю, коморницкой печатью заверю, — усмехнулся урядник. — Хотя, честно скажу, хорошо, что вы не поспели. Я бы не хотел, чтоб ты об этот сброд марался. Грязно они дрались, очень. Снова эта невозможная забота в голосе. Складывалась картина, в которую не выходило поверить. И самым правильным было развернуться и бежать отсюда как можно скорее — от вони и от низкого, хрипловатого голоса, — но внутри что-то потянуло и надломилось. — Ты и правда обо мне волнуешься? — тихо поинтересовался рыцарь. — Да, — ответили без малейшего промедления. Скрипнуло — сами собой сжались кулаки. Сощурившись, Бартош сделал три шага вперед, сближаясь с собеседником на расстояние удара. — Раз так, то дал бы знать о себе после того, как со мной переспал, — начал еще тише, — Тебя хоть иногда посещала мысль, каково было мне, когда любовник сбежал из постели и пропал? — Позволь… Бартош шикнул и поднял палец. — Я столько всего передумал, — еще тише, чем раньше, прошипел он. — Что я тебя разочаровал. Что ты больше не хочешь иметь со мной дела. Что до сих пор видишь только одного мужчину, а я его подмена. Или просто устал от всего. Едва ли половина мыслей, глодавших его весь Великий пост, прозвучали вслух. Слова лились, будто чернила, отравляя, распаляя еще сильнее. И, видит Господь, он старался говорить вежливо. — А месяц спустя, ты говоришь, что обо мне волнуешься. Merda, я думал, скорее увижу второе пришествие! И самое безумное: ты в это веришь, — Бартош не сдержал короткого, исступленного смешка. — Для тебя нормально исчезнуть, а затем снова объявиться, будто ничего не случилось! — Нет, не нормально, — столь же тихо, но твердо вставил Индржих. К его чести, он выслушал, не дрогнув. Что ни капли его не извиняло, конечно же. — Но я могу объясниться. — Попробуй. Лицо Индржиха посуровело: он нахмурился, сжал губы. Сделал глубокий, тихий вдох и начал очень осторожно, явно взвешивая каждое слово: — Я долго ни с кем не был. Меня ошарашило. Бартош невольно фыркнул от столь неуклюжей лести. Или истинной оценки душевного состояния? Он не мог рассудить. — Потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Я тоже многое обдумал. И ни на миг не допускал мысли тебя оставить. — Но ты пропал. — Я собирался приехать после Пльзеня. — Ты мог бы хотя бы написать! Уверен, не столкнись мы здесь… — Я хотел встретиться лицом к лицу, — повысил голос собеседник. Не сильно, так, чтобы вернуться к громкости изначальной беседы. — И сказать все лично, а не в письме. Мало ли, кому бы оно попало в руки. Бартош склонил голову набок и сощурился, безмолвно предлагая продолжить. — Я не устал. И ты — не подмена, — темнота милосердно скрывала синеву глаз, но не могла приглушить глубину голоса. Тихого, полного тепла и искренности. — Теперь я точно могу сказать, что люблю тебя. Прости, что упустил время, но мне нужно было понять… Тепло стало удушающим, а вонь, стоявшая в затхлом воздухе — невыносимой. Бартош обнаружил, что Индржих отдалился. Точнее, нет, это он сам сделал шаг назад — непроизвольно, даже не подумав об этом. Говорящий запнулся на полуслове, глядя, как от него отступили. Немой вопрос замер на лице. — Такого я наслушался, — наконец совладал с голосом Бартош. — Но впервые — от человека, которого видел трижды за последние полгода. И ни один из тех, от кого слышал, не остался рядом. Эти слова звучали как проклятье. — Но это правда, — качнулся следом, но не сдвинулся с места урядник. — Ты меня дослушаешь? Что бы он ни сказал, уже сказанное застряло в ушах оглушающим звоном и мешало мыслить трезво. Но остался последний вопрос. Ответ на него был куда важнее, чем какие-либо признания. — Слова гроша ломаного не стоят. Твои поступки — вот что важно, — мягко произнес Бартош. Выплеснутая горечь оседала в горле ржавчиной. Голос начинал подводить. — Требовалось время подумать? Пускай. Но почему за весь Великий пост ты не нашел ни часа, чтобы прислать весточку? Так я хотя бы понял, что тебе не противен. Индржих вскинул голову, шевельнул губами. Не раздалось ни звука. И урядник бессильно повел головой, потупился. — Прости. Не мужчина, но воплощенный кошмар. Он мог улыбаться так нежно, что не выходило отвести глаз. А порой походил на зверя, от которого боязно отвернуться. Приходил в покои, затем исчезал, оставляя за собой хаос разбитых мыслей. И сейчас, слыша искреннее раскаяние в коротком слове, Бартош с ужасом понял, что еще немного — и простит. Вопреки всей злости и нежеланию, чтобы его вот так оставляли одного, в безвестности. Просто потому что власть, которую над ним имели, была сильнее разума. И это пугало больше, чем что-либо в жизни. Он сделал шаг прочь и еще один. Торопливо, чтобы, не дай Бог, не бросились вдогонку, сбежал от человека, насквозь пропитавшегося запахом сгоревших волос и опаленной плоти.