ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА / Coena Domini - Aedesius / 03.04 - 08.04

Замок Точник кипел жизнью. Из-за открытого окна слышались деловитые восклицания поденщиков. Установить ограждения, шатры для бойцов и их скакунов, подготовить скамьи и навесы для зрителей — и это только те дела, что касались боевой части турнира. На кухню заходить было страшно. Однако Бартошу, к счастью, того не требовалось. — Незадолго до вашего приезда ваш брат отправился по наводке карлштейнского гетмана к крепости Дубравице, — докладывал он, неотрывно смотря на пана Гануша. Писец, сидящий рядом с ним, растирал кисть — дурманящий запах масла, настоянного на травах, распространялся по комнате. — И успешно присмотрел за тем, как королевские слуги не оставили от разбойного логова камня на камне. С нашей стороны потерь не было. — То есть, в целом зима прошла спокойно, — задумчиво проговорил мужчина. Он слушал вполуха, в основном обратив все внимание на ворох бумаг перед собой. Пробегаясь взглядом по листам, он раскладывал их в несколько стопок, причем самая большая вырастала на столе перед писцом. — Бог миловал. — Только об одном я хотел вас оповестить особенно, — Бартош сделал паузу, надеясь, что на него обратят внимание. Но Гануш соизволил только приподнять бровь, сосредоточившись на бумагах. — Ваш брат решил пожаловать мне крепость в Нойметелах, чтобы я присматривал за окрестностями. — Чудесно, — рассеянно отозвался пан. Он задержался взглядом на одном из листов. Хмыкнув, отложил в сторону, начав новую стопку. — Вы хотели землю, вы ее получили. С вашей стороны было бы странно не согласиться. Бартош крепко стиснул ладони, заложенные за спину. — Если мой брат предложит вам большее жалованье, то я не против, чтобы вы перешли к нему на службу, — Гануш наконец поднял глаза от бумаг. Его слова звучали настолько спокойно и безразлично, что не думалось, будто новость его хоть как-нибудь задела. — Или на этот год вы все-таки хотели бы продолжить служить у меня? Сколько у вас людей? — Тридцать семь, — коротко обронил Бартош. — Считая меня и моего оруженосца. — Маловато, — снова опустил взгляд пан. Взвесил лист в пальцах, помедлил и опустил в одну из стопок. — Предлагаю нанять кого-нибудь в Нойметелах, а когда под вашим командованием будет хотя бы копа, вернуться ко мне. Я готов продлить договор на следующий год. В Жебраке пробуду до Троицы, так что можете не торопиться. Он шел сюда, надеясь получить встречное предложение. Но вместо этого ему указали на его место и предложили договор как милостыню. С учетом, что Бейдржих службу не предлагал, у Бартоша не оставалось выбора. — Я поговорю с вами после Пасхи, пан Гануш, — с тяжелым сердцем ответил рыцарь. — Желаю вам светлого праздника. — Взаимно, пан Бартош, — мимолетная улыбка скользнула под густой, медной бородой. — Да оберегут вас ангелы на турнире.

***

Страстная суббота звучала в окрестностях замка подобно симфонии. Переливались на ветру знамена гостей из Карлштейна, Вальдека, Либштейна и окрестных замков помельче. Мелькали гербы всех мастей: с серебром и золотом, лазурью и червлением, попроще и подревнее. Поток людей наводнил два внутренних двора Точника, и Бартош с восторгом внимал их речи — чешской и немецкой, — выходил приветить знакомых и познакомиться с теми, кого не знал. Вернулся и пан Янко из Пшедбора из зимовки в Кршивоклате — даже ему Бартош обрадовался, будто давно потерянному брату. После тоскливого Великого поста такое множество гостей согревало, будто огонь очага в зимнюю стужу. На вечернее богослужение в часовню при замке пригласили самых знатных гостей — иначе б они там все не уместились. Бартош занял место на передних скамьях и слушал обрывки разговоров. Свежие слухи гуляли вокруг вместе с запахами ладана и духов. Ондржей из Горжовице рассказывал про освобождение дороги на Плзень. Пан Гануш утверждал, что император всю зиму разъезжал по христианскому миру и призывал к священному походу на гуситскую ересь. Йиржи вещал, как его урядник ездил в Венгрию, к бургграфу, и вернулся… Различил Бартош и голос пани Маркеты из Либомышля. Короткими фразами она отвечала на чьи-то речи. Обернувшись, рыцарь увидел темноволосого, худощавого мужчину — вполне отчетливо походившего на него самого, только малость помоложе, — сидевшего рядом с пани. Женщина поймала взгляд и растянула губы в ответ. Бартош не мог понять, утомленной она выглядит или наслаждающейся вниманием. Но, пожалуй, если даме докучали, следовало ей помочь, даже не будь она его подругой по переписке. Так что, пока служба не началась, он осторожно привстал со скамьи и выбрался в проход между рядами. Приветственно улыбнулся пану Гинеку Тлуксе, сиявшему молодыми, белыми зубами. Раскланиваясь одним и негромко обмениваясь словом-иным с другими, добрался до задних рядов. — …вы послушайте, какую красоту я нашел, — втолковывал чернявый. Вблизи его схожесть поблекла: лицо оказалось скорее круглым, а волосы, хоть и иссиня-черные, но едва прикрывали растущую залысину. Голос же, впрочем, звучал нежно и сладостно, пожалуй, почти мальчишески: — Ich grüeze mit gesange die süezen, die ich vermîden niht wil noch enmac… — И не стыдно вам читать такое в доме Господнем, — шлепнула его по плечу тыльной стороной ладони женщина. В ее голосе не слышалось особого возмущения. — О, пан Бартош, как я рада вас видеть! — Донна Маргерита, рад взаимно, — склонил голову рыцарь. Как всегда, когда он называл ее на итальянский манер, она издала чуть заметный прерывистый вздох, говоривший о крайнем удовольствии. Очень забавно было слышать подобное прилюдно, а не в постели. — А ваш спутник?.. — Пан Хабарт из Врани, — неожиданно светло улыбнулся навстречу мужчина. — Коморник Нойметел. Я с нетерпением ждал возможности с вами познакомиться! — Вот-вот. Не притворяйтесь, будто приехали ради меня, пан Хабарт, — вздернула нос Маркета. — Вам бы лишь общаться о землях и службе… — Но мне интересно читать вам эти стихи, süße Gottes. — Будь вы внимательны ко мне, то знали бы, что я не разделяю вашей влюбленности в немецкий язык, — отбила пани, сделав почти незаметную паузу перед последней парой слов. — И предпочитаю итальянский. Пан Бартош, вы соизволите прочесть строфу-другую, дабы пан Хабарт понял, что немецкий и близко не так благозвучен? — Но вы же говорили, — мужчина смотрел растерянно, — что вам нравится немецкий… О, Иисусе, влезать в разборку с бывшим любовником Бартош точно не собирался. Равно как и зачитывать в присутствии всех вирши на итальянском. Как ни приятно с ней общался, не следовало переступать черту, отделявшую заигрывания от оглашения серьезных намерений. Из последнего вылезать куда сложнее. — Увы, но я тоже считаю немецкий красивым языком, хоть и не понимаю на нем ни слова, — вздохнул рыцарь. — Если вам претит слушать стихи, то я бы отозвал вашего спутника с собой. Можем пообщаться, как поживает моя крепость. Если между делом ему вздумается зачитать стих-другой, я не стану останавливать. — Ваша крепость? — заинтересованно вздернула бровь Маркета. — Я бы предпочел сразиться на турнире, — неуверенно приподнял уголок рта Хабарт. — Вы же участвуете завтра в сшибке на копьях? Произнеси он эти слова иначе, и Бартош бы подумал, что мужчина желает соперничества за даму. Однако в голосе Хабарта звучал чисто рыцарский азарт. — Панове, служба скоро начнется, — вклинился в их общение мужчина, сидевший за пани. Судя по цветам одежды, кто-то из высокородных слуг пана Гануша. — Можете пообщаться после нее? — Прошу простить, — склонил голову Бартош и сделал шаг назад, обозрев зал. И впрямь, все, кроме него, уже расселись. Еще добалтывал кто-то тут и там, но в целом под сводами часовни наступала торжественная тишина. — Пан Хабарт, для меня будет честью встретиться с вами в бою. Было уморительно видеть, как и мужчина, и женщина смотрели вслед с одинаково радостными улыбками на лицах. Вот только если женщина считала, что они будут драться за нее, подобно петухам в курятнике, то мужчина разделял желание помериться силами с достойным соперником. Кажется, их с коморником отношениям было суждено начаться с хорошей ноты.

***

Солнце сияло и пригревало на первый день святой Пасхи. Трещали, ломаясь о доспехи, турнирные копья, их плоские наконечники лязгали о металл. Соперники падали на песок под свист и улюлюканья высокородной шляхты и их слуг. Из седла Бартош наблюдал, как толпа копошилась в нижнем дворе Точника, отведенном под турнирное празднество. Розовый платок, который пани Маркета отдала в Горжовице, трепетал на копье первые две схватки, а затем улетел в песок вместе с поломанным древком. Не было времени подбирать — его ждал следующий соперник. Рыцарь наслаждался ревом, звучавшим всякий раз, как вышибал противника из седла. И сам едва пару раз не выпал, но лишь отклонился и удержался в седле, сбитый мощными ударами. Он не различал лиц за ограждением, смотря только вперед. Чистое счастье растекалось по крови огнем, и всаднику даже не потребовалась помощь по окончанию сшибок — нет, он сам легко сошел с коня. — Вы были великолепны, пан Бартош, — просиял оруженосец, берясь за поводья. — Скорее бы так же выйти! — Как расти кончишь, латы отцовы под себя подгони, — Бартош стянул с себя шлем. — А там посмотрим. Воду подготовил? — Да, тепленькая еще, в шатре вас ждет! — бодро отозвался Линхарт, утягивая за собой скакуна. — Я вычищу Мистраля! Коня он, значит, вычистит, а с господина доспех снять — так сам пусть разбирается. Бурча незлобливые итальянские слова под нос, Бартош отправился следом за оруженосцем к укромной россыпи шатров, возведенных для участников турнира. Чуть больше дюжины, они теснились в стороне от арены, но шум здесь стоял не меньший. Бряцал металл, носились слуги и служанки, всхрапывали кони. Скрывшись в шатре, на который нашили его герб, Бартош сам потихоньку снял доспех и обмылся из ведра, слушая, как Линхарт возится с конем снаружи. Вопреки заверениям оруженосца, вода уже успела остыть, и Бартош, клацая зубами, переоделся в сухое и чистое. — Линхарт? — позвал он, выходя из шатра. — Да, пан Бартош? — отозвался юноша, замерев с новенькой скребницей в руках. — В следующий раз сначала помоги переодеться, а потом за конем ухаживай. — Ну а вдруг бы простыл? — Кто, я? — ехидно переспросил рыцарь. — Боишься коня застудить — проси еще кого-то за ним приглядеть. Либо учись быстро с доспехом управляться. Иначе никаких тебе турниров. — Да, пан Бартош… — Я пойду на пир. Догоняй, как закончишь. И принеси вина получше с панской кухни. Поникший было юноша при упоминании пира обрадованно засиял. Как же легко его было порадовать. Усмехаясь, Бартош отвернулся и пошел меж шатров, обходя спешащих мимо слуг. В голове он перебирал лучшее, что сегодня произошло: как ловко он спешил с коня Хабарта из Врани и увернулся от копья Бейдржиха. Неловко было только перед незнакомым рыцарем из Либомышля — тот упал с коня еще до того, как сошлись. И хоть Бартош пытался доказать судьям — в число которых входил пан Гануш, — что рыцарь потерял сознание еще до сшибки, победу все равно присудили ему. Проходя мимо шатра, на который нашили червленое знамя с двумя скрещенными кинжалами, он вдруг остановился. Сам не понял, почему. Заозирался, пытаясь понять, что остановило, но взгляд ни за что не зацепился. — …очень уж он подло ударил, — глухо жаловался юноша за тканью ближайшего шатра. В звонкоголосье вокруг Бартош едва различал его. — До сих пор дышать тяжело. — Пройдет, пан Гинек. Хотите, я за вас завтра против него выйду? Мне не впервой на турнире подменять. Глубокий, ровный голос, а как красиво читал вирши на немецком. Что он здесь забыл? Бартош замер, склонив голову к шатру. Мимо пронесся, таща булькающее ведро, оруженосец Бейдржиха. — Я могу за себя постоять, — отказался юный Тлукса, но с отчетливой благодарностью. — Да и вас все равно не допустят. Но мазь какую-нибудь, чтоб болело поменьше, вы мне сыщите до пира, хорошо? — Сделаю. Бартош отошел в противоположную сторону от входа в шатер. Шаги, прозвучавшие наружу, затерялись в окружающем шуме. Наверняка урядник приехал как охранник. Наглая атака на обоз в Плзень точно не дала бы тем, кто остался за главных в замке, отправить бургграфского сына в одиночку или в сопровождении исключительно оруженосца. А лучше сторожа, чем скалицкий мясник, не найти. Как только ухитрился до сих пор не попасться на глаза? На этот вопрос Бартош ответил без труда. Индржих умел скрываться, если не хотел, чтобы его видели. Помнил еще по бытности в конопиштском отряде. Каким же далеким казались времена, когда мог подойти к десятнику в любой момент и пообщаться. Хотелось бы вернуть то время, простое и бесхитростное. А сейчас что следовало сделать, подойти первым? Чтобы что — извиниться? Но ведь это ему не давали о себе знать целый месяц, а потом ошарашили при встрече. И даже приехав сюда, Индржих не искал встречи в подготовительный день турнира. Так смысл самому начинать разговор — чтоб перед ним снова виновато потупились? Хотел ли он сам снова общаться? — А вот и вы, — восклицание выдернуло Бартоша из раздумий. Вздрогнув, он повернулся и увидел пани Маркету. Та, в платье изумительного алого оттенка, шагала к нему, обходя пятна навоза. — Вы не собираетесь на пир? — Уже шел, донна Маргерита. Нежно вздохнув, она подошла ближе, овеяла ароматом маков и подцепила его под локоток. Повела прочь из шатров, заливисто щебеча, как наслаждается турниром. От ее восторженного голоса беспокойные мысли быстро улетучились из головы.

***

Отгремевший день растворялся в запахе свечного воска, красках заката и вкусе нежного мяса каплунов. Пиршественный зал гудел о первом дне турнира. Обсуждали доспехи, коней, сшибки. Подходили, чтобы поздравить с победами и посочувствовать поражениям. За витиеватыми фразами в равной доле скрывались уважение и зависть, радость и недовольство. Шляхтичи сходились и расходились, будто на турнирных съездах, держа в руках не копья, а кубки с вином. Их сопровождали заливистые звуки лютни и барабанов — менестрели старались вовсю. Пани Маркета стала его спутницей в вихре слов. Они кружили, общаясь то с одной компанией, то с другой, и разговоры лились, подобно воде в фонтане — журчащими искрами. — Я устала ходить по духоте, — наконец заявила женщина, полуприкрыв глаза. Ее длинные ресницы трепетали. Голос, хоть и громковатый из-за шума в зале, звучал вкрадчиво. — И начинаю задумываться об отдыхе после долгого дня. А вы? Пир был в самом разгаре, покидать его казалось преступлением. Но и бросать женщину одной казалось преступлением не меньшим. — Я провожу вас на крепостную стену, — Бартош потянул ее вместе с собой за плечи. — Уверен, свежий воздух вернет вам силы. Она прикрыла рот, смеясь и позволяя себя вести. Не стали уходить далеко — лишь едва вышли из зала на крепостную стену, опоясавшую верхний двор. Помимо стражников здесь прохаживались и другие гости турнира. Кто-то, продолжал общаться на воздухе, кто-то, подобно женщине, не вытерпел духоты пира, а один гость в не самом богатом облачении избавлялся от излишеств, перегнувшись через край стены. — Долго гулять не хочу, — заявила Маркета, все никак не отпуская локоть и прижимаясь ближе. От ее волос по-прежнему тянуло легким цветочным запахом, как и в начале пира. — Здесь холодно. — Вернемся, как скажете, — Бартош поднял голову, всматриваясь в небо. Оно осталось ясным и после заката. Все еще налитое остатком дневного сияния, оно уже мерцало тусклыми огоньками. — Вы только полюбуйтесь! — Как жаль, что мой астролог уехал из Бероуна, — посетовала спутница. — Он бы мог рассказать, что за звезды над нами сейчас. — Что за звезды? Это несложно. Видите вон тот ковш? Это Большая Медведица. Ручка ковша указывает на Арктур — он особенно хорошо виден в весеннюю пору. А если посмотреть на Малую Медведицу… — И какую судьбу они нам сулят? — Боюсь, этого я не скажу, — ветер холодил запрокинутую шею, та начинала затекать. Но мерцание над головой завораживало. — Я все-таки воин, а не астролог. Звезды указывают мне, где стороны света, не более. — Уже немало, — вздохнула Маркета самую малость разочарованно. Она зябко передернулась и потерла предплечья, скрытые алыми рукавами: — Я мерзну, пан Бартош. В зале ей душно, на стене — холодно, никак не угодить. Рыцарь опустил взгляд и обнаружил, что женщина смотрит на него самым пристальным образом. Ах, ну конечно. Она хотела остаться наедине. Отдохнуть в шатре, быть согретой объятьем или поцелуем. Вот только он сам не хотел ничего из этого. Ему было уже не двадцать, чтобы лететь, подобно мотыльку, на пламя любовного пыла без оглядки. Удовлетворение исключительно плотских потребностей его, может, и заинтересовало бы, но без рисков, сопутствующих шляхетскому ложу. Коварство женщин, не готовых отпустить после единственной ночи, было знакомо так же, как мимолетность их увлечений. Сегодня Бартош не был готов проверять, к какой именно когорте относится пани. Он хотел радоваться жизни и общаться до хрипоты, не более. — Давайте вернем вас в тепло, донна Маргерита, — улыбнулся ей рыцарь. — Я не прощу себе, если вы простынете. — В тепло? То есть, в мой шатер? Ей, верно, мнилось, что она почти добилась его расположения. Не без оснований. Ее легкость в общении, приятные манеры… Она напоминала ему самого себя. А найти язык с собой он бы всегда смог. — Сегодня только первый день турнира, а вы уже зазываете к себе в шатер, — понизил голос рыцарь и прищурился. — Что же нам останется на второй и третий? — Жалеть, что мы не отправились туда в первый вечер, — не осталась в долгу пани. Воистину, она была хороша в подобных играх. — Неужто вам так не терпится прибрать к рукам Нойметелы? Он считал, что легко пошутил. Ничего более, чем старая-добрая шутка про подарок невесте, которую легко перебросить обратно. Но лицо женщины замерло, и легкая — возможно, притворная, — дрожь, пробиравшая пальцы, прекратилась. — Мне хватает Либомышля, — ее голос был холоден как ветер. Женщина сделала шаг назад, отступая от него прочь. И подобная смена настроя — резкая, острая, — насторожила и удивила. — Я вас обидел? — тихо спросил рыцарь. — Что не так? — Я надеялась, хоть вы не будете говорить про земли, — бросила Маркета, уставившись под ноги. — Я приехала сюда отвлечься, а не обсуждать, где чьи границы проходят, и кто кому что должен! У меня и так голова кругом от разбирательств, слышать о них больше не могу!.. Кажется, ненароком задел больное место. И это было последним, чего хотел. Голос, звучавший ранее столь звонко, скрежетал от боли, а лицо, на котором ранее поблескивала загадочная улыбка, обратилось будто в сморщенный кусок коры. Было больно это видеть. — Простите, донна. Я не знал, что вам неприятны подобные разговоры, — Бартош сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними обратно. — Неудачная вышла шутка. Давайте вернемся внутрь, а я обещаю впредь не заводить при вас речь о землях. Пани, помедлив, кивнула. Тень ушла с ее лица, но не до конца. Она молча взяла мужчину под локоть и уже сама потянула его прочь с крепостной стены. Напоследок Бартош оглянулся. Звезды беззвучно мерцали с небес.

***

Вернувшись в зал, пани заявила, что ей нужен кубок с вином, и растворилась в толпе. Бартош не стал за ней следовать, рассудив, что он достаточно ей надоедал этим вечером, да еще и разочаровал, не откликнувшись на игривый призыв. Откажи ему так кто-нибудь, он бы тоже решил побыть один. Людское течение вынесло рыцаря за стол, где собрались хозяин замка, Ян Шваб и Гинек Тлукса. Бартош подивился кислой мине Бейдржиха, но бурчание того быстро прояснило причину недовольства: — Пражские-то понимаю, почему не явились, побоялись, что я их в плен возьму прямо после Пасхи. Но Голицкий? Он чего в Кршивоклате засел? — бурчал юноша Швабу, раздирая пальцами куриное мясо. — Свой турнир там решил провести? — Если позволите, пан Бейдржих, я пообщался с паном Янко из Пшедбора, — вклинился Бартош, подсаживаясь рядом. — Он сказал, пан Алеш сильно потратился на укрепления замка. Он ведь передал письмо с извинением из Кршивоклата? — Передал, — хмуро подтвердил Коловрат. — Только прочитать я его не успел. Не до того было. Гинек недовольство Бейдржиха не поддерживал, лишь, напевая под нос, покачивался в такт звучавшей музыке и пил вино. — Оно и ясно, — махнул рукой Шваб. — Столько дел! Вы сами все это организовали? — Сам, — и вцепился зубами в куриную кость, обгладывая дочиста. — Вы справились не хуже королевского чашника! — бросили поспешную лесть, чтобы потушить холод в ответе. — Служба вышла особенно проникновенной, — поддакнул Бартош, подмигнув Швабу. Тот смерил рыцаря опасливым взглядом. — Вы видели, какой оклад был на Евангелии? — Да, сразу видно — реликвия, — сообразив, подхватил пан Ян. — И одеяния у ваших священников — я таких и в Праге не видел. — Как приятно, что вы это подметили, — тут же потеплел голос Коловрата. — Брат вот только сказал, что следовало вино повкуснее для причастия выбрать… — Уверяю вас, пан Бейдржих, — пан Гинек, пьяно сверкая глазами, склонился над столом, чтоб поймать взгляд собеседника. — Вино было вкуснейшее. Я вкуснее только одно пил — тинское красное. Коль захотите, могу у отца вызнать, где тот заказывает. — Пан Бартош! — прозвенел над их головами женский голос. Повернувшись, рыцарь увидел, как к ним подходит пани Маркета. Она несла два кубка в руках. — Простите, что так неожиданно вас оставила. Не желаете вина? Быстро же она восстановила былой жизнерадостный настрой. И видеть его было немалым облегчением. — Желаю, — Бартош принял кубок из женский рук. — Вы отогрелись, донна Маргерита? Она ответила благосклонной улыбкой. А пан Ян, не отрывая взгляда от женщины, поинтересовался: — Так это за вас пан Бартош меня сегодня спешил? — Именно, — она смерила Шваба оценивающим взглядом. — А завтра — поборется в ближнем бою. И послезавтра — сразит все мишени. Вера в его силы была, бесспорно, приятна. Но Бартош до сих пор размышлял, стоит ли выходить на состязание в последний день. Он никогда не получал удовольствия, тужась с луком на стрельбище, а в яблочко попадал скорее по стечению обстоятельств, нежели умению. Наверное, стоило предупредить об этом позже, без лишних ушей… — На охоте пан Бартош не отличился мастерством в стрельбе, — отстраненно произнес Бейдржих. — Так что на вашем месте я бы не стал делать таких громких заявлений. Бартош покосился на Коловрата. Формально вежливое, по своей сути замечание отличалось грубостью — юноша публично указал на изъян в навыках подчиненного, да еще сделал это перед женщиной, которая на них надеялась. Пани, поджавшая губы, это осознавала. Но сказать поперек хозяину празднества не могла. — Я верю, что он выступит наилучшим образом ради дамы сердца, — наконец выдавила Маркета. — Ведь так, пан Бартош? Какой же громкий титул она ему даровала, да так поспешно и без согласия. Чтобы поддержать, пожалуй? Бартош задумался, как выбраться, не подведя чаяний смотревшей на него женщины, не подтверждая тяготящего статуса и не наобещав того, что не сможет исполнить. Он пригубил вино, чтоб оттянуть миг ответа. С каждой секундой молчание тянулось все мучительней, а желание испариться, оставив присутствующих делить чью-нибудь еще честь, усиливалось. — Я готов поднять ваш знак за пана Бартоша на стрельбище, — угодливо предложил Шваб, пока рыцарь медлил. Мужчина смотрел на пани снизу вверх, словно на поле, где разворачивался бой. — Если пани соизволит обратить… Маркета вдруг взвизгнула и мелко подпрыгнула, будто вспугнутая кошка. Она извернулась, и Бартош увидел растянувшегося за ней на полу Линхарта. На спине и чуть пониже на платье расплывалось темное винное пятно, мокрая ткань прилипла к телу. Под ее ногами лежала горка глиняных осколков в темной луже. Выглядело это настолько нелепо и нарочито, почти как в менестрельной сценке, что Бартошу пришлось подавить смех. Он прикинулся, будто сдержал чих. — Пани, я извиняюсь! — взвыл оруженосец, поднимаясь с четверенек на колено и прикладывая руку к груди. — Простите, меня, безногого, я засмотрелся на вашу сияющую красоту и не заметил выбоину в полу! Произошедшее могло бы стать маленькой трагедией в их отношениях с пани. Но Бартош испытывал облегчение. Неуклюжесть слуги избавила его от необходимости оправдываться перед Маркетой за неумелость в стрельбе. — Где твой господин? — прошипела женщина. — Он пусть за тебя извиняется, а потом всыпет как следует! Взгляды присутствующих сошлись на Бартоше. Только Бейдржих продолжил невозмутимо обгладывать куриные кости. — Это мой оруженосец, донна Маргерита, — произнес Бартош, особенно выделив голосом последние слова. Линхарт, услышав имя, глухо застонал и прикрыл лицо ладонью. — Mi scuso per questo ragazzo senza mani. Siete libera di dargli la punizione che riterrete opportuna, sia essa una frustata o la cura del vostro vestito. Ее огорошенное лицо смягчалось с каждым словом на итальянском, которым он приносил в жертву оруженосца. — До конца вечера ты поступаешь в полное распоряжение донны Маргериты, — перевел Бартош, едва сдерживая ухмылку под усами. — Следуй за ней. — Да, пан Бартош… Пани зашагала прочь, и Линхарт поспешил следом. Гинек расхихикался в кулак, Бейдржих продолжал уничтожать каплуна, а Шваб брякнул: — Хорошую вы мишень выбрали, пан Бартош, уважаю! — Вы с ней знакомы? — спросил рыцарь. Без искреннего интереса, больше чтобы не продолжать тему со стрельбищем. — Помните, как мы из Пражского Града завещание везли? — хитро поблескивал глазами собеседник. — Так оно для нее было. И я не удержался, подглядел — все равно не запечатали. Пятьсот коп земли, пан Бартош. Столько она унаследовала после гибели мужа на королевской службе. — Сколько? — ахнул Гинек, вытаращив глаза. — Да у моего деда столько не было! — Не так уж много, — меланхолично отметил Бейдржих, складывая косточки аккуратной горкой. — Либомышль с окрестностями. — Для вас немного, пан, а для нас, безземельных — раздолье, — Шваб задорно смотрел на Бартоша. — Ну, теперь вам хочется перед ней на стрельбище покрасоваться? Вот и разгадка, почему она так болезненно восприняла невинную шутку и не пыталась подыграть. Все окрестные холостяки наверняка увивались вокруг, привлеченные запахом богатого наследства, переданного единолично в слабые женские руки. И приезжий, не знавший о богатстве ее мужа, говоривший про Италию, стал отдушиной в мушином мельтешении иных бесед. Впрочем, показывать, как зацепило услышанное, не хотелось. Бартош выбрал отшутиться: — Это ж какое нужно вено, чтоб к ней свататься? — и поднял к губам кубок. Гинек снова расхихикался, а Шваб покачал головой, ухмыляясь. — Вено — дело второе. Первым я бы избавился от оруженосца, — деловито подметил Коловрат и пригубил вина. — Он вас однажды прикончит. Как вы сегодня на конных боях с таким остолопом побеждали — понятия не имею. В колком замечании Коловрата имелась доля истины. И все же за такое небрежное, в чем-то даже оскорбительное замечание он бы спросил с иного собеседника. А как поставить на место шляхтича, который соблаговолил дать тебе землю? — Так по вашему, пан Коловрат, — вдруг грозно нахмурился пан Шваб, и тем самым спас от необходимости отвечать, — я сегодня проиграл, потому что у меня оруженосец плох? Турнир, по-вашему, это соревнование для оруженосцев? — Что сломанный зуб и расслабленная нога, то надежда на ненадежного в день бедствия, — Бейдржих повернулся к собеседнику. — Своего оруженосца я бы сравнил со сломанной челюстью и отрезанной ногой. Я сколько его ни порю, а у него все из рук валится, только в кости горазд играть. Так удивительно ли, что я сегодня из седла то и дело вылетал? Нет, неудивительно. Если все время только молиться да поститься, то в седле долго не продержишься, и неважно, насколько плох твой слуга. Однако эти мысли Бартош оставил при себе, вместо того следя, как подбоченился Шваб: — Ну так давайте проверим. Вы же завтра в пеших боях участвуете? Так отдайте мне своего оруженосца, а я вам — своего. Он в этом году рыцарство получит, не пальцем делан. Коль вы правы, то меня в бою отделаете, а неправы — так все на своей шкуре поймете. — Договорились, — на лице Бейдржиха расцвела ледяная улыбка. — Панове, все это ерунда! — заявил Гинек. — Главное, чтоб сам рыцарь был молодец! У меня вот в оруженосцах мой дружок, сын Бузко из Тмани. Добрый, но не в пример отцу глуповат, правый понож с левым горазд путать. Так ничего, оба живы до сих пор! — Не верите — возьмите в оруженосцы кого более безрукого, — стрельнул взглядом в юношу Коловрат. — Хоть бы юнца, который у пана Бартоша. Посмотрим, как долго вы завтра продержитесь. — А пану Бартошу Индржиха отдать? — поразился Тлукса. — Да он тогда нас на мелкие клочки порвет! — Значит, вы все-таки признаете, что оруженосец имеет значение? — тонко улыбнулся Бейдржих, и Гинек замер с приоткрытым ртом, пойманный на собственных словах. Бартош тем временем пытался воспринять услышанное: — Подождите, пан Гинек, — вмешался он в ход беседы. — Я что-то пропустил, или из урядников Индржих перешел к вам в оруженосцы? — Только на турнир, — отмахнулся Гинек. — Мой заболел, а Индржих все равно поехать просился, так и договорились, что поможет. Так что, меняемся? Мне Линхарт на пеших боях послужит, вам — ваш друг. — Да, меняемся… Слова вырвались быстрее, чем успел осознать. Закусил губу. Но отказываться было уже поздно, да и с чего бы? Они ведь являлись друзьями в глазах присутствующих, и было странно не поддержать столь невинную шалость как обмен оруженосцами на день. Осталось смириться и отправиться на кухню за вином повкуснее, которое ему так и не донесли.

***

Самым недовольным случившимся, конечно же, остался Линхарт. — Как вы могли мной обменяться? — ныл он, пока спозаранок Бартош вел его по верхнему двору, где расположились жилые шатры гостей. — Ну будто подметальщиком каким! — Кем еще тебя, безрукого, считать? Ты вчера что с пани устроил? — в тон отвечал рыцарь. Притворяться особо не требовалось, он тоже встал не с той ноги. Винцо на пиру оказалось паршивым. Да и пребывать целый день в компании человека, на которого в последнюю встречу наругался от души, не вдохновляло. — Опозорил при всем честном народе. А день, как назло, обещал стать погожим и ясным. Свежий ветер пробирал сквозь теплую рубаху. Бескрайняя лазурь раскинулась над головой, солнечные лучи касались стен замка. С нижнего двора доносился стук — поденщики готовили ристалище. В шатрах звучали сонные голоса. — Так она меня вдоволь наказала, — плаксиво поведал юнец. — Я все ее платки сопливые перестирал! Бартош молча и без предупреждения съездил по белобрысому затылку. Как когда-то ему самому, бездумно повторявшему за Петром, шлепал Ктибор. Линхарт, ойкнув, схватился за голову. — Объяснить, за что? — Не нужно, — потупился оруженосец. — Простите, заговорился. — То-то же… Найдя шатер с тем же знаком, что видел на нижнем дворе — червленое поле, скрещенные кинжалы, — Бартош окликнул: — Доброго утра, пан Тлукса. Я привел своего оруженосца, Линхарта из Брушперка. — Вы уже? — глухо прозвучало из-за толстой ткани шатра после небольшой заминки. — Ну… Входите, коль пришли. Внутри оказалось тепло. Пахло вперемешку кислым похмельным духом и золой. Свыкнувшись с почти ночным сумраком, Бартош разглядел небогатое, но достойное гостевого шатра окружение: две кровати, в их изножье — небольшой сундук и потухшая жаровня. На стойке для одежды между кроватями висели одежды в гербовых цветах Тлукс. Сам Гинек все еще валялся под одеялом и то ли оленьей, то ли коровьей шкурой. Больше никого не было. — Ранняя вы пташка, пан Бартош, — зевнул панич. — Я только глаза продрал. — Нет, я поспать горазд, но вчерашнее вино… От себя прошу — узнайте у бургграфа, где он хорошее покупает, и дайте знать пану Бейдржиху. — Обязательно, — хмыкнул Гинек. Приподнялся на локте, потирая глаза. — А ты чего за господином спрятался? Покажись хоть. Линхарт вышел из-за спины Бартоша. В сумраке тот не мог различить, как держится оруженосец. — Могу вам чем услужить, пан Гинек? — но по давшему петуха голосу легко понял, что юнцу не по себе. — Тебе сколько лет-то? — Пятнадцать, пан Гинек! — Милостивая Дева, — вздохнул панич и сел в кровати. Под исподней рубахой различалось крепкое и жилистое, как молодое деревце, тело. — Да я тебя не сильно опередил, давай на «ты». — Правда? — звенящее напряжение в голосе ослабло, вместо него проклюнулось удивление. — А выглядишь намного старше, прямо как отец… Относись хозяин шатра к своей внешности чутко и щепетильно, такое замечание обернулось бы для Линхарта полным приключений и открытий днем. Бартош смолчал, решив больше не сглаживать огрехи оруженосца — хотя бы сегодня. Но Гинек рассмеялся: — Хоть кому-то я взрослым кажусь! Услышав шорох из-за спины, Бартош посторонился. В шатер вошел Индржих с полным воды ведром в руке. Он помедлил, увидев гостей, но склонил голову и прошел боком, не задев ни краем одежды, ни тем более ведром. — Будь вы взрослым, из постели бы разговоры не вели, — отметил он, поставив воду между кроватями. — Говорил вам не налегать вчера. — Не ворчи, Индржих, — беззаботно отозвался Гинек, повернувшись и поставил ноги из-под одеяла на земляной пол. — Вон, своему сегодняшнему господину можешь про похмелье понудеть, он им мается. — Я не маюсь, — заикнулся Бартош, однако Индржих смотрел на Тлуксу: — Он, в отличие от вас, одет и умыт, — и обратился к Линхарту: — А ты иди к шатру пана Гинека, покажу, что делать. — Я и так все знаю… — Иди. Кажется, по меньшей мере еще один человек здесь был не в духе. Гинек, натягивая шосс, возмущенно забурчал, мол, опять лютуют с утра пораньше, однако оруженосец не стал спорить. — Понял, — он покорной тенью скользнул прочь. Индржих не последовал за ним сразу. Сначала обратился к Бартошу: — Убежусь, что твой оруженосец не подведет того, с кем я приехал, — в спокойствии слов чувствовалось что-то неживое. Будто их подготовили заранее. — Потом позабочусь о твоем снаряжении. Все будет готово. Не дав времени ответить, урядник стремительно вышел наружу, впустив в шатер прохладное дуновение. Бартош смотрел на замершую ткань, не понимая, что услышал. Слишком сухими и скупыми были фразы. Его не хотели видеть? С ним осторожничали? Или скрывали за учтивостью вину? — Вы куда дальше, пан Бартош? — от ведра послышался плеск. Гинек умывался. — Подкрепиться на кухне не желаете? — Желаю, — коротко ответил рыцарь, отведя взгляд от полога. — С удовольствием составлю вам компанию. Меньше всего хотелось коротать время в одиночестве. Опять.

***

Пан Гинек, легкий в общении и по духу, оказался приятнейшей компанией. Много есть не стали — до боев не следовало, — однако перекус в виде пары вареных яиц вкупе с легкой болтовней благоприятно сказался на настроении Бартоша. За рассказами паничу о других турнирах, посетив утреннюю службу, рыцарь почти успел забыть, что к битве его должен подготовить человек, который, похоже, совсем не желал встречи. Но вспомнил, как настало время, и в ногах снова поселилась тяжесть. Бартош захватил сменные вещи, в которые собирался одеться после боев, и отправился в нижний двор. Солнце поднялось над крепостными стенами, вокруг ристалища суетились оруженосцы, слуги и зрители. Заявленные участники турнира уходили к шатрам, где снаряжались к бою. Волнение трепетало вместе со знаменами. Подходя к шатру, Бартош собрался с духом, но медлить не стал и вошел. Внутри прибрали, доспех и гамбезон повесили из сундука на стойку. Сытно пахло свежим салом, от которого блестел доспех. К этому запаху примешивался травянистый запах, исходящий паром из кружки на столе. Солнце просвечивало сквозь ткань и наполняло воздух теплом. Индржих обернулся от доспеха на стойке. — Все готово, — озвучил временный оруженосец очевидное. — Если похмелье мучает, отпей из кружки. Бартош приблизился к столу и положил на него сменные вещи. Принюхался. В нос проникла едкая горечь. Почему-то она смутно напомнила о пани в ярко-алом платье. — Что за варево? — Маковый настой. С собой вожу. Мир в очередной раз переворачивался. Кажется, к этому ощущению предстояло привыкать, ведь в который раз урядник вел себя не так, как рассчитывал. — Я просто плохо спал, оставь себе, — рыцарь повернулся к стойке. Взгляд, как ни удерживал в стороне, норовил соскользнуть на урядника — а тот смотрел неотрывно. — Спасибо, что все подготовил. И дальше следовало сказать «можешь быть свободен», но язык не поворачивался. Он все-таки… хотел еще побыть рядом. Но выразить это вслух означало расписаться в собственной беспомощности. Не хотел бы. — Не все, — отметил урядник. — Ты еще не в доспехе. Значит, ему хотелось доиграть до конца? Чтобы никто не мог упрекнуть оруженосца в плохом выполнении работы. Линхарт у Гинека наверняка выкладывался на полную, и ему бы тоже стоило. Что ж, подобное только на руку — небольшая отсрочка неизбежного. — Помоги облачиться, — согласился Бартош и взялся расстегивать одежный пояс. Только пояс с сумкой следовало отложить, а все остальное мог оставить. Индржих работал сноровисто. Он помог накинуть гамбезон и принялся шнуровать, быстро и ловко — Линхарту до такой скорости было учиться и учиться. Волосы на коротко стриженной макушке не мешало бы подровнять. Бартош поймал себя на том, что неосознанно потягивает носом в попытке учуять что-либо еще кроме назойливого запаха сала. Осознав это, мужчина поднял взгляд, больше не рискуя разглядывать урядника, шнуровавшего гамбезон сверху вниз. Действительно ли его не хотели видеть? — Почему не подошел поздороваться? — спросил Бартош тихо, рассматривая пылинки, пляшущие в воздухе. — Раз приехал с Тлуксой, то ты здесь уже третий день. — Не хотел портить тебе празднество с самого начала, — разобравшись с последними завязками, Индржих выпрямился и отошел к стойке. Подобрал кольчужные лоскуты, сабатоны и наголенники. — Решил испортить позже? — криво усмехнулся рыцарь. Индржих уселся в ногах. Подвязал кольчужные полосы за коленями. Не смотреть ему в глаза, не опускать взгляда и тем более не допускать мыслей о том, что он бы предпочел этим повязкам его руки. Тяжесть металла, легшая поверх свода стопы, отрезвила лишь малость. — Собирался встретиться в конце турнира, — голень стянуло пряжкой сабатона. — Не знал, как пройдет встреча. Прошлой ты не особо обрадовался. Ожидаемо, боялся, что прием окажется столь же холодным, как в прошлый раз. И все-таки желал увидеться. Вряд ли затем, чтобы отказаться от дальнейшего общения — тогда бы не старался. Но скрывался, оправдывая заботой. От осознания огромная тяжесть спала с сердца, пока тело облачали в металл. Что ж, теперь Бартош улавливал закономерность. И был готов признать часть вины. — Я был резок, — произнес он, чувствуя, как латные пластины закрепляют на ногах. Вторая пряжка стянула ногу, и поверх шоссов прилег наголенник. — И за это извиняюсь. Я хотел все высказать, но не так. — Понимаю, — Индржих снова поднялся на ноги, вернулся к стойке. — Можешь не извиняться. Не стреляешь в меня на подходе, и отлично. Все остальное переживу. — Не говори глупостей. Не стану я в тебя стрелять. — Спасибо, — прозвучало так серьезно, что на миг рыцарю почудилось, будто это сказано не в шутку. Ох, нет. Не почудилось. Его действительно благодарили за то, что не собирался брать лук или арбалет и стрелять в отместку за причиненную обиду. Не удержавшись, Бартош покосился вниз — на урядника, который утягивал пряжки набедренных платин и крепил наколенники. Кто додумался с ним так обращаться? Неужто Птачек? Или кто еще? В любом случае, понятно, почему Индржих так осторожничал. Когда с тобой обращаются как со зверьем, не мудрено одичать. А раз с ним обращались подобным образом, то он мог считать такое поведение обыкновенным. И не понимал, что нельзя так поступать: срываться и исчезать надолго, оставлять без вестей. Точнее, догадывался — ведь хотел же извиниться, — но не осознавал, насколько это важно. И что некоторые поступки сложно исправить одним извинением. Пока Бартош размышлял, урядник вернулся с кольчугой. Звон колец заглушил мир, и рыцарь нырнул в горьковатый металлический запах. Индржих помог надеть кольчугу и расправить тяжелые складки. За стенами шатра нарастал гул. Звякала сталь, перекрикивались слуги. Из шатров слышалось, как деловито указывали рыцари, отдавая распоряжения — утянуть потуже, ослабить пряжки, поднести вина. Звала к себе толпа, жаждавшая зрелищ. — Я привез твой рождественский подарок, — урядник не поднимал глаз. — Чехол от гребня взамен того, который не уберег в осаду. — Ты б еще полгода подождал, было б в самый раз, — не говорить же, что уже обзавелся вполне приемлемым льняным мешочком. Который, безусловно, подменит подарком, и все же. — К Пасхе будет. — Нет, к Пасхе я другое подготовил, — качнул головой Индржих. Он окончил затягивать ремни наручей. — В замке смоква нашлась. — Инжир-то? — сам слышал, какая радость прозвенела в голосе. Но тут же одернул себя: — Засушенный, полагаю. Он тоже хорош, но свежий лучше. А он нескоро будет, после Успения. — Вот тогда и выкуплю, — временный оруженосец работал над брассарами и наплечниками. — Тут не будет — в Венгрию к бургграфу съезжу, оттуда привезу. Губы тронуло улыбкой. И хотелось поддаться этой заботе, отбросить обиды. Снова быть рядом и позволить себя баловать так, как умели — подарками, помощью с оружием и доспехом, разговорами. Всем, что грело сердце. До следующего раза, когда Индржих вдруг решит его оставить ради своих раздумий, пока Бартош, теряясь в догадках, не знает, что делать — добиваться встречи, писать письмо с вопросами или идти дальше. Нет, он больше не хотел ходить этой дорогой. Слишком тернистым выйдет путь. Пальцы — шершавые от мозолей, увитые венами, но такие чуткие и ловкие, — крепили наплечники. Желание коснуться их поцелуем было слишком сильно. Бартош закрыл глаза, сосредотачиваясь на мыслях. Что он мог сказать, чтобы окончательно разбить эту стену и довериться? — Я приму твои извинения, но при условии. — Каком? — позвякивание пряжек стихло. — Ты не будешь пропадать, — подняв веки, Бартош поймал чужой взгляд. — Можешь молчать, но будь рядом. Или хотя бы пиши, как поживаешь, если ты далеко. — Хорошо, — без малейшего колебания прозвучало в ответ. — Если снова оставишь меня без вестей на месяц, можешь считать, что все кончено, — как ни ранило произносить эти слова, но куда больнее была глухая тишина, преследовавшая весь Великий пост. — Я останусь тебе другом, но не буду искать встреч. И не приму от тебя больше ничего. Последние слова стихли до шепота. Почти нарочно, но на самом деле у него перехватило горло и пропал голос. Индржих кивнул в ответ и отстранился — за кирасой, висевшей на стойке. — Не оставлю. Можешь на меня рассчитывать. Как же хотелось сдаться уверенности в его голосе. Бартош отвел глаза, не в силах выдержать взгляд — он прожигал насквозь, от него становилось жарко и беспокойно. Слова, слова, слова. Мог ли он им верить? Лишь время покажет. И до сей поры ответ звучал только один. Просунув голову в шейную пройму, он приподнял руки, позволив застегнуть пряжки на боках. Все громче звучал гул с ристалища. — Ну, вот и все, — Индржих отступил, оглядывая рыцаря. — Нигде не жмет, хорошо одел? Бартош прошел из одного края шатра в другой, повращал руками. Вес, распределенный по телу, придавал движениям приятную, ощутимую тяжесть, но не обременял. Обычно приходилось утягивать ремешок тут и там, прилаживать латы получше, расправлять кольчугу. Линхарт, несмотря на все старания, порой забывал поправить то одно, то другое. В работе этого оруженосца чувствовался немалый опыт. Бартош не разделял мнения пана Бейдржиха, что хороший слуга — основной вклад в победу господина. Но он не отказался бы от подобной заботы перед каждым боем. Он мог бы выходить на сражения исключительно ради того, чтобы ощутить, как легко и справно его облачают в доспех. Интересно, знал ли пан Птачек, как ему повезло с оруженосцем? Наверняка знал. Бартош помнил, как ревностно пан оберегал слугу от посягательств. На его месте, узнав ласку этих рук, рыцарь бы делал то же самое. — Все отлично, — он подобрал со стола латные перчатки и надел их. Сжал, разжал пальцы. — Давай шлем. Склонил голову, готовясь к тому, как ее плотно обхватит льняная подкладка бацинета. Но сперва ощутил прикосновение к лицу — огладили, убирая упавшие на лоб пряди за уши. И только потом мир приглушило стальным объятьем шлема. — Иди, — урядник улыбался. Его глаза горели, в них искрилось предвкушение. — И задай им жару.

***

В ушах грохотало. От ударов сердца, ударов стали. Под опущенным забралом Бартош улыбался. Он не искал победы намеренно, а наслаждался каждым боем. Уважал каждого противника, не делая разницы между родовитым шляхтичем и новоиспеченным рыцарем, молодым и зрелым. Он просто разговаривал с каждым из них на языке, который знал лучше родного. Не все могли ответить. Не каждый принимал диалог. Турнирные правила отличались как от настоящего боя, так и от высокого искусства. В настоящем бою он бы целил в уязвимые места и не давал передохнуть. А правила турнира подталкивали не вести красивый бой, а лишь набить достаточно ударов. Бартош смеялся над ними. Он ускользал, отходил, юлил, пока соперник выдыхался, пытаясь наколотить победу. Дальше наступала его очередь, и Бартош, не изменяя условию, с которым выходил на ристалище, вел бой. А изнемогший соперник уже не мог ответить. Таких было большинство. Он мог отметить по пальцам одной руки тех, с кем вышел истинный танец. Алый щит со скрещенными кинжалами — пан Гинек Тлукса особо отметился, применив выпад, который, как точно знал Бартош, подхватил у Индржиха. Рыцарь едва увел меч прочь от кирасы. И долго кружил, наслаждаясь не столько прытью юнца, сколько ощущением, будто бьется со знакомым ему талантом. Но все же притвориться, будто это Индржих, не вышло — Тлукса пропустил удар, который урядник отбил бы играючи. И тем самым проиграл. Перед глазами плыло, когда Бартош вернулся на скамью под навесом у ристалища. Из рук забрали затупленный меч, и он уселся, откинув забрало и вдохнув свежий, холодный воздух. Пестрые одежды и гербы сливались в одно яркое полотно под солнцем. На песок выходила следующая пара бойцов. Свист, восклицания и громкий голос герольда, объявлявшего имена, звучали музыкой. — Следующий — пан Шваб, — вплелся еще один тон, особенно приятный слуху. Индржих подсел сбоку и протянул кружку. — Он неповоротлив, ты его легко одолеешь, отходя в стороны. Хороший оруженосец — не только тот, что подносит воду или вино, но и тот, который доложит обстановку и подскажет пути к победе. Перед каждым боем урядник докладывал о сопернике. И советы были бесценны, особенно о тех, с кем до того не сталкивался. Бартош ухватил кружку и отпил. Холод прокатился по разгоряченному горлу, распространился мурашками по потному телу. — А с паном Гинеком как вышло? — поинтересовался Бартош, повернув голову. — Блестяще, — слышалось, что говорит от всего сердца. Тем, как на него смотрели, рыцарь мог любоваться вечно. — Хотя ты мог закончить быстро. Он сдается, если давить, я об этом говорил. — Ты с ним сходился, — улыбнулся Бартош, отдавая кружку обратно. — Он у тебя многое почерпнул. — И ты поэтому с ним так игрался? Да ты только скажи, я сам против тебя выйду. Не стоило из-за этого мальчишку мучить. — Я не мучился! — возразил Гинек, сидевший по соседству. В его голосе звучал восторг. — Да я б еще раз вышел! — Зовите. На ристалище я всегда рад попасть. — Я его первым позвал, — хмуро обронил Индржих. Но ворчал не всерьез — чувствовалось то шутливое тепло, которое свойственно общению товарищей. Объявленные бойцы сшиблись в бою. Они бились с юношеским задором, наколачивая друг другу по щитам. Наблюдать за ними было в какой-то мере смешило — словно два щенка возились над костью. Ни изящества, ни умений, один пыл. — Ну, давайте за него подеремся, — рассмеялся Тлукса. — А ты, Линхарт, будешь сражаться за право биться со своим господином? — Я сражусь за право это право кому-нибудь отдать, — фыркнул юнец. Он сидел в ногах у Гинека и с чем-то копошился. Кажется, менял ремешок, который перешибло в бою. — Пан Бартош меня и так дни напролет на ристалище гоняет, по поводу и без… — Наговариваешь, — меланхолично отметил рыцарь. — В последний раз я тебя туда вечером отправил, чтоб ты поучился в сумерках сражаться. — Вот и я о чем! — воскликнул Линхарт. Доспехи на Тлуксе мелко позвякивали — он смеялся. Бартош ощутил тяжесть на плече. — После Шваба будет твой подчиненный, Янко, — проговорил Индржих, тише, чем раньше. Но и так его голос легко различался в шуме, как различается в дыхании леса пение птиц. — Я думаю, про него ты и так все знаешь, но все же посмотрел, как он сражается. Ловится на обманки, с ногами неряшлив, пропускает слева. Я бы сказал, у него один глаз хуже другого видит. — Ну и ну, — хмыкнул Бартош. — Последнего я не подметил… — Будешь знать, — короткий хлопок по плечу. — А Швабу на пути главное не попадайся. Он тебя повалит. Губ коснулась улыбка. Рыцарь задумался, подбирая слова для ответа. — Да, вышло бы неудачно, — медленно произнес он. — Я надеялся отработать это с тобой. Долгий ответный выдох почти слился с ревом толпы, возвестившим о конце боя. Поднялась со скамей следующая пара рыцарей. Линхарт все изливал душу Тлуксе — о том, как господин его гоняет в хвост и гриву, — а Гинек лишь поддакивал, с каким-то почти издевательским умилением. Кажется, он навидался в Карлштейне куда более сурового обращения с оруженосцами. — Ну, попробуй, — невозмутимо ответил Индржих. — Поймешь, что к чему. День горел над ристалищем. Не хотелось, чтобы он кончался.

***

По завершении боев Бартош ушел, забрав самое ценное — своего временного оруженосца. — Пан Гануш — скотина, — кипятился Индржих. Вокруг все гудели, расходясь кто куда, но все же стоило подбирать слова осторожнее. — Я считал, ты победил! У него, что, в глаза насрано? — Да не вопи так, — улыбался Бартош. Они подходили к шатру. — Подумаешь, просмотрели судьи несколько моих ударов. Я и не старался особо победить. — Но мог! — Зачем? — пожал плечами рыцарь. — Чтоб грошей выдали? Или перед паном Бейдржихом выслужиться? Он и так знает, что я лучший. Индржих откинул полог и отодвинулся, позволяя спутнику пройти первому. Тело гудело, а ноги не держали после множества боев. Бартош склонился над табуретом и, к своему удивлению, понял, что оруженосец уже рядом — помогает сесть. — Ты сражался лучше всех, — отрывисто произнес Индржих, снимая шлем. Его глаза горели возмущением. — И все должны это признать… Почему ты улыбаешься? — Я участвовал в огромном количестве турниров, Индро, — Бартош прикрыл глаза. Он ощущал, как тяжесть, сковывающая тело, отпадает блестящей скорлупой — как с него стягивают перчатки, расстегивают ремешки брассаров и налокотников. — Они не про то, насколько ты хорош. Они про политику. — С этим я сталкивался, — глухо отозвался урядник. В его голосе рокотал гнев. — Куда важнее для меня было повеселиться. И твои слова, что я сражался лучше всех, мне дороже, чем мешок с серебром. Так что меня все устраивает. Ты тоже себе настроение не порть. Лучше скажи, какой бой больше всех понравился. Индржих сделал глубокий, медленный вдох — разительно отличающийся от того, как быстро работали его пальцы, расстегивающие пряжку за пряжкой. Но прямо на глазах его омраченное лицо разглаживалось. — Не могу сказать, — промолвил он, все еще хмуро, но легче, чем раньше. — Каждый хорош по-своему. — Мне с паном Гинеком биться понравилось, — Бартош приподнял руки, позволяя добраться до застежек кирасы. — Он почти как ты. Если бы ты был таким же легкомысленным и подставлялся головой под колющие. Индржих фыркнул, и в этом звуке уже различалось что-то от настоящего веселья. — Могу точно сказать, какой бой понравился меньше всех, — произнес он, снимая кирасу. Прервался, чтобы стащить с рыцаря кольчугу. — С твоим господином. — Пан Бейдржих сегодня… — Бартош задумался, подбирая слово. — Не в духе. — Ты хоть устоял перед ним, — пробормотал урядник, опускаясь ниже и берясь под чужим коленом. Сообразив, что происходит, рыцарь оперся локтями о стол, позволяя приподнять ногу и расстегнуть ремни набедренной пластины. — А того паренька из Лоховице он совсем замолотил. — У пана Бейдржиха тяжелая рука… — Ладно б рука тяжелая. По нему вообще непонятно, куда бить собирается, — недоумевал Индржих, разбираясь с латами на ноге. Отложив пластины, он опустил ногу на пол и приподнял вторую. — Обмирает, не шевелится, а потом бросается. Ну ровно змеюка. — Действенная тактика, — пожал плечами рыцарь. — Сразу понятно, тренируется не для турниров, а для настоящего боя. — Но можно же разделять, куда пришел… — закончив снимать доспехи, Индржих поднялся на ноги. И вдруг улыбнулся — устало, искренне. — Мне понравилось, как ты сегодня сражался. Я рад, что видел это в первых рядах. — И у меня был лучший оруженосец. — Будь я лучшим, — на миг вспыхнувшая ярче улыбка померкла, — воды б успел принести. — В этом тебя Линхарт обошел, да. — Я мигом, — пообещал урядник и улетучился из шатра прежде, чем Бартош успел сказать, что пошутил. Осталось только испустить вздох и откинуться спиной на край стола. Вслушаться в звяканье и недовольные разговоры из прочих шатров. Они сливались с утихающим гомоном расходящейся толпы. Мог ли утром представить, что так чудесно проведет время? И мог ли догадываться пару дней назад, что помирится с Индржихом? Голову кружило не только от прошедших днем боев, но и от душевной легкости. Улыбаясь, Бартош принялся укладывать доспехи в сундук, обматывая их тряпьем. Светлое марево наполнило мысли, не затемненное ни облачком. — Да я б убрал, — раздалось из-за спины. Урядник вернулся с перекинутой через плечо льняной тряпицей и ведром. Об него побрякивал привязанный ковш. — И почистил. — Нет уж, пусть этим Линхарт занимается, — рыцарь опустил крышку сундука и выпрямился. — Ты найдешь дела поважнее, чем доспех натирать. — У оруженосца нет дела важнее, чем служба господину, — Индржих бросил тряпицу на стол, поставил ведро. — И неважно, входит туда чистка доспеха, стирка гамбезона или помощь с обтиранием после боя. Бартош уставился, не в силах поверить собственным ушам. — Так я… — Индржих смотрел в ответ, и в его голосе слышалась неуверенность. Он переступил с ноги на ногу. — Могу? — Гамбезон постирать? — все же не удержался подколоть. — Конечно, только сними сначала. — Как скажете, пан Бартош, — вздернул брови урядник. Он подошел и взялся расшнуровывать завязки, так же сноровисто, как зашнуровывал. Когда Индржих взялся за ворот, чтоб стянуть поддоспешник, Бартош осторожно обернул руки вокруг — в неторопливом, осторожном объятии. Едва касался, чтоб не испачкать потом, доспешной грязью. — Не вздумай стирать гамбезон, — тихо пробормотал на ухо. Наконец получилось сделать вдох вблизи. Да, от волос пахло травами. Вокруг еще лежали снег и грязь, а от него уже пахло летом. Нет, скорее, осенью — свежескошенной, зрелой. — Этим пускай мальчишка займется. — Я понял, что ты пошутил, — защекотало шею вздохом. Индржих отпустил ворот и обнял в ответ — сведя на нет усилия оставить его чистым. Обнял крепко, так, что сквозь рубаху ощущались швы чужого гамбезона, а челюсть уперлась в ключицу. — Но я бы хотел все-таки помочь тебе обтереться и переодеться. За стенами шатра звучали голоса. Ненадежная, почти призрачная перегородка отделяла их от мира. Но отказаться от того, что уже оказалось в руках, было превыше сил. — И с какой именно одеждой ты собираешься помочь? — щекой ощутил жесткие, спутанные пряди. Край ушной раковины. Какой он был на вкус? Не знал. Пока что. Вместо ответа Индржих расцепил руки и отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Ты не жалеешь, что мы переспали? — спросил он. Вроде бы спокойно, но не требовалось особой чуткости, чтобы услышать скрытую тревогу. — Не считаешь, что я поторопился? Слышать такое от человека, за которым ухаживал без малого два года — куда дольше, чем за кем-либо в жизни, — забавляло. Бартош удержался от усмешки. Здесь требовалась не шутка, а честность. — Не жалею, — ответил он так твердо, как мог. — И не считаю. Испытующий взгляд смягчился. Урядник кивнул — больше будто бы себе, не Бартошу, — и убрал руки с плеч. — Тогда со всей одеждой, — сказал он как ни в чем не бывало. — Присядь. Великий Божий праздник, Пасха, второй день. Поэтому, наверное, сегодня все так хорошо, а этот мужчина с ним заигрывал. Еще чуть-чуть, и прекрасный сон оборвется. Но пока он длился. Бартош уселся обратно на табурет. — До какого срока ты договорился с паном Тлуксой мне прислуживать? — До конца дня, — Индржих тщательно зашнуровывал полог шатра изнутри. — Но завтра ему моя помощь не понадобится, с колчаном он сам управится. Послезавтра утром уедем в Карлштейн. Легко и быстро он читал меж строк, о чем на самом деле спрашивали. Сколько еще они могут провести наедине. И каким образом. — Хочешь завтра на ристалище побиться? — предложил Бартош. — Весь день в нашем распоряжении. — Ты в стрельбе участвовать не собираешься? — покончив с шнуровкой, Индржих подошел вплотную. Помог стянуть нижнюю рубаху, липшую к телу, бросил на сундук. — Разве не на весь турнир заявился? — Скажу, что пальцы перешибло. Все равно никогда не любил стрелять. Не мое это. Странная, едва заметная улыбка промелькнула на лице Индржиха, когда он отвязывал завязки шоссов от пояса брэ. — Не лги, не надо, — попросил он тихонько. — Скажи, что не хочешь, и все. — Меня тогда поедом съедят, — поморщился рыцарь. — Пани Маркета, Бейдржих… Еще, того гляди, против воли на стрельбище вытащат. — М-м-м, — прогудел помощник, скатывая шоссы с ног. — Можно иначе сделать. Поехали со мной. — Куда? — Да в лес, — кривая, азартная усмешка зажглась на лице урядника. — Вернешься вечером, а там тебе пусть хоть что делают — турнир-то уж кончится. — В лес, — повторил Бартош. Он приподнялся, позволяя развязать завязки брэ и снять их тоже, оставляя себя полностью обнаженным. — То есть, ты предлагаешь уехать по самой слякоти из замка, где полно вина и еды, в глухую чащобу? — В паре часов езды отсюда, у Здице, есть сторожка ловчего, — обронил Индржих, отвязывая ковш от ведра. — Наткнулся, пока за убивцем гонялся. — И не просто в чащобу, но заброшенную лачугу, — Бартош закрыл глаза и ощутил, как теплая вода скатилась по телу от самой шеи — по спине, вдоль лопаток. За ней последовала ладонь — жесткая, шершавая, горячая. — О которой знают всякие лиходеи. — Никто нас там не потревожит, — пообещал урядник. — Я вина захвачу и зайца подстрелю, их полно по лесу носится. — А есть там, где отдохнуть после турнира? — придирчиво поинтересовался рыцарь. Играть в неприступность становилось все труднее: в голове начинало плыть от волн тепла, прокатывающихся по бокам, груди, и ладоней, разминавших мышцы гудящих рук. Воздух холодил влажную кожу. — Лавка-другая точно была. Я возьму одеяла. Так что, поедешь? — с надеждой вопросил урядник, садясь у ног. Его ладони опустились к ногам и принялись их обмывать — от бедер к коленям, от колен вниз, по икрам. Ладно, конец игры. — Конечно, Индро. С тобой хоть на край света, хоть в лачугу под Здице. — Ну и чего сопротивлялся, — буркнул Индржих и поднялся на ноги. — Раз все равно поехать хотел. Прежде, чем Бартош, посмеиваясь, успел ответить, его окатили остатками воды из ведра. Сплюнул попавшую в рот воду и провел ладонями по лицу. Что ж, заслуженно. Затем со стола раздался шорох, овеяло прохладой и поверх плечей легла ткань. Разлепив ресницы, Бартош глянул вбок — его обтирали льняной тряпицей, которую принесли вместе с ведром. Мог ответить, что дразнить его безумно весело. Что скучал по этим легким, ниочемным разговорам. И каждым из них дорожил, ведь любой мог оказаться последним — внезапно, без предупреждения. Но мысли так и не собрались в ответ. Тепло дыхания коснулось шеи, вслед за ним — губы и колкая щетина. Какие еще мысли, когда можно просто наслаждаться поцелуями, которые, подобно каплям, медленно стекали по шее, вдоль ключицы, по груди? Впитавшая влагу ткань на плечах согревала вместе с ладонями, спускавшимися ниже. Мир вокруг все еще существовал, но сократился до закатных сумерек в шатре и обволакивающего тепла. Прохладная кожа горела под дыханием и языком, тело само отзывалось им навстречу. Все, что ему оставалось: переплести пальцы, свои и чужие, поверх колена, огладить по затылку. И принять последнее устное извинение.

***

Спозаранок в лесу были только свет и птичье пенье — они наполняли собой весь воздух, от земли до неба. Два коня несли всадников меж замшелых деревьев. Грязь, схваченная утренним морозцем, звенела под копытами. Бартош зевал. Он плохо спал вчера, не выспался сегодня. И пропади оно все пропадом, но сегодня он уснет даже на голой лавке. Лишь бы не будили. Он не жалел, что поехал — все лучше, чем изображать из себя великого стрелка. Но, Иисусе, почему не могли выехать хотя бы часом позже? Конь под ним замедлил шаг и остановился. Глянув вперед, Бартош понял, что первым остановился конь урядника. А сам всадник повернулся в седле и ловил взгляд. — Глянь! — он улыбался, и в яркой, как утреннее небо, синеве глаз светился восторг. Куда он там показывал? Еще раз широко зевнув, Бартош утер влагу с век и пригляделся. Сквозь проталины из черной от влаги земли проклюнулась первая зелень. Жемчужно-прозрачные цветы венчали хрупкие стебли. Вдохнув, за запахом конского пота, кожаной сбруи и собственной одежды, Бартош ощутил едва уловимый, свежий аромат, витавший над просыпающейся землей. Каждый год подснежники пробивались сквозь истаивающую зимнюю пелену. Когда раньше, когда позже. Ничего поразительного здесь не было. — Ты им так, — начал было рыцарь, но прервался, чтобы подавить зевок. — Так радуешься, будто они съедобные. — Лучше, — уверенно заявил Индржих. — Лечебные. То есть, все-таки съедобные. Просто по-своему. Бартош хмыкнул и снова перевел взгляд на цветы. Ну, будь он менее сонным, тоже бы восхитился зрелищем: молчаливой прозрачностью леса и первыми шагами весны в нем. — Ну и… красивые, — добавил урядник вполголоса, снова усевшись ровно в седле и коснувшись пятками конских боков. — Не без этого. Пожалуй, он все же немного восхищался. Не лесом, но человеком, который явно не впервые видел цветы, но до сих пор ими так по-детски искренне восторгался. Бартош задумался. Возможно, у него тоже нашлось бы, чем удивить. — Я посплю днем, — сообщил он спутнику. — Тебе тоже лучше отдохнуть. Ночью смотрим на звезды.