КЛЮЧ / Hermenegildus - Florianus / 13.04 - 4.05

Минула послепасхальная неделя, и жизнь в Карлштейне шла своим чередом. Свежее апрельское утро пронизывало Белый зал солнечным светом и сквозняками. Окна затянули льняными холстинами, но в стенах оставалось достаточно трещин, чтобы ветер свободно гулял по Императорскому дворцу. Об этом, в том числе, зашла речь на утреннем сборе. Урядники сидели по одну сторону длинного стола, укутавшись и нахохлившись, подобно стае ворон. Коморник, недовольно топорща окладистую бороду, расхаживал вдоль стола и цедил сквозь зубы, что по правилам перемирия запрещено восстанавливать защитные сооружения замка — но речь не шла об окнах, дымоходе или обшивке стен. И раз уж еретики оказали милость перенести пагубное внимание подальше от Карлштейна, то грех этим не воспользоваться. Индржих слушал вполуха. В зале стыли остатки зимнего холода, но согревали воспоминания об окончании пасхальных праздников. Словно оказался на день в другом, полузабытом мире, где сам ловишь еду на ужин, а вечером, у очага, дремлешь, сомкнув кольцо объятий. И пока пламя колеблется перед взглядом, на губах — вкус чужих губ. Позже очень, очень сонно было выбираться в полуночный холод из прогретой очагом лачуги. Но стоило того — от рассказа о созвездиях и том, как они блуждают по небу с течением года, сморило вернее, чем от вина. Нет, Индржих честно старался слушать внимательно, но словно бы чем внимательнее слушал, тем тяжелее становились веки. Он не помнил, как ушел спать. Но был уверен, что видел сквозь сон, как Бартош склоняется над мерцающими углями очага и вываливает в них снег из миски. А затем свет угас вместе с шипением и свистом, и лачуга погрузилась во тьму. Те день и ночь было приятно вспоминать, даже несмотря на то, что утром Индржих очнулся где-то под лавкой, на которой себе постелил. Выбираясь оттуда как можно тише, сдерживая чих, он позавидовал рыцарю, который вытянулся на соседней лавке словно надгробное изваяние — ровно и умиротворенно. Он и в осаду спал так же, разве что вздрагивал поначалу, когда в стены попадали снаряды… — …от Бартоша из Драгониц, — имя вырвало из дымки воспоминаний вернее пощечины. Индржих подобрался и уставился на коморника. Тот продолжал расхаживать и вещать дальше: — Как новый гетман Нойметел он заявил о дружеском расположении к Карлштейну. В знак того он дал слугам замка возможность безвозмездно пребывать в его владениях и обязался по мере сил помогать в наших делах. Не шепотки, но оживленное шуршание прошло вдоль стола. Индржих хорошо понимал, почему. По сути, им предложили бесплатный постой и пропитание. Для многих, чьи родственники жили в южной округе замка, это была прекрасная возможность свидеться и не затратить на встречу ни гроша, переночевав и накормив коня за чужой счет. Для него самого весть звучала скорее как приглашение — которым, несомненно, являлась. Уже больше года в той области работал только Индржих, лишь изредка туда наведывались другие урядники. Так кто б еще стал обращаться за помощью или простоем к гетману Нойметел? — И верит, что его радушием не будут злоупотреблять, — повысил голос Йиржи, остановившись. — Так что не разевайте рты. Услышу, что вы вздумали перекладывать на слугу Коловратов свои проблемы — за еретиками соглядайствовать отправлю. Будете вином на причастии давиться, а потом епитимью отбывать и поститься до самого Рождества, поняли? Хотя коморник смотрел в другую сторону, Индржих ощутил, будто бы обращаются напрямую к нему. Нестройное и унылое согласие прошелестело над столом. К еретикам никто не хотел. Ввиду ничтожных результатов платили за это смехотворно мало. — На этом все. Вы знаете, что делать, — подвел итог коморник. — Все свободны — кроме тебя, Индржих. Вокруг завозились, вставая со скамей и негромко переговариваясь между собой, товарищи. Ванко, сидевший рядом, хлопнул напоследок по плечу — легко, подбадривающе. Индржих кивнул ему, чуть повернув голову, но не отрывал взгляда от коморника: — Чем могу помочь, пан Йиржи? — хотя думалось, что знал, о чем пойдет речь. Для незнакомца коморник всегда выглядел недовольным: глубоко врезавшиеся вертикальные морщины между бровями, острый взгляд и тонкая линия сжатых губ. Он задержался с ответом, дождался, чтобы все подчиненные покинули Большой зал. — Я помню, что ты служил у Бартоша, — без предисловий начал Йиржи. — И вижу, что он положил на тебя глаз. Будто удар под дых, хоть и думал, что готов. Индржих замер, впившись взглядом в коморника. Но по вялости приопущенных век, бездумному постукиванию пальцев по поясу понял — никакой крамолы не подразумевалось. То же прозвучало и в последовавших словах: — Ты прилежен в службе, хорош в бою и быстро учишься. К тому же, вы знакомы. Он наверняка попытается сманить тебя обратно. Первым порывом было отрицать. Заверить в верности бургграфу. Но почти сразу вдогонку этому порыву пришел другой. А может, ему вовсе не претило снова уйти на службу к Бартошу? Как гетман он отличался мягкой рукой. Да и это стало бы привычным, удобным прикрытием отношений сверх дружеских. — Здеслав прочит тебе место пана Войтека, да упокоит Господь его душу, — мужчина осенил себя крестным знаменем. — Могу заверить, если б бургграфа не отозвали в Венгрию, ты уже бы готовился получать должность, как положено. Я надбавлю жалованье, дозволю принимать решения от моего имени и отдам копию печати. Я доверяю твоему суждению. Взамен прошу одного — если надумаешь уйти, предупреди и отслужи до конца договора. То, что предлагал коморник, мало чем отличалось от действительного поста. И его просьба не тяготила. К тому же, коморник даже не приказал вести замковые дела поодаль от Нойметел. — Обещаю, пан Йиржи, — Индржих протянул ладонь коморнику. — Отлично, — тот скрепил договоренность коротким рукопожатием. — Помнится, ты собирался на неделе привезти копию учетной книги из Вшерадице. Как поедешь, забери в Нойметелы ответное послание у Велислава. И от моего имени захвати с кухни какое-нибудь вино получше. Должен же я хотя бы притвориться, будто рад щедрости нового гетмана. Коморник был достаточно проницателен, чтобы догадаться, что выберет подчиненный: возвращаться по темноте в замок или воспользоваться удачно предложенным гостеприимством. Индржих поднялся со скамьи с улыбкой на лице. Пусть Йиржи и высказал недовольство, но его искренность была приятна.

***

Сырая, влажная земля темнела по обе стороны от дороги, небо пламенело закатными красками. Зелень едва уловимой дымкой скрывала поля. Весенняя сырость поднималась прелым запахом. Несмотря на прохладу, дышалось тяжело, будто в парной. Кобыла потянулась к блестящей на дороге ниточке ручья — каждый шаг по размокшей дороге давался с трудом. Индржих мягко потянул за поводья: — Еще чуть-чуть, моя хорошая, — и тут вдруг дернуло, будто крапивой — снял ли кольцо? Пощупал мизинец под перчаткой, проверяя. Вздохнул и потрепал кобылу по холке: — Еще чуть-чуть… В Нойметелы прибыл засветло вместе с людьми, возвращавшимися с полей. Из храма, возвышавшегося посередине деревни, прозвонили вечерню, но урядник проехал мимо, свернул в низину — там, над струящейся меж холмов Шумавой, скрывалось укрепление. Оно уступало крепостям в Ратае, Чески-Штернберке или Жебраке, а уж с королевскими замкам вроде Пражского Града, Вышеграда или Карлштейна и рядом не стояло. Подобные небольшие крепости — родовые усадьбы, десятилетиями обраставшие сараями, валами и рвами, — вырастали в деревушках с хваткими владельцами. Просторный двор неправильной формы ограждала стена, упиравшаяся в деревенский пруд, а под стеной, во рве жухли обломки рогоза. Со двора доносился мужской смех, и часть голосов казалась знакомой. Облепленные грязью копыта мягко простучали по доскам мостка, перекинутого через ров. Индржих уже намеревался въехать в распахнутые ворота, но седой как лунь стражник встал с пенька по центру дороги, преградил путь глефой и заморгал из-под кустистых бровей против солнца: — Чей будешь? — Карлштейнский урядник, — Индржих закопошился, выискивая в сумке грамоту. — Индржих из Скалицы. У рихтаржа вашего бывал, в крепость вот ни разу не заезжал… Стражник принял грамоту и, поджав губы, принялся разглядывать печать, то приближая к лицу, то отдаляя. Индржих терпеливо дожидался возвращения бумаги. Еще один всплеск смеха со двора привлек внимание, и урядник вытянул шею, заглядывая в распахнутые ворота. По левую руку возвышалось массивное каменное строение прямоугольной формы — главный дом. По правую низенькие деревянные постройки протянулись до самого пруда. В дальней части двора, у отдельно стоящего домишки и стола, гудело пол-дюжины мужчин. Вряд ли они что-то отмечали — Пасха все-таки прошла, — скорее, просто напивались от души. Один повел курчавой головой — словно бы взгляд гостя коснулся его, будто рукой. Спустя мгновение он вскочил и направился к воротам. — Что-то я печать не узнаю, — придирчиво буркнул стражник. — Пана Войтека отметка где? — Он почил… — Кого я вижу, панове из Карлштейна пожаловали, — радостно объявил Йозеф, широким шагом идя навстречу. — Сколько лет, сколько зим! — Привратник у вас строгий, — склонившись с седла, Индржих схлопнулся с бывшим товарищем ладонью. — Пустишь по старой дружбе? — В новом доме старой половице не место, — осклабился Йозеф, но, вопреки колкой поговорке, без особых церемоний выудил грамоту из пальцев стражника и протянул обратно владельцу. — Никош, ты панский указ забыл? Этого замарашку пускать велено. — Велено, — буркнул старик, переводя взгляд из-под насупленных бровей с одного мужчины на другого. — А откель ж знать, что он и впрямь тот, за кого себя выдает… — Я его в лицо знаю, — перебил Йозеф, берясь за поводья и утягивая во двор, мимо посторонившегося привратника. — Хотя, под таким слоем грязи не видать ни лица, ни жеребца… — Это кобыла, Йозеф. — О чем и говорю! В компании один за одним отвлекались, чтобы посмотреть, куда ушел десятник. И часть лиц была Индржиху знакома. С этими людьми он когда-то покинул Чески-Штернберк. С ними он сражался под Вышеградом, в Праге и в распутице меж городов. Отголоски воспоминаний всколыхнулись внутри, и урядник улыбнулся им в ответ. Сошел на землю, пока Йозеф деловито выкликнул одного, незнакомого юнца, чтоб занялся скакуном. А затем отправился навстречу протянутым рукам. Шаг за шагом, слово за словом — утянули к дальнему сараю где, как оказалось, расположились купальня и зимняя прачечная. Из-за ставень выглянула запыхавшаяся девица и огрызнулась, когда ее попросили нагреть еще пару ведер — на гостя. Мгновенно нашлась кружка горького пива, которое урядник с удовольствием пригубил с дороги. Кто-то спрашивал про прошлогоднюю осаду, кто-то вызнавал, останется ли Индржих завтра — чтоб на свежую голову побиться на ристалище, а кто-то робко интересовался, нет ли у Карлштейна нужды в хлопотливых женских руках — хотели пристроить скромную сестрицу из села в глуши. Йозеф остался главным в этой куче-мале — он сидел рядом, нарезал колбасу и бил по рукам тех, кто тянулся к кружке гостя. За разговором Индржих и забыл, к кому изначально приехал, настолько благостно стало на душе от простой, бесхитростной беседы. Лишь в какой-то миг, пока в разговоре наступила передышка — кто отлучился к сортиру, кто долить пива на кухню, а кто-то снова пошел донимать девицу в купальне, — вспомнил: — А Бартош где? — На мельнице с коморником, — Йозеф поставил кружку и обтер пену с губ. Небрежно махнул рукой вверх, на пламенеющее небо. — Обещался до заката быть, но сам видишь… — Может, случилось что? — привстал со скамьи урядник. — Да сиди ты, — с силой надавил ему на плечи десятник. — На другой конец деревни поехал, что случиться могло? Тут самое страшное в лужу можно навернуться… — Ты вот шутишь, а я недавно такое видел под Литенем, — вздохнул Индржих. — Мужик в грязищу упал, а там кувшин разбитый… — Если такое кому и грозит, так его паношу! — жизнерадостно заявил мужичок, которого отсылали на кухню, и бухнул на стол кувшин с пеной, стекающей по краям. — Обалдуй на Пасху так запнулся, что пани из Либомышля облил! Йозеф замахал на свою кружку — мол, наливай уже. Индржих только хмыкнул. В его восприятии Линхарт до сих пор оставался мальчишкой, который читает вслух чужие записки кому попало, так что промаху на пиру подавно не удивлялся. В какой-то миг Йозеф вдруг подскочил и пропал в доме. Но почти сразу вернулся. — От Богуславко посланец, — протянул уряднику мешочек с пару кулаков объемом. — Вишен тебе сушеных передал. Сад у него хорошо прошлым летом уродил. Что-то мягкое, вроде нахохлившейся птицы, шевельнулось в груди, когда Индржих протянул руку, принимая подарок. — Спасибо, — под пальцами сухо постукивало. Из любопытства урядник расслабил завязки мешочка, запустил туда пальцы. Выбрал один из множества крохотных, твердых комочков и положил в рот. Индржих продолжал беседу и перекатывал ягоду по рту — она напитывалась слюной. Медленно отдавала кисло-сладкий вкус вместе с крошащейся мякотью, и его приглушала терпкость пива. Разжевав вишенку до конца, урядник удивился — косточки не оказалось. И снова стало тепло на душе. Не ожидал, что пришлют такой дар. Вернулся посланец в купальню с радостной вестью — девица подготовила кипятка хоть улейся. Компания с радостным гиканьем перешла из-под темнеющего неба в пропахший травами домишко. Здесь, в пару и свете одинокой лампы, урядник едва различал лица. Разделись, и вода полилась по белым после зимы телам. Кто-то сел на скамье, кто-то занял бадью, а Индржих принялся скрести себя размокшим пучком свежего мочала. Разговоры не утихали. Пар искажал голоса, уши закладывало — не разобрать, от громкого смеха или воды, затекшей внутрь. Пиво, колбаса, хлеб, кислинки вишен, горячая вода… После дня в седле и сопоставления перепутанных в копии учетной книги страниц хотелось обмякнуть и никуда не выходить. Не ему одному — гонца, чтоб пополнить съестное, выбирали жребием. Ворчали, когда выходили и входили, впуская внутрь стылый воздух из предбанника. — Ну ты как телок поперек коровы, — в очередной раз забурчал кто-то, когда по ногам пополз холод. — Давай либо туда, либо обратно! — А Индржих тут? — прозвучало из-за пара с некоторой робостью. Дверь, конечно же, никто и не думал закрывать. — Тебе которого? — заворчало мужское многоголосье. — Арбалетчика? Беспалого? Или который из Карлштейна приехал? — Я тут, — вытянулся последний. Он узнал голос и быстро догадался о причине, по которой его могли искать: — Ты, Линхарт? Твой пан вернулся? — Ага! Дверь снова стукнула, закрывшись. Вот и гадай, на который из вопросов ответил юноша. Или просто торжествующе воскликнул. Но одно точно было ясно — засиделся. — Пойду я. Свидимся еще, ребята, благослови вас Бог. Кто-то попрощался в ответ, кто-то хлопнул по голой спине, а Йозеф, ухмыляясь, плеснул напоследок из бадьи. Урядник отошел в предбанник, облачился и вышел на улицу. Смеркалось. Небо гасло над краями холмов, свежесть овеяла мокрый затылок. Индржих натянул капюшон шаперона. Зашел в конюшню — чтоб спрятать в седельную сумку мешочек с вишнями и достать оттуда другой, более увесистый. Возясь с завязками, заглянул в стойло. Кобыла уже дремала рядом с ополовиненным ведром и охапкой сена. С небольшим, но тяжелым мешочком, в котором сквозь шуршащее сено ощущалась тяжесть, направился к главному дому. Зайдя же внутрь, замер, осматриваясь. Он оказался в просторной, но сумрачной комнате с несколькими столами и скамьями. Воздух здесь был не в пример гуще уличного из-за тепла, запахов лампового масла, очага и еды. По правую руку из-за распахнутой настежь двери слышалось звяканье посуды с неразборчивым, чуть гнусавым пением. В углу стена пузатилась печной трубой, уходившей выше — по трещинам в побелке Индржих легко мог сказать, что холодной она не простаивает. Дверь по левую руку была плотно прикрыта. Напротив двери вверх уходила лестница — и там, куда она вела, светили лампы, звучал незнакомый мужской голос. Индржих стянул капюшон, помедлил. Он не знал, куда идти. Вежливость советовала обратиться на кухню, нутро подсказывало подниматься, а боязнь сунуться куда не просили диктовала развернуться обратно в купальню. От замешательства отвлек еще один голос, перебивший говорящего на втором этаже: — Подождите, пан Хабарт. Линхарт, так что? — Здесь он, пан Бартош, — отозвался юноша. По скомканности слов стало ясно, что говорит с забитым ртом. — В купальне с вашими людьми. — Ты предложил ему к нам присоединиться? — Нет… — Так предложи, — скомандовали после короткого молчания. — И не забудь сказать, что у нас пирог с медом. Тогда сразу явится. — Так без меда же… — Передай как я сказал. Урядник неслышно усмехнулся. Бартош его знал как облупленного. И, что самое главное, хотел видеть с собой за одним столом. Индржих уверенным шагом двинулся к лестнице. По той тем временем ссыпался навстречу Линхарт. — А, вы уже здесь! — с облегчением воскликнул юноша и отступил обратно. — Пан Бартош приглашает присоединиться к трапезе. У нас сегодня… — Пирог, я слышал. Поднявшись, сразу увидел того, к кому приехал в гости. Бартош не скрывал улыбку, озарившую лицо. — Я ожидал, что ты быстро придешь, — отметил рыцарь, поднимаясь на ноги. — Но чтоб настолько! Линхарт усаживался обратно в середину длинного, накрытого простым льняным платом стола, откуда на новоприбывшего глазели двое мужчин. Скользнув по ним взглядом, Индржих подготовился к приятельскому хлопку по плечу — так его бы поприветствовал любой близкий товарищ. Кроме, разве что, Петра или кого-нибудь из ратайской дружины — те могли зарядить кулаком в грудь. Но, сделав шаг навстречу, вдруг ощутил, как чужие руки смыкаются вокруг, а нос защекотали волосы. Они были не одни. Воздух застрял в горле. Объятье оказалось хоть и крепким, но слишком коротким, чтобы замешкавшийся урядник успел что-либо сделать. — Присаживайся, — предложил Бартош, отстранившись. — Это, панове, Индржих, урядник из Карлштейна, мой друг. — Подожди, — остановил Индржих хозяина, уже двинувшегося обратно. — От пана Йиржи из Вальдека. В благодарность за твое гостеприимство в отношении его слуг. — Какая увесистая, — приняв мешочек, рыцарь деловито его ощупал. Повернулся к столу: — Распробуем, что послали из королевского замка! Двое из троих, сидевших за столом, поддержали предложение одобрительными возгласами. По правую руку от Бартоша, по праву избравшему место во главе стола, сидел Хабарт из Врани, по левую — незнакомец. По ярким, чистым цветам одежды, ровным швам и отсутствиям заплат урядник легко распознал небедного человека. Но вряд ли, при его полноте, имел дело с войной. Не таким уж большим являлся список тех, кого стал бы приглашать к себе на ужин новый гетман крепости. Подсказка у Индржиха уже имелась, осталось лишь предположить. — Янушка, принеси нам чистых кружек и еду на гостя, — добавил Бартош, садясь обратно. — Попроси матушку добавить меда. Девочка лет двенадцати, которую урядник сначала не заметил в затемненном углу, кивнула и по-кошачьи тихо ускользнула на первый этаж. Индржих задержался, прежде чем последовать указанию хозяина, чтобы осмотреться внимательнее. Нет, больше никого не упустил. Никто не сидел на скамьях вдоль побеленных стен, расписанных простоватыми растительными мотивами. Никто не вилял хвостом под складками скатерти. Не выглядывал из-за двух дверей на этаже. Не спускался с чердака. — С вами, пан Хабарт, имел честь видеться на пасхальном турнире, — склонил урядник голову в сторону коморника. — А вы, пан, полагаю, нойметельский мельник? Расширившиеся глаза толстяка и довольно-удивленная ухмылка блестящих губ дали ответ быстрее речи. Индржих уселся напротив Линхарта, оставив стул между собой и коморником свободным. Он успел мимолетом поймать еще один взгляд Бартоша — такой же теплый, как и короткое объятье, — однако почти сразу снова заговорил пан Хабарт: — Простите мою настойчивость, пан Бартош, но все-таки что мы делаем с землями, которые монастырь отдал под вторую мельницу? Искра в карих глазах погасла в тот же миг, как рыцарь повернул лицо к коморнику. В вежливой улыбке, которой ответил Бартош, читалась явная скука: — Отдаем мельнику, — и, сбросив мешок, сено с бутылки, принялся взрезать сургуч. — Я ведь уже сказал, — а вот мужчина со старательно зачесанной плешью на затылке склонился вперед с нескрываемым азартом, — что мы так и не получили подтверждения о выплате… — Святой заступницей клянусь, я ее вносил, — буркнул мельник вполголоса. Чувствовалось, что он произносит эти слова не в первый раз. Линхарт не обращал внимания на разговор — он доскребывал ложкой белые и бурые крошки в тарелке и запивал из кружки. Индржих устроился поудобнее, решив не вмешиваться в беседу, о которой ничего не знал. На столе, ближе к панам, стояло блюдо с темной, початой ковригой — но хлебные крошки урядник подметил лишь у тарелок мельника и оруженосца. Под кувшином темнело пятно. Густо пахло молодым пивом. — Ваше кушанье, пан, — девочка, поднявшаяся обратно столь же тихо, как ушла, поставила на стол перед урядником тарелку с ложкой. Со второй руки она сняла четыре чистых кружки, по которым Бартош принялся разливать вино. Кусок пирога — плотная лепешка с ореховой посыпкой, залитой медовыми каплями, — выглядел до невозможности аппетитно. И пусть уже объелся и упился, пока болтал с мужиками, но хоть попробовать был обязан. Он ковырнул ложкой с краю и прищурился, умостив во рту кусочек. Пирог оказался в меру сладким. Он не разваливался комьями во рту, а скорее рассыпался, будто подсохший песок под прикосновением. На чем его замешали? Индржих взял в рот еще кусочек. То ли сыр, то ли творог, судя по легкой кислинке. Мед, несмотря на естественную сладость, ей вторил — его собирали, самое раннее, в прошлом году, а чтоб сделать пожиже, подогрели. И мягкие кусочки дробленых орехов добавляли особую завершенность. Слишком вкусно. Индржих не удержался и отщипнул еще кусочек. Раскусил один особенно крупный кусочек ореха и сначала скривился от горечи, а потом, узнав, негромко хмыкнул. Орехи использовали не абы какие, а итальянские. Вино, которое сам выбирал у Матея в погребе, оказалось ровно таким, каким ожидал — светлым и молодым. После густого, терпкого пива напиток ложился на язык легко, будто сладковатая вода, и быстро уходил под еду. Урядник отделял небольшие кусочки от пирога, растягивая удовольствие. Живот распирало, но остановиться, когда тебе подали такое вкусное блюдо, было сверх человеческих сил. Вполуха Индржих внимал беседе о земельном споре, мельком отметил, как тоскливо косится ему в тарелку уже выскребший свою порцию дочиста Линхарт, но в основном сосредоточился на вкусе и как растворяются во рту крупинки. Одолев две трети пирога, понял, что его размаривает, как обожравшегося желудей кабана, еще чуть-чуть — и клюнет носом прямо в скатерть. А значит, пора узнавать, где спать. Поймать взгляд Бартоша оказалось несложно. Тот приподнял бровь и чуть качнул головой, указав взглядом на тарелку перед урядником. Дернул уголком рта. Читалось без труда: «понравилось?». Еще спрашивал. Индржих улыбнулся. Выгадав миг, пока пан, заливающийся соловьем о множестве мельничных обязательств, сделает крохотную заминку, вклинился: — Прошу прощения, панове, меня разморило с дороги. Могу я попросить у хозяина место для ночлега? — Вы уже уходите, — разочарованно обернулся коморник. — Я так надеялся спросить вас, пан урядник, что вы об этом думаете! «О чем именно» — едва не сорвалось с языка, но Индржих его вовремя прикусил. Не лучшее время показывать осведомленность в вопросе земельных дел. — Это мы сами решим, пан Хабарт, не докучайте человеку с дороги. Индржих, тебе туда, — Бартош указал на одну из двух дверей, ту, что находилась за спиной урядника. — Обустраивайся, Янушка поможет со всем необходимым. Коротко поклонившись напоследок собравшимся за столом — и кивнув Линхарту, потянувшемуся к его тарелке с умоляющим взглядом, — Индржих ушел туда, куда указали, вслед за маленькой проводницей. Открывшаяся дверь явила толщину кладки почти в рост девочки, нырнувшей в темноту за дверью со светлячком лучины в руках. Огонек осветил длинный, узкий проход. — Уборная дальше по коридору, пан, — качнулся источник света, однако девочка остановилась гораздо раньше — у двери по правую руку, напротив которой расположилась еще одна. Когда Яна отперла ее, урядник отметил, что здесь толщина стены оказалась гораздо скромнее — скорее всего, ее сложили не из камня, а из дерева или глины с соломой. Индржих последовал за огоньком. Тот, будто убегая, нырнул прочь, влево, где нашел лампу в дальнем углу комнаты. В затлевшем свете урядник разглядел свое пристанище. Им оказалась узкая, но вместительная комната с одним небольшим окном-бойницей по длинной стороне стены. Здесь свободно могло бы поместиться три-четыре кровати, да еще бы и место под сундуки осталось. И оттого особо одиноко и неуютно смотрелась единственная кровать, расположившаяся в дальнем конце комнаты. В ногах расположился сундук, а вдоль стены у изголовья — стол со стулом. — Я принесу воду для умывания, — повернулась служанка. — Вам еще что-нибудь нужно? Хотелось бы еще узнать, почему гостевая комната пустовала. Но вряд ли девочка могла ответить. — Ничего, — Индржих посторонился. — Спасибо за заботу, Яна. Ее серьезное лицо блеснуло по-детски открытой улыбкой. Но почти сразу она снова подобралась и поджала губы. Быстрой тенью ускользнула наружу вместе с лучиной, прикрыв за собой дверь. Глухая тишина снизошла на комнату. Теперь, когда урядник остался наедине с собой, накатила неимоверная усталость. Полдня он провел в седле, еще треть — с бумагами, а последние пару часов предавался греху чревоугодия, и тело требовало передышку. В четыре неторопливых шага добрался до окна и приоткрыл ставню. Вдохнул холод, пахнущий застоявшимся, набухшим по весне прудом. Вместе с прохладой в тишину комнаты проникли песни, которые горланили рядом с купальней. Останься он там, может, присоединился бы к пению… Присоединился бы? На миг тоскливая пустота накрыла звоном в ушах. Большой палец неосознанно поскреб по пустоте на мизинце. Стукнула дверь. Обернувшись, Индржих увидел девочку, замершую на входе: — Куда поставить, пан? Махнув рукой, урядник молча забрал кувшин и тазик. Яна с коротким поклоном удалилась обратно, плотно закрыв дверь. Поискав взглядом щеколду, Индржих ее не нашел — только замочную скважину. А вот у той двери, которая отделяла коридор от трапезной, задвижка имелась… Оставив умывальные принадлежности на столе, Индржих приблизился к застеленной покрывалом постели и подавил желание упасть в нее как есть. Откинув крышку сундука, учуял взметнувшийся шлейф древесной пыли — горьковатый и сухой. Провел ладонью — оказалось пусто. Принялся раздеваться. Побросав верхнюю одежду в сундук, забрался под одеяло. Веревочное дно прогнулось, кровать обернула тело в теплый кокон. Взглянул на колеблющийся огонек лампы на столе, но веки слипались, а руки сковало тяжестью. Убаюканный сытной едой и усталостью, закрыл глаза под звуки пьяных песней, надеясь, что поутру не вспомнит снов. Слабое мерцание света под веками, обрывки песен и тяжесть, свинцом залившая тело. Ее источник угнездился в распертом желудке, откуда ползла тошнота. Хотел повернуться набок, но едва пошевелил локтем. Мог лишь дышать по своей воле. Пока что мог. Он погружался в дрему, будто в трясину, не имея сил ни вынырнуть, ни утонуть окончательно. Тело обволокло тканью, будто саваном. Он должен был открыть глаза и присоединиться к пению, пока его слышал. Но не мог. А пение тем временем угасло, оставив его в тишине. Одного. Вместе со звуком угас и свет. Дышать стало тяжело. Так, значит, все закончилось? Воздух встал комом в горле, как непроглоченный кусок, сердце колотилось, а тело обратилось в непослушный, неподъемный камень… Его тронули за плечо, готовя к погребению. Лицо овеяло могильным холодом. Отчаяние вспышкой прошло по телу — он еще жив! — и Индржих вцепился в чужое запястье. Вместе с судорожным вдохом мир вернулся в явь. По-прежнему мерцало пламя лампы, в комнате стало ощутимо прохладнее. Но из-за окна теперь доносились лишь трели ночной птицы, а склонившийся над кроватью человек, чью руку Индржих стиснул мертвой хваткой, терпеливо ждал. — Прости, — разжал пальцы. — Дурной сон… — А я все никак не запомню тебя не трогать, — Бартош небрежно тряхнул рукой, будто произошедшее было сущей ерундой, но Индржих отметил, как дернулась вторая — рыцарь подавил желание потереть запястье. — Извини, увидел лампу, подумал, еще не спишь. А как подошел — смотрю, лежишь головой в подушку, того гляди, задохнешься. — Не задохнулся бы, — отмахнулся урядник и с усилием приподнялся, садясь. Не хотелось сразу же проваливаться обратно в сон — рисковал соскользнуть обратно в липкую пучину того же кошмара. — Тебе что-то нужно? Бартош задумчиво склонил голову вбок. Его глаза оценивающе мерцали в темноте. Он все еще был одет в ту же одежду, что и за ужином, пахло от него так же — значит, пришел сразу по окончании трапезы. — Поговорить думал, — раздался неопределенный ответ. — Как себя чувствуешь? Может, утром пообщаемся? — Утром сразу поеду, не успеем, — Индржих похлопал по краю кровати. Бартош послушался его жеста и примостился рядом, близ бедра. — А чувствую себя свиньей грешной. Сначала с людьми твоими пива напился, потом перед пирогом не устоял. Я так и не понял, что к муке примешали, но на вкус — Божья благодать. — Творог, — гордая ухмылка вздернула кончики усов. — Не зря пражскую повариху нанял. — Пражскую? — опасливо уточнил урядник. — В Пражском Граде при пане Ченеке работала, — Бартош шевельнулся, и урядник ощутил тепло поверх пальцев, расслабленно лежавших поверх покрывала. Их накрыло чужой ладонью. — Пан уехал, а Грета и Янушка остались без крова. Я поначалу не поверил, что они жили при дворце, но когда Грета сготовила угря… Мясо от костей само отходит, а что с пучком укропа, шалфея и щепоткой перца эта чудесная женщина сотворила — da leccarsi i baffi! Мечтательная нота в чужом голосе отдалась желанием. Желанием тоже попробовать угря. Живот, только-только начавший разбираться с гнетом переедания, не мог противостоять слюне, наполнившей рот. — Помилуй, не надо о еде. Я и так объелся, а ты опять дразнишь. — Ты в другой раз приезжай, авось и на угря попадешь. В какое-нибудь воскресенье, например. Заманивал. Ненавязчиво и спокойно, но с такой настойчивостью, будто это не ему в любви признавались, а он. Ровным счетом ничего против Индржих не имел. — Приеду. Как раз в Пльзень каноники гонца искали, вот по дороге у тебя переночую… — Если явишься пораньше, по Нойметелам проведу. Покажу, что мне досталось вместе с паном Хабартом. — Главная достопримечательность твоей крепости, — фыркнул Индржих. — Давно таких буквоедов не видел. — Он и впрямь скорее на земельных разбирательствах женится, чем на живой женщине, — съязвил рыцарь. Индржих невольно хохотнул, вспомнив, с каким воодушевлением упомянутый пан говорил о делах. Значит, не показалось, он действительно лежал душой к этим вопросам. — Так о чем ты со мной поговорить хотел? — Как тебе комната? — Ты… — помешкав, Индржих решил спросить честно: — для пленных ее держишь? — Нет, — морщинки, собравшиеся в уголках глаз, говорили, что вопрос рыцаря немало посмешил. — Для них хоромы попроще. — Тогда, не сочти за грубость, но почему в ней… — помялся, прежде чем все-таки спросить: — пусто? — Потому что она твоя, — мягко ответил Бартош. Так, словно говорил о разлившемся пруде в низине или глухой ночи, спустившейся на замок. — Я оставил все необходимое, но если пожелаешь добавить что-то или увидеть нечто иное — говори, я сделаю. Сначала подумал, что ослышался. Или это была шутка такая, но она не заканчивалась: — Янушке сказал подметать и менять белье, пока тебя нет, если дверь открыта, но понадобится постирать — скажи ей, отнесет одежду прачкам, — Бартош запустил руку в кошель и достал оттуда нечто, блеснувшее металлом. Выложил на стол. — Я изначально пришел не тревожить твой сон, а отдать ключ. Если запрешь дверь, никто не войдет. Второй ключ в запасной связке, а она давно уж в один ком слиплась. Такой роскошью как отдельная комната, не обладал уже несколько лет. Владелец Ратае, Пиркштейна и Польны мог выделить хоть комнату, хоть целый этаж, даже построить отдельное крыло замка. Но гетман некрупного поместья, где ютились и боевой отряд, и слуги, точно имел более подходящее применение для комнаты, чем передача нечастому гостю. — Ты это взаправду? — Индржих пытался осмыслить сказанное. — У тебя пустых комнат столько, что ты одну мне на постой выдаешь? — Не на постой, а в постоянное владение, пока я здесь хозяин, — терпеливо поправил Бартош. — Тебя будто что-то беспокоит. Многое. Например, несоразмерность дара со внесенным вкладом. Что он сделал, чтобы такое заслужить? Спас когда-то жизнь под Вышеградом? За это уже расплатились. Потащил к лекарям в Карлштейне, когда ранили под мышку? Там и сам мог добраться. За чувства? Звучало еще глупее. Единственным разумным объяснением было то, что приходить в гости к любовнику, спящему на нарах в казарме, несподручно. Куда удобнее выделить для утех отдельную комнату. Но с чего тогда отдавать ключ? Впрочем, было то, что волновало куда сильнее. — Что людям скажешь? Одно дело — выделять уряднику нары для ночлега. Другое — отдавать целую комнату. Удержался от упоминания переживаний Йиржи, что его сманят. Думалось, узнай карлштейнский коморник о подобной щедрости, обеспокоился бы еще сильнее. — Людям довольно знать, что я распоряжаюсь гостевыми покоями, как сочту нужным. А ты для меня — желанный гость, так что на нары ляжешь, только если сам захочешь. — А коль к тебе гости приедут? — гнул дальше Индржих. — Положим, пан твой, брат его с женой, еще кто-нибудь… — Прошу простить, панове, — озарилось лицо лукавой усмешкой, — но от этой двери ключ куда-то задевался. Я распоряжусь постелить в других комнатах, а вам, пан Гануш, готов уступить свою постель. Все продумал, не подкопаться. Что ж, оставалось смириться, что теперь у него есть свой угол в Нойметелах. Не то чтобы это было плохо. Урядник качнул головой: — Надеюсь, тебе не придется так изворачиваться… — Скорее всего. Паны Коловраты вряд ли почтут своим присутствием такое захолустье. Кстати, я сплю по соседству, так что стучи. Слишком ровно звучал голос, не понять — просто уведомляют или делают намек. — И кровать у меня двуспальная. Да, определенно считали, что полусонный собеседник не прочитает меж строк. Индржих сощурился и решил подыграть: — Для тебя так важен размер, — сделал едва заметную паузу, — кровати? — Отнюдь, — склонил голову набок Бартош. — Главное — что на ней. Он любую беседу мог поддерживать с таким спокойным лицом? Выдавали не столько глаза, искры в которых можно было принять за отблеск огонька, сколько пальцы, все еще лежавшие на ладони — они дрогнули. — И что на ней? — не удержался от улыбки Индржих. — Полог, пара подушек, одеяло, — прозвучало невозмутимо. — И я уверен, что чего-то еще недостает. Легко было догадаться, куда вела беседа — по теплу, которое излучала чужая рука, и тому, как едва заметно, вряд ли осознанно, подался вперед собеседник. Мог играть словами дальше, раззадоривая и себя, и Бартоша, но это было бы жестоко. В животе все еще будто камень лежал, да и муть в сонной голове могла обернуться болью в любой момент. Так что Индржих уперся в матрас рукой и склонился ближе. Чуть вбок, чтобы избежать поцелуя — не с кислой же полуночной вонью изо рта. Обнял, упершись лбом в изгиб шеи, грудью в плечо. Под локтем чуть вздымались лопатки — размеренное дыхание шевелило волосы. Ответное объятье вышло почти невесомым. Это немного удивляло — думалось, что в нем обнаружится больше страсти, чем нежности, — но в то же время успокаивало. — В следующий раз вместе поищем, чего там недостает. Прости, в этот раз на помощь не приду. Бодрость, ненадолго придавшая сил, отступала от ощущения ладоней, сомкнувшихся поверх плеча. Они грели. — Ты приехал и спишь в моем доме, — раздался ответ вполголоса. Бартош пошевелился — так, чтобы объятье стало более близким, грудь к груди. — Этого достаточно. От тепла, окутавшего тело и душу, веки закрывались сами. Думалось, что мог бы уснуть, уткнувшись лбом в плечо. Когда в последний раз вот так… Нет. Нет, нет, нет. Он больше не хотел кошмаров. Не сегодня. Вздрогнув, Индржих отстранился. Кольцо чужих рук разомкнулось без малейшего усилия. — Я уже засыпаю, — пробормотал урядник и завозился, ложась обратно. — Доброй ночи, Бартош. — Доброй, — коротко ответил гетман и поднялся на ноги. Склонился к столу, прикрыл ладонью масляную гладь, выдохнул на фитиль. Темнота сгустилась в комнате. Легкие шаги удалились к двери, но сон начал одолевать еще до того, как за Бартошем закрылась дверь. Призрачное тепло чужих ладоней — хотелось, чтобы оно не таяло так быстро. И вместе с тем — хотелось, чтобы от ночной прохлады онемели растревоженные мысли. Провалился в сон — глубокий и беззвездно-черный.

***

— Он неплохо обустроился, — вещал Индржих, покачиваясь в седле. — Дом большой, с чердаком, подвалом. Подвал, правда, подтапливает иногда, но коморник — который Хабарт из Врани, — каждую осень умельцев нанимал, те глину брали и трещины подмазывали… Копыта трех лошадей с влажным чавканьем ступали по дороге. Булькала вода в ручьях, скрипели влажные ветви. Струны дождя тянулись с неба над холмами. — Кухарку из Пражского Града нанял. Я пока только дважды успел покушать то, что она сготовила, но прямо скажу — мало таких мастеров встречал. Представляешь, она в пирог творог добавила. Не сверху положила, не внутрь запекла, а в тесто замешала. Бартош сказал, на влашский манер сделала. Начало мая отметилось грозами. Тучи наползли с юга, ручьи разбухли темной водой, а трава и листья едва успевали высохнуть, прежде чем их снова накрывало водопадом с неба. Но смогли удачно поймать промежуток между ливнями. Отправились в дорогу под мелким, слепым дождем из серых облаков. Мже бурлила высоко, покрыла заливной луг, едва не дошла до размытой дороги, бугрилась корягами. Во влажном, прохладном воздухе смешивались запахи цветов и мокрой коры. — А второй раз она карпа взяла. Рыбу-то ладно, всякий кухарь сготовит, но она икру достала, котлет налепила и пожарила. Да с изюмом! — урядник покосился на спутника, ехавшего рядом. Петр смотрел вперед, и по каменному выражению лица Индржих не мог понять — слушают ли его. — Ты вот икру с изюмом ел? — Да, — коротко ответил Петр. Он не накидывал капюшона. Из-за мелких капель, переливавшихся на волосах, казалось, будто в его волосах больше седины, чем обычно. — А я нет, — подал голос из-за спины Собеслав. — Выходит, Линхарта там каждый день яствами потчуют? — Как с господином туда отправитесь, сам спросишь, — повернул голову Индржих и прижал край шаперона к уху, чтобы видеть юношу. — Я только дважды заезжал, не до общения с твоим приятелем мне было. Первый раз уехал на рассвете. Второй — как обещал, явился в воскресенье, возвращаясь из Пльзеня, но не застал ни Бартоша, ни его оруженосца, ни даже боевого отряда. Даже Хабарт из Врани отсутствовал — разбирался с делами в своей небольшой крепости чуть севернее Нойметел, притаившейся в лесах. Индржих выбрал поужинать на первом этаже, и компанию ему составили немногочисленные слуги: стражник, кухарка с дочерью и служанка, которая в прошлый визит готовила воду для купания. Они же и пояснили, куда все задевались: паны решили проверить, безопасна ли дорога до их родовых замков, Крашова и Либштейна. Когда вернутся — только Богу и Коловратам ведомо. Утром Индржих попросил бумагу, чернила. Он сел за стол и стал писать. Солнце приподнялось над холмами, когда он наконец отдал послание девочке и уехал со спокойной душой. — Пан Петр, а вы к брату не думали заехать? — Собеслав вытянулся, силясь заглянуть в лицо господину. Тот не оборачивался. — Вон, Индржих его с новосельем поздравил, вам бы тоже не помешало… — А тебе хлебальник захлопнуть не помешает, — ответствовал мужчина. — Лишь бы брюхо набить, да с братовым оруженосцем пообжиматься. Как поеду — узнаешь. Собеслав скис, возмущенно буркнув, мол, не обжимается он ни с кем. Индржих снова обернулся к Петру: — Я как в первый раз поехал, Бартош у мельника в гостях был. Во второй — и вовсе не застал. Коль захочешь встретиться, лучше день с ним обговори. Можешь через меня письмо передать. — Я к сестре еще не заезжал. Как заеду — так и передам. Точно. Маркета. Индржих вспомнил последнюю встречу — как виновато она улыбалась из постели навстречу лекарю. Стоило бы и самому к ней заехать. Если не потому, что сблизился с ее братом, то хотя бы затем, чтобы проведать. Их встречи можно было пересчитать по пальцам одной руки, но всякий раз женщина относилась к нему заботливо. Хотелось бы вернуть часть заботы сторицей. — Думаешь, раз ты не извинился, брат родной на порог не пустит? — вполголоса удивился Индржих. — Не пустит. Еще и обоссыт в дорожку, — мрачно подтвердил Петр. — Ты его сколько знаешь, года три? А я с ним рос. Сука он злопамятная. На утрене пернешь — к вечерне затычку в жопу сунет. По-разному мужчина отзывался о брате, но таких колких слов Индржих от него еще не слышал. Внутри всколыхнулась обида, что Петр вообще решил говорить о брате так жестко. И страх. Он и впрямь знал Бартоша куда дольше. Так, может, стоило прислушаться? На ум пришло воспоминание: ровный голос, предупреждающий, что месяц без новостей все окончит. Тогда принял слова за излившуюся наружу боль — ее видел в ломких жестах, отведенном взгляде, — но не думал, что это железное условие. Скорее, просьба, которая растворится в памяти за полгода-год. Растворится ли? — Вы и впрямь себя повели как черт, — пробурчал из-за спины Собеслав. — На зятя набросились, сестру головой приложили. Я б на его месте тоже за затычку взялся. — Завали, срань собачья, — прорычал Петр, впервые за весь разговор обернувшись в седле. С трудом — телосложение усложняло задачу. — Без тебя знаю! Краем глаза Индржих наблюдал за происходящим. Собеслав встретил яростный взгляд мужчины, не дрогнув, только уставился в ответ холодно и строго. — Извинюсь я перед ней, затем поеду в Нойметелы, — буркнул Петр, снова садясь ровно. — И ты там хоть ужрись. А до того — на больное мне не наступай. Нашелся праведник. Дорога тем временем плавно повернула вместе с изгибом реки влево. Из-за крутых холмов завиделись тонкие столбы дыма, уходившие в небесную серость — подъезжали к деревне. — Пан Петр, — голос юноши звучал хоть и вежливо, но в нем сквозила сталь. И смотрел он на отвернувшегося господина все так же пристально. — Я благодарен, что вы мамке с домом помочь едете. Но если вы себя там вести будете как на Рождество — я не посмотрю, что вы карлштейнский гетман. Выдворю. Сначала Индржиху показалось, что мужчина сорвется за такую дерзость. Руки стиснули поводья, лицо налилось алым. Но вот он медленно выдохнул. И краска начала уходить с лица. — Не буду, — отчеканил Петр. — А если буду — пускай этим Индро занимается. Твою шею куриную я ненароком и свернуть могу. — Не свернете, — едва слышно брякнул Собеслав. Урядник мысленно согласился: гетманский оруженосец и раньше не походил на заморыша, а в последний год уверенно крупнел, набирая как мышцы, так и сало куда быстрее, чем, к примеру, Гинек Тлукса, бывший старше на пару лет. Но Петр то ли не расслышал, то ли притворился, что не расслышал. — Индро, — позвал он вместо того, чтобы в очередной раз огрызнуться на оруженосца. — Расскажи еще, как брат устроился. Кухарку-то он красивую нанял? Или она только готовит вкусно? Индржих поймал вздох из-за спины, да и сам невольно усмехнулся. Конечно, что еще мог спросить человек, которого знали все банщицы в округе. — Я не приглядывался, — честно признал урядник. — Но лицо вроде чистое, тело справное. Волосы под косынкой прячет. — А, скромница! — протянул Петр. — Нет, он на такую смотреть не станет, обычно с кралями путался… А еще девчата какие у него при дворе есть? Уступив желанию гетмана послушать о работницах при крепости в Нойметелах, Индржих невольно удивился: насколько же странно расспрашивать о женщинах, когда ехал к той, по кому вздыхал годами. Однако, подумав, догадался, что происходило в чужой голове. Петр пытался успокоиться известным способом: поговорить о бабах, поругаться на оруженосца. Приникал к привычному, пытаясь отделаться от страха перед неизведанным. Дорога тем временем вела их в Тетин. Проехали мимо черных руин, возвышавшихся на скале — остатков местного замка. И без того на ладан дышавший в последние годы, он сгинул во время осады — наступая, еретики пожгли остатки укреплений. И не только их. Деревушка, зажатая меж холмов подобно Буднянам, встретила всадников свежими соломенными крышами, запахом смолы от новых дверей и ставней, яркой краской и известкой. Но какие-то дома так и остались стоять черными, опустевшими. Видимо, их уже некому было подлатать. — Далька! — окликнул Собеслав, когда подъехали к одним из ворот. — Эй, глухомань половецкая, встречай нас! Девушка, приютившаяся с шитьем на завалинке у дома, рывком подняла голову. — Собек! — бросилась отворять ворота. — Мамка ваша где? — первым делом поинтересовался Петр, заезжая во двор. — Дома кухарит, — отозвалась девушка. — Собек, нам досок-то завезли, но мы с мамой их сами на крышу не приладим. Поможешь? — Затем и приехали, — заехав, юноша спешился. — Коней только пристрою… Спустившись на землю, Индржих бросил взгляд на Петра. Тот сейчас не походил на гетмана, державшего замковые войска в ежовых рукавицах. Зрачки дергались вправо-влево в широко распахнутых глазах, мужчина вцепился руками в луку седла, словно забыл, как за нее браться, чтоб сойти с коня. — Далибора, — окликнул урядник. Мимоходом ткнул кулаком с поводьями в грудь проходящего мимо Собеслава. Тот, вздрогнув, принял их. — Изыщи коням сена, я грошей дам. — Да у нас припасено, — отмахнулась девушка, но по смущенной улыбке читалось, что ей приятно предложение. Однако Индржих не собирался играть в щедрого гостя. Он намеревался уменьшить количество свидетелей. — Тогда колбасы с хлебом, чтоб мы не впроголодь работали, — добавил он. Раз за одним только сеном девушка идти не собиралась, следовало добавить целей. — Пива тоже бы не помешал кувшин. Или у вас найдется? — Ну, колбасы на вас не будет… — Вот и выкупи. Держи. К моменту, когда Собеслав отвел скакунов под навес, Петр все же спешился. Индржих выудил поводья из его рук. — Иди, — велел он тихонько. — Я прослежу, чтоб Собеслав у вас под ногами не путался. Кривая ухмылка расползлась подобно ране: благодарность, решительность и в то же время страх. На негнущихся ногах Петр двинулся к двери. Индржих не стал провожать его взглядом. Вместо того отвел коня под навес и взялся вместе с юношей за расседловку. — Спасибо, что с нами поехали, — Собеслав быстро разбирался с пряжками кобылы. Та тыкалась мордой в пустое ведро. — Лишние руки не помешают. Не стоило, пожалуй, говорить, что приехал в качестве поддержки, если разговор гетмана с давней зазнобой пойдет наперекосяк. Но решил, что если все сложится, то уж как-нибудь перетерпит поденщика изображать. — Пока не за что, — неопределенно отозвался Индржих, снимая седельные сумки с коня Петра. В них что-то звякнуло. — Мы дом худо-бедно залатали, — Собеслав выудил из седельной сумки холстину и принялся нежно обтирать блестящую конскую спину. — Но вот с подворьем — срака. — Покажешь, как с конями закончим, что там стряслось? — Покажу, покажу! — бодро закивал юноша и принялся перечислять: — Сарай разбили, хлев погромили, курятник изгадили… Удерживать его рядом оказалось несложно: знай, задавай вопрос-другой по делу. Скорее всего, Собеслав даже не понимал, что его намеренно не пускают в дом. Труднее пришлось бы с Далиборой, но у Индржиха имелась пара мыслей, чем ее отвлечь. Вот только разговор Петра с Витой кончился куда раньше. — Ты, блудник! — прозвучал приглушенный, но все же хорошо слышный женский крик. Бодрый щебет Собеслава смолк, он уставился в сторону дома. — Под сраку лет вздумал клинья подбить! Дверь распахнулась, и из-за нее показалась мужская спина. Петр пятился из дома наружу, выставив перед головой левую руку — жест воина, привыкшего обороняться щитом. На щеках Виты, вставшей в дверном проеме, рдели неровные алые пятна. Грудь часто вздымалась, а голос пронзал уши: — А куда ты делся двадцать лет назад?! С какими подстилками вошкался? Вот к ним иди! Им в уши лей! — Ни к кому я не пойду, — вяло сопротивлялся Петр. Он отступил на безопасное расстояние — в центр двора, — но все так же опасливо держал руку перед собой. — Ах, не пойдешь, — Вита сделала шаг вперед, сойдя с порога во двор. — Тогда тебя и след простыл, а сейчас под юбку лезешь? Если решил, что я опять поведусь на твои… Петра спасла кобыла, которая все-таки уронила ведро, и то глухо брякнулось об землю. Вита осеклась на полуслове и уставилась в сторону звука. Собеслав, кажется, даже не дышал. Индржих склонил голову в осторожном поклоне. — Ох, — только и выдохнула женщина. Алые пятна с щек медленно расползлись по лицу, а губы болезненно дрогнули. Она отступила обратно в дом. Хлопнула дверь. Петр повернулся. Непривычно бледное лицо выражало безграничное уныние, плечи опали. Он понуро зашел под навес, к своим седельным сумкам, и выудил из них две пузатые бутыли. Все так же молча отправился к воротам, которые как раз отворяла напевающая под нос девушка. — Ой, пан Петр, — и посторонилась, пропуская мимо. — Прости, Собеслав, — Индржих вышел из-под навеса. Туманная морось снова охладила лицо. — Придется тебе сегодня одному поработать. — Я понял, — вздохнул вслед юноша, но урядник его уже не слушал. Он пошел следом за братом Бартоша — чтоб, как обещал, напиться вместе.

***

Под обломком обгоревшей кровли нашлось место. С груды углей под черными стенами тетинского замка окрестности виднелись как на ладони. Низкие облака едва ли не касались зеленой гряды холмов. Серая река несла воды далеко внизу. — …она мне и говорит: да нет у тебя ни доспеха, ни коня, голодранец ты из Драгениц. Так я подбил ее ночью напротив святой Людмилы выйти. Сам отцов доспех напялил. Ктибор помог — он тогда оруженосцем при Карлштейне служил, при бургграфе… дай Боже памяти… Кунате из Сулевиц. И брат мне бургграфского коня дал. Помнится, всыпали и ему, и мне по первое число. Но то следующим днем. Бормотание Петра походило на звук дождя: почти бессвязное, негромкое, слово за словом оно ложилось на память и утекало, не оставляя следов. Мужчина горбился на каменном обломке и смотрел на реку. — Как она смотрела, когда я в чужом доспехе да на бургграфском коне проезжал! Вот тогда-то подумал — душу продам, чтоб снова у нее так лицо сияло. Красавицей мне показалась, пуще любой пани, — Петр присосался к бутыли. Судя по звуку и уровню наклона, в ней осталась едва ли треть. Грустно добавил: — Да и сейчас кажется. Вот знаешь, бабы с возрастом дурнеют обычно, а она только красивее становится. Ну ведьма, скажи? — Угу. Большего от Индржиха не требовалось. Лишь сидеть рядом на бревне и иногда показывать, что слышит. Петр не жаловался на то, как его с позором выгнали из дома. Не сетовал на растоптанные чувства. Вместо того из него изливался бесконечный, не имевший ни начала, ни конца плач о любви, копившийся долгие годы. Пережить такое помогал только ядреный, жгучий самогон, к которому Индржих тоже время от времени прикладывался. Он обжигал горло и добавлял горечь на выдохе. Но от него до звона прояснялось в голове, и мысли, уползавшие в прошлое, стихали. — Она мне клялась, что я у нее первый. А мне до слез обидно было, что со мной так не вышло. Мальцом девки в ночь на Иоанна Крестителя охомутали. Опоили еще, шалавы лесные. Им хи-хи, ха-ха, а я блевал дальше, чем видел. Зла на них до сих пор не хватает. Каждой бы поперек бревно вставил, коль нашел. — Курвы, — меланхолично добавил урядник. — Дьяволовы отродья, суки недобитые, потаскухи выжратые… Ругательства излились короткой, злой отрыжкой. А после них снова последовал печальный напев, отзывавшийся болезненным эхом в груди. Плотная пелена облаков скрывала солнце, и не вышло бы понять, сколько прошло времени. Только из Тетина, из храма святой Людмилы донесся звон: шестой час. А затем поток речи стал оскудевать. Он спадал подобно весеннему потопу, оставлял грязные разводы слов и блеск вынесенных на свет воспоминаний. И мало-помалу затих совсем. Для верности Индржих прождал еще немного. Но Петр молчал. Он сидел, сгорбившись и буря взглядом реку. Чем мог помочь, кроме как выслушать? Может, подтолкнуть к решению? Задумавшись, урядник вспомнил, что крикнула напоследок разозленная женщина. — А что двадцать лет назад-то случилось? За что она на тебя так разобиделась? — За дело. Петр склонил бутыль над ртом и слизнул последние капли. Мужчина размахнулся и запустил бутыль с обрыва. Мже коротко вспучилась пузырями. Подождав, урядник понял — больше ему ничего не скажут. — Что делать будешь? — Да ничего, — пожал плечами Петр. — Не выскребу я ее из сердца. Был дураком, дурак есть, дураком и помру. — Извинишься? — Толку… — Попытайся. Хуже не будет. Уж я знаю. Холодом пробирало от мысли, что совсем недавно оказался на его месте. На него тоже сорвались, хоть и не при всех. И что бы стало, не признай свою вину? Так бы и потерялись, стараясь не пересекаться — теперь, когда служили при разных панах, это было легче легкого. — Знает он, — вяло огрызнулся Петр. — Ты-то по кому сохнешь, вялый хрен? Нет уж, даже напившись, Индржих бы в жизни не вздумал поведать карлштейнскому гетману, что вздыхает по его брату. Такое могло привидеться только в страшном сне. Так что он промолчал, выбрав отхлебнуть из горла. Огонь скользнул напрямую в желудок и согрел жаром. — То есть, сох, — вдруг уточнил Петр. Урядник бросил удивленный взгляд, и вдруг понял, что мужчина смотрит в ответ грустно, с явно читающимся сочувствием на оплывшем лице. — Это из-за нее ты спишь как на иголках? Выдохнуть не вышло. — Не смотри так, я дурак, но не слепой. Что с твоей зазнобой вышло? — толкнул коленом в колено Петр. — Я тебе соплей озеро налил, и ты мисочкой поделись. В расчете будем. Ощутил, что проскреб большим пальцем по перстню — так, что едва не поломал ноготь. Гладкий ободок легко провернулся на мизинце. — Не буду, — выдохнул Индржих и отвернулся. Пелена облаков плыла перед глазами. — Выговоришься — легче будет. — Нет, — словно камнями упали слова. — Будет больно. — Значит, мало выпил. Давай до дна. Послушавшись, урядник припал к бутыли. — Красивая была? — спросил Петр, пока поток углей катился по горлу, с каждым глотком выжигая все внутри. — Хотя, зная тебя, скорее оглоблей фехтовала… Не удержавшись, Индржих фыркнул, и последние капли самогона попали в нос. Жгло до слез, и он, скривившись, обтер рукой глаза. Петр сгреб поближе к себе за плечо, отчего урядника скосило набок. Мог ли он рассказать, притворившись, что речь о женщине, как скучал? По аккуратному, отточенному, но потому столь беспомощному перед живым умением боевому стилю Яна? По тому, как в последние два года тот восстанавливал заржавевший навык, и даже понемногу рос? Мог ли поделиться болью, что никогда не узнает, чему еще мог обучиться, кем еще мог стать едва достигший расцвета лет панич? Петр, кажется, продолжал бормотать. Спрашивал, умная ли была, говорливая, а может, шить мастерица. Но воспоминания, вскрытые мыслями подобно разбереженной ране, сочились кровью до сих пор. Как он и думал, было больно. Да, он больше не видел Яна во снах еженощно. Больше не чудился в каждой тени отблеск задорной улыбки, в каждом звуке — отголосок нетерпеливого зова. Но погружаться в это заново было свыше его сил. Стало ясно — он никогда, совершенно никогда больше не должен вспоминать о Яне Птачеке. Если память причиняла боль, ее следовало захоронить настолько глубоко, чтобы не касаться даже краем. Чтобы от желания присоединиться к поющим не слабели ноги. И когда он обнимал того, кого теперь любит, то не спотыкался бы о чувство вины и страх представить другого. Следовало сделать именно так. От одной лишь мысли стало невыносимо тяжело. И вместе с тем накрыло облегчением. Опустошением. Индржих уставился под ноги, делая медленные вдохи и выдохи. Бутылка выпала из рук, брякнувшись в угли. — Индро? — пробился сквозь глухоту голос издалека. — Чего застыл? Самогон наружу просится? Давай хоть не на ноги. Перед глазами что-то блестело. Перстень на мизинце. Заношенный, с истертым чернением, поцарапанной позолотой. Последнее, что осталось — кроме воспоминаний, которых решил больше не касаться. Коснулся влажными пальцами мизинца. Теплый металл скользнул под кожей. Ободок привычно прокрутился. Бесценный знак, отметивший чужую жизнь в его собственной. Касаясь перстня, больше не ощущал ни тоски, ни трепета. Точно так же, как давно не вспоминал о разладе с отцом, когда со сменой погоды или накрывавшим холодом сводило простреленное колено. Пускай останется. Будет снимать, чтоб Бартош не волновался, и делов-то. — Пойдем, — выпрямился под чужой рукой, потянув ее на себя. Петр, бубнивший под нос, осекся. — Спустимся, пока нас совсем не развезло. А то скатимся — костей не соберем. — Значит, язык в жопе спрячешь, да? — кисло вздохнул гетман, но послушался. Вцепившись друг в друга, поплелись вниз — из мира воспоминаний в мир живых.