Фетишист и фидер?

      Ёп твою мать! А я ещё думал, что Черных — это моё наказание за какие-то совершённые грехи в прошлой жизни. Но нет, понимаю, что Гусев похлеще оказался. Держу этого бугая, пока он бултыхается. Воды в бассейне по пояс, но, если отпущу его, чую жопой, даже в своих нарукавниках он утопиться сможет. Надо ж было ребёнка таким овощем домашним вырастить? Уже десять раз пожалел, что устроил всё это. Со своими тренировками в бассейне можно, походу, попрощаться. У меня тут теперь Гусев, панически боящийся воды.       — Глеб Александрович, вы только не отпускайте меня, — может, он это специально делает, чтобы я от него отъебался и не таскал никуда больше? — Глеб Александрович!       — Да держу я тебя, держу, — Гусев ещё в бортик вцепился и никак отлепляться от него не желает, хорошо хоть спасательный круг напялить не додумался. — Ты ноги расслабь, они у тебя сами всплывут.       Не знаю, каким богам молиться, но через час Гусев научился держаться на воде, правда, в нарукавниках и не отпуская бортик.       — Закончили. Вылезай, — всё, на сегодня запас моих нервных клеток исчерпан.       — Так я же ещё не научился, — зато я тебя притопить, как котёнка, готов уже. Всех посетителей своими визгами, блядь, распугал.       — Не всё сразу. ***       В пятницу после четвёртой пары, как обычно, приходят мои механики. Пока они играют, можно и журнал заполнить, за ними так, вполглаза следить достаточно. Вот смотрю на них и вижу, что сегодня чё-то не то с ними. Никак только понять не могу. Отвлекает меня ввалившийся в зал Ульян, который хлопнул дверью с такой силой, что даже все оры этих баскетболистов заглушил. Плюхается рядом со мной, пальцем в плечо тычет и старается переорать весь происходящий шум.       — Это что, блядь, правда?       — Ян, чуть спокойнее. Что случилось опять?       — Нет, ты мне скажи! — перехватываю его руку, а то он пальцем своим глаз мне выколет сейчас, и прошу внятных объяснений.       — Ты чё, рил, Гусева в бассейн водил?       — Ну да, а что? — а лицо так кривить зачем?       — Тебе чё сходить больше не с кем? Мог бы и меня позвать! — он обиделся, что ли? Ева у него в тот раз точно так же губы поджала, когда он её из ванной в комнату отправил.       — Нахрена мне тебя звать, если ты и так на парах дохуя активный? — только собирается мне на это ответить что-то, как слышу громкий стук. Поворачиваю голову. Ох, ёп твою мать! Подрываюсь, мне тут сейчас не до бассейна резко стало. Влетаю между двух сцепившихся механиков, оттаскиваю рыпающегося Савина, пока он Лапину башку не проломил. Первый никак угомониться не может, а второй с разбитой мордой стоит.       — Да не рыпайся ты, — заламываю Савину руку и пытаюсь быстро оценить масштабы произошедшего пиздеца.       — Ай, блядь! Глеб Саныч, пустите, — подождёт, ничего с ним не случится.       — А вы, блядь, куда смотрели?       — Мы-то откуда знали?       — Чё тут произошло вообще?       — Глеб Саныч! — да что же ты не угомонишься никак? — Да бля, у Вас там пацан ща кони двинет, походу.       Смотрю на Черных, он на лавочке полулежит бледный весь. На локоть правый облокотился и за грудь держится. Подбегаю, присаживаюсь, он хрипит только, а вдохнуть нормально не может.       — Скорую вызовите! Ян, где болит? Говорить можешь? — присаживаюсь и пульс нащупываю.       — Да нахуя скорую? Глеб Саныч, подвиньтесь, — Лапин рядом на корты садится, меня отпихнув, Яна поднимает и за бедро его щипает.       — Ты ебанулся совсем? Сам разукрашенный весь стоишь, решил ещё и его покалечить, — набираю сто двенадцать и слышу, как Ян дышать начинает после второго щипка.       — Э, слышь, пацан, на меня смотри. — Лапин голову Черных держит и мочки ушей ему массировать начинает.       — Не надо скорую, — хрипит Ян. — Пройдёт сейчас, — сбрасываю звонок, сказав женщине на том конце, что уже всё нормально вроде.       — Да на меня ты, ёпта, смотри. О! Давай, считай родинки у меня на лице.       — У тебя вся рожа в крови, — сипит Ульян.       Лапин на это скалится только и даёт своё профессионально врачебное заключение: — Ехидничает, значит, жить будет. Пять предметов назови, которые вокруг себя видишь.       — В порядке я, отцепись от ушей моих, пожалуйста, фетишист. Они горят уже.       — Глеб Саныч, я сделал всё, что смог. Медицина тут бессильна. Предлагаю эвтаназию, чтоб не мучился, — я смотрю, здесь всем очень весело, кроме меня.       — Лапин, отойдём на минутку, — прошу ребят в тренерскую за водой сбегать, пока отвожу этого спасателя подальше.       — Это чё ща такое было ваще? — и меня интересует всё, от драки до вот этой вот экстренной медицинской помощи.       — Паническая атака, походу, у меня у брательника мелкого такие иногда, — отвечает так буднично, будто бы не он человека откачал только что. А вообще-то это моя обязанность, но я даже не понял, что с Яном случилось.       — И чё с этим делать?       — К врачу идти, — спасибо, блядь, за очевидные вещи. Я-то думал, уринотерапией вылечить получится. По моему скривлённому лицу Лапин понимает, что я не очень доволен таким ответом. — Серьёзно, там всякая психотерапия, неврология хуё-моё. Специалист-то точно лучше объяснит. А то я и напутать чё-нить могу.       — Ладно, спасибо. А стой. За что по роже отхватил?       — За дело. Мы эт, сами разберёмся, Глеб Саныч, без обид, — да какие уж тут обиды. Механики расходятся, прошу Яна подождать меня пять минут. Убираю недозаполненный журнал, закрываю тренерскую и выхожу к нему.       — Пойдём.       — Куда?       — Домой тебя провожу.       Выходим на свежий воздух, пытаюсь оценить состояние Яна, а он уже в карман лезет и курилку свою из него достаёт.       — Дай сюда, — забираю эту херовину на правах старшего и осознанного человека. Убираю к себе, пока Черных на меня непонимающе смотрит.       — Ты, бля… Ты вот только на лавочке корчился хуй пойми от чего и вздохнуть не мог. А как отпустило, так дрянь эту сразу в рот к себе потащил.       — Чё, переживаешь за меня? — не понимаю, почему он довольный такой стоит. Меньше получаса назад чуть не при смерти валялся, а сейчас улыбается.       — Ты пройтись сможешь или такси вызвать? Тебе как вообще лучше сейчас? На свежем воздухе или без прогулок домой сразу, чтобы отлежаться?       — Нормально всё со мной, потопали, — ага, видел я его «нормально». Белее стены и хрипы предсмертные.       — Давай я в сад за Евой схожу, пока ты отдыхать будешь?       — Сегодня пятница, её ба забирает на выходные.       — О, как раз два дня отлежишься, — я так понял, за ребёнком только он и следит, а бабушка его разгружает просто.       — Ага, мне завтра на работу к десяти, — смотрю на этого придурашного и не понимаю, он сейчас шутит или серьёзно?       — Какая работа, Черных? Тебе покой и отдых нужен, — ответом на моё замечание служит какой-то непонятный смешок.       Доходим до дома. Ян вроде как совсем ожил. По крайней мере, болтать опять без умолку начал, а это точно хороший знак.       — Стой, — останавливаю его прям у самого падика. — Я до сих пор просто так и не понял до конца, ты вообще с кем живёшь? Есть кому за тобой присмотреть? — а то опять с ним эта херовина произойдёт, а меня потом чувство вины сожрёт.       Ян лицо руками тереть начинает, потом останавливается и ашку просит.       — Да, бля, Глеб, заебал. Дай сюда, — руку протягивает и такой серьёзный сейчас стоит. Вкладываю ему в ладонь курилку. Ян её крутит, смотрит куда-то сквозь меня, а потом несколько затяжек делает. — С Евой я живу. Вдвоём мы, короче. Ба за городом всю жизнь, у неё дом там. Она не может в этой квартире находиться, а мы к ней переехать не можем. У Евы садик, у меня учёба с работой.       — Ну тогда сегодня под моим присмотром будешь. И вот даже не думай сопротивляться.       — Ладно, — плечами пожимает и в подъезд заходит. Что, вот так просто? Никаких закатываний глаз и ругательств?       Отправляю Черных руки мыть, а сам пока на стол накрываю. Дед всю жизнь мне втирал, что половина болячек от недоедания, посмотрел сегодня на худющего Ульяна и подумал, может, и не такую уж дичь дедушка нёс всё время?       — Ебать порции навалил, ты меня как свинью на убой закормить хочешь? — смотрю на тарелочки супа и думаю, что у меня так-то второе ещё. Ничего тут не много, всё для растущего организма.       — Ешь давай.       — Превращусь в Гусева, и ты меня тоже в басик водить будешь. Ты, часом, не фидер ?       — Кто? — Ян отмахивается и начинает есть. А мне всё одна вещь покоя не даёт. Ладно, сейчас доест и спрошу.       — Что? — спрашивает, отодвигая тарелку. Чё, что? Я не говорил ничего. Головой мотаю и взгляд отвожу в сторону.       — Глеб, ты чё пялишься на меня так?       — Да нее… Я это… — бля, а как спросить-то?       — Ооой… — Ян вздыхает и опять лицо тереть начинает. — Ща я соберусь с мыслями и расскажу всё.       Встаёт, тарелки в раковину убирает и выходит из кухни, а возвращается уже с пачкой сигарет.       — Можно? — киваю на верхний шкафчик, в котором пепельница стоит, он меня без слов понимает, достаёт и на стол её ставит. Есть, конечно, большое желание опять подушнить по поводу его здоровья, но тогда он меня точно нахер пошлёт.       Ян присаживается, пепельницу крутит, потом пачку несколько раз открывает и закрывает, уставившись в одну точку. Прикуривает, тяги большие делает, а я вижу, как у него уже руки подрагивать начинают.       — Стой, — ладонь его трясущуюся своей накрываю и мотаю головой. — Если не…       — Да похуй ваще, — усмехается, делает ещё одну большую затяжку, уставившись в стену, дым выпускает и начинает говорить механическим голосом: — Черных Максим Анатольевич совершил умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего, при следующих обстоятельствах: в период времени с двадцати часов двадцати пяти минут до двадцати одного часа между Черных Максимом Анатольевичем и его супругой Черных Ириной Игоревной, находящимися в состоянии алкогольного опьянения, произошла ссора на почве внезапно возникших личных неприязненных отношений.       — Ян, я понял… — меня его бесцветный голос вкупе с отсутствующими эмоциями и такой памятью к приговору сейчас очень пугает.       — Я не закончил, — произносит всё так же безэмоционально. Тушит сигарету и кидает на меня стеклянный взгляд. — В ходе ссоры Черных Максим Анатольевич, с целью причинения тяжкого вреда здоровью, нанёс стоящей перед ним и не оказывающей сопротивления Черных Ирине Игоревне один удар кулаком в голову, от которого последняя потеряла сознание и упала на пол. После чего Черных Максим Анатольевич нанес лежащей без сознания на полу Черных Ирине Игоревне удары кулаками по голове, груди и ногам, а также нанес удары ногами по грудной клетке и голове. Затем Черных Максим Анатольевич вытащил из квартиры в подъезд Черных Ирину Игоревну, которую оставил в бессознательном состоянии лежать на лестничном марше. Смерть Черных Ирины Игоревны…       — Ян! — бью ладонью по столу, чтобы он прекратил гонять это в голове. Поворачивает ко мне голову, по щеке слеза течёт, но замолкать он не собирается.       — А знаешь, что сделал Черных Ульян Максимович? — мотаю головой, Ян прикуривает вторую сигарету и выдыхает. — А Черных Ульян Максимович в тот день взял свою младшую сестру и съебался, как последний трус, к бабушке, как только его родители начали скандалить.       — Ты ни в чём не виноват, это…       — Вот не надо мне только все эти терапевтические темы втирать, Глеб. Это я виноват. Я и никто больше. Останься я дома, этого бы всего не произошло.       — Или сейчас стояло бы три памятника вместо одного, — произношу хриплым голосом. Не такого рассказа я ожидал. Думал, будет что-то вроде: работают сутками, переехали, развелись. А тут, казалось бы, обычная бытовуха, про это каждый день в новостях прочитать можно, но всё совсем по-другому ощущается, когда такое тебе знакомый человек рассказывает. Особенно такой, как Ян. Он же вечно такой активный, бодрый, вреднючий, конечно, жуть, но это забавляет даже, как он матом всех кроет.       — Хуйня! Не было бы такого! Ясно тебе? Просто мама бы жива осталась, — кричит Ян, а по щекам у него слёзы катятся. Встаю, он мне в живот головой упирается и руками обхватывает. Глажу его по голове, слыша редкие всхлипы. Что вообще говорить в такой ситуации? «Мне жаль?», «Сочувствую?», «Извини, что в душу залез». Нахер ему сейчас все эти слова мои не сдались. Шарю взглядом по столу, даже стакана с водой нет, только окурок от сигареты в пепельнице дотлевает.       — Извини, не думал, что так разъебёт, — отстраняется от меня и вытирает лицо рукавом толстовки.       — Всё нормально, — передаю ему воду, пьёт большими глотками, а потом встаёт и в ванную уходит.       Слышу, как вода шуметь начинает, присаживаюсь и сам прикуриваю. Пиздец какой. Как он это всё пережил только? Я бы вообще хуй знает, как такое перенёс. Зачем-то начинаю перекладывать всю эту ситуацию на себя, думая о том, дали бы деду опеку или я бы в детский дом отправился? А у Яна кто опекун был? А у Евы?       — Так что вот так. Теперь ты обязан ставить мне одни пятёрки за такую жалостливую историю, — сообщает мне это своим будничным голосом, выходя из ванной с влажными волосами. Только по глазам всё равно видно, что нихрена ему не весело. — Серьёзно, Глеб, кончай грузиться. И пятёрки мне рил нужны, а то я со стипухи отличника слететь могу, не охота бабки терять.       — И чё, прям большая разница?       — Ну, не сильно. Семьсот рублей, как раз тариф на телефоне оплатить хватает, — отвечает, плечами пожимая.       — Я посмотрю на твоё поведение, — ага, как я его без связи оставлю. Мне же тогда в два часа ночи перестанут приходить всратые мемы про тупых физруков. Не могу лишить себя такого удовольствия.       Открываю микроволновку, блинчики подостыли уже. Ставлю ещё раз их греться, а Ян на меня глаза вытаращивает.       — Мы же только поели.       — Так это первое было. Теперь второе — блины с мясом.       — В меня до завтрашнего утра больше ничего не влезет.       — Слушай, я это, чё ещё спросить хотел…       — Сто одиннадцатая, часть четвёртая. Восемь лет строгого режима. Ну, ты же про срок хотел узнать? — уточняет Ян, увидев непонимание на моём лице.       — Вообще-то про опекуна Евы.       — Ааа… Тут Михаилу Евгеньевичу спасибо не устану говорить, — деду? Когда всё успевает только человек? — Он там подсуетился как-то через друзей друзей знакомых, ба опеку оформили очень быстро.       Отправляю Черных в комнату отлёживаться, а сам пока посуду мою и думаю, что бы на ужин сообразить. Обычно я с едой так не запариваюсь, суп у меня и на обед, и на ужин, а иногда и на завтрак после пробежки отлично залетает, но его-то я не могу одним и тем же кормить.       Готовлю мясо в духовке и рис, Ян из комнаты выползает со следом от подушки на щеке и глаза трёт.       — Отдохнул? Есть будешь? — смотрит на меня, а потом на время.       — Мы полтора часа назад ели. Погнали посмотрим чё-нить лучше, — так он даже блины есть не стал. Суп поклевал и всё. Беру попкорн и иду в зал за Яном. Он уже на диван с ногами сел, в плед завернулся и каналы на телевизоре перелистывает.       — Мы не в прошлом столетии, могу ноут принести, — я телек за всё время, пока здесь живу, один раз включал только, и то, чтобы проверить, работает он вообще или нет.       — Нахера? Вон «Уральские пельмени» идут. Заебись, — он же шутит? Меня пугает человек, который с таким интересом впялился в экран, когда там поют про гитару.       — Ян, у меня ща мозг вытечет, если мы это смотреть продолжим, — Черных ржать начинает и говорит мне, что это сперва так, а потом привыкаешь. А после того, как тридцать раз за день прослушаешь песню Эльзы из «Холодного сердца», то уже ничего не страшно.       — Просто хочу в чё-нить тупое позалипать на самом деле. О, давай «Полный расколбас »?       — Это там, где еда ебётся? Твои вкусы меня пугают.       В итоге сговорились на «Шрека». Оргию еды я пока не очень готов смотреть, особенно с попкорном в руках. Ноут на стул перед диваном поставили и включили мультик. Через десять минут Ян вертеться начинает. То ашку попарит, то на телефон посмотрит, плед то скинет, то нацепит.       — У тебя СДВГ что ли? — концентрации просто ноль, поколение быстрого дофамина, никакой долгий контент потреблять не могут.       — Нет, я просто заебался так сидеть, мне неудобно.       — Ну так сядь удобно.       А, то есть на мои ноги улечься надо было?       Что-то это уже мало на просмотр мультика физрука и его ученика похоже. Особенно, когда внизу живота всё в тугой узел завязывается, пока Ян свою башку уложить пытается. Спокойно, Глеб, без паники. Раньше все эти звоночки подавить же мог, вот и сейчас нехер о таком думать. Тем более в сторону ученика своего. В голове ехидный голос говорит: «А когда не подавлял, ещё лучше было». На фоне Фаркуад печенюху мучает, а у меня мысли по кругу: с девчонками тоже нормально получалось, ага, но не так, как с Серёгой. Черных опять на моих бёдрах головой своей вертит, на спину переворачивается, в глаза заглядывает и произносит строго: «Ты не смотришь». Ох ёпт, надо заканчивать этот кинофестиваль.       — Всё, Ян, время позднее. Спать пора.       — Глеб, ты ебанулся? Восьми ещё нет, — поднимаю Черных со своих ног, обещаю досмотреть как-нибудь в следующий раз и отправляю его в другую комнату.       Он на меня глядит, как на полного придурка, голову вбок наклонив. А я сейчас себя именно им и ощущаю. ***       На диване этом спать невозможно совсем, время час ночи, а я всё ворочаюсь. Раз пять попить встал. Три раза к двери Яна подошёл. Как маньяк последний, у двери его постоял, послушал, не хрипит ли он там больше. Два раза покурил. А уснуть так и не могу. Всё из-за Черных с его атаками дурацкими. Перенервничал, вот сон и не идёт. То есть встал у меня на Яна тоже из-за стресса? Так переживал, что аж в штанах чуть не задымилось? Ой, бляяя… лучше такими вопросами вообще не задаваться. Сам себе весь мозг за этот косяк выесть готов. Надо завязывать со всем этим гомогейством. Где там моя спасительница?       Вы: «Привет. Планы на завтра есть?»       Отправляю сообщение без звука. Надеюсь, завтра с утра Лизка уже ответит. Она меня иногда по-дружески выручает, может, и сейчас не пошлёт.       Лиза: «Завтра в 9 вечера. У тебя?»       Моя же ты хорошая. Пишу, что переехал, и скидываю адрес.