Часть 3

Панель приветственно гудит. Эйджиро прилежно отчитывается о реакциях: «есть», когда электричество чувствуется, «больно», когда его становится слишком много. Бакуго щелкает тумблерами. Все обыденно и логично. Раз за разом боль приходит позже. Ее приходится ждать все дольше. Эйджиро кажется, будто бы он недостаточно внимателен. Наконец, Бакуго командует «все» и освобождает его от лишних щупалец. — Все в порядке? — любопытствует Эйджиро, наблюдая его хмурый вид. — Я что-то не так сделал? Бакуго задумчиво листает журнал, после садится на стул напротив. — Тебе так важно мне угодить? — усмехается он, оторвавшись от своих записей. — Ты же мой куратор, — улыбается Эйджиро. — Я должен. — Потому что я в белом? — Ага. Несколько раз кивнув, Бакуго вдруг застывает на месте в напряжении. Нет, его лицо и взгляд не изменились, но он моргает реже и дыхание его становится глубже и тише. Эйджиро следует за ним: чуть пригибается, ловя взгляд, стирает с губ дурацкую улыбку. Сейчас все серьезно. — Боевая готовность, — командует Бакуго. Эйджиро послушно ждет. Он прислушивается даже не ушами — всем телом. Бакуго тоже не двигается, но взгляд его острый, едва не полосует по коже. Так проходит минута. После Бакуго откидывается на спинку своего белого кресла: — Отбой. Эйджиро не понимает. Что это было? Зачем? Что он должен был сделать? Но Бакуго делает пару пометок в журнале, возвращает его в комнатушку — в бокс! Эйджиро вспомнил сегодня утром, как это называется — и на этом день Эйджиро подходит к концу. Он засыпает не сразу, еще немного прогоняя перед глазами лицо Бакуго, его быстрые движения, в которых вроде как не было раздражения. Только сосредоточенность. Наверное, Эйджиро все же сделал все правильно. Ну, насколько это от него зависело. Следующий визит знаменуется все той же панелью, болью, теплом, а затем Бакуго все же надевает на Эйджиро наручники и лаборатория сменяется длинным коридором, полосатым от дверей. Эйджиро смотрит на них во все глаза. Они будто бы отлиты из тяжелого металла, но и тот местами поцарапан и погнут. Он видит вмятины и выпуклости, будто бы кто-то ломился наружу из-за этих дверей, и невольно сглатывает. Не хотелось бы туда попасть. У каждой двери датчик. И возле одной из них Бакуго останавливается, прикладывает карточку, и черная пасть гостеприимно распахивается им навстречу. Эйджиро медлит, и Бакуго приходится подопнуть его голосом: — Чего зассал? Давай быстрее. Бояться не по мужски! Эйджиро решительно стискивает пальцы в кулаки и шагает вперед. В наручниках несколько тесно, но не время жаловаться. Там, впереди, его может ждать что угодно. Или кто угодно. Он невольно прикусывает щеку изнутри, собирая всю смелость до последней крупицы. Но стоит ему оказаться внутри, и разливается свет по серым стенам и потолку. Комната пуста. Ничего нет. Совсем ничего. — Иди в центр, — командует Бакуго. Что ж, ничего сложного. Эйджиро осторожничает радоваться, продолжая осматриваться. Света не так уж много, но все видно. Стены будто бы расчерчены тонкими выемками, и, наверное, в этом есть какой-то смысл. — Просто продержись, пока я тебя не заберу. — Это звучит вот вообще не замечательно, и Эйджиро оборачивается со всей гаммой чувств на лице: от удивления до возмущения. — Просто проверка. Ты справишься. Мгновение, и Бакуго уже в коридоре. Второе — и дверь закрывается наглухо. Эйджиро тяжело сглатывает. Ему не помешало бы немного объяснений. Слишком размыто и непонятно. Что ж, придется жить с тем, что есть. Эйджиро старается дышать глубже и спокойнее. Мало ли что сейчас будет. Ему ведь даже ничего не надо делать. Продержаться и все. Бесполезно утекают секунды. Наконец, что-то щелкает: металлическая панель на стене отъезжает в сторону и из отверстия вылетает нечто круглое, стукается о бедро Эйджиро и отскакивает на пол. Эйджиро наклоняется, чтобы поднять и рассмотреть. Мягкий резиновый мячик. Он улыбается: такими удобно играть. Чем меньше мячик, тем лучше он прыгает. Этот, правда, серый — был бы желтый или прозрачно-красный, вот тогда вообще мечта! Следующий щелчок отвлекает его от глупых мыслей. Шарик на этот раз мельче, хотя бьет не больно. Тоже серый, но почему бы и не поймать? Он скачет по полу, а Эйджиро бежит за ним и ловит в ладони. Еще щелчок. Ай! Вот на этот раз было неприятно: прилетело под колено, и Эйджиро останавливается потереть ушибленное место. Щелчок. А вот теперь и вовсе не смешно! Шарики сыплются градом, и Эйджиро приходится закрыть голову руками. Он предпочел бы спрятаться, но в комнате прятаться негде. Спустя некоторое время промеж висков зажигается светлая мысль: надо просто уйти с траектории атаки! Точно! Бакуго же сказал продержаться, но он не приказывал терпеть, стоя на одном месте! Окрыленный этой идеей Эйджиро бегом добирается до стены, откуда сыплется канонада, и прижимается к ней спиной правее открывшейся выемки. Он победоносно улыбается, но недолго: напротив открывается такое же окошко. Несколько шариков больно щелкают его по животу, по промежности, в глазах темнеет, пока Эйджиро неуклюже скрючивается на полу. Стрелять по яйцам это просто подло! Но теперь ясно: куда не ползи — все равно достанут. Эйджиро удрученно вздыхает, сворачивается калачиком на полу, закрыв по возможности все чувствительные зоны и принимается покорно ждать, пока все это не закончится. Щелчки становятся суше, жестче. В тело они прилетают кусающими мухами. Эйджиро кажется, будто бы у этих мух огромные челюсти или же жала, раз они умудряются причинить столько боли. Нужно перетерпеть. Переждать. Это похоже на опыты с электричеством. Если просто сосредоточиться на том, что чувствует тело, то боли как будто бы меньше. И приходит она все реже и реже. Мухи мельчают. Бесполезно бьются о кожу и опадают на пол пружинистыми осенними листьями. Наконец, наступает тишина. Эйджиро прислушивается еще с минуту и осторожно поднимает голову. Стены снова гладкие, без единого окошка, молчат закрывшимися швами выемок. Пол усеян серыми шариками. Они разные по размеру и своей твердости. Эйджиро протягивает руку, чтобы набрать их в горсть, но вдруг отдергивает ее, а потом и замирает на месте в удивлении. Его пальцы… Черт возьми, это его пальцы! Они острые! Больше похожи на когти, твердые, потемневшие будто корявые сучья! И костяшки пальцев, и ладонь! Все грани заострились, словно затвердели и выглядят жутко. Эйджиро рассматривает руку со всех сторон и глазам своим поверить не может. Это не может быть частью его тела! Комок липкого страха подкатывает к горлу. Нужно посмотреть на вторую руку. Может… А если… С глухим шипением открывается дверь. Эйджиро дергается взглядом к вошедшему и облегчением выдыхает: — Бакуго! — Эйджиро протягивает ему руку, спеша показать странность, — Смотри… Но смотреть не на что. Рука снова нормальная: привычная на вид, с округлыми ногтями и обгрызенной кожей старой мозоли у большого пальца. Эйджиро моргает несколько раз подряд. Ему… показалось? — На сегодня закончили. Идем. Эйджиро поднимается по команде. Но его мысли заняты вовсе не дорогой до бокса. Он все рассматривает и рассматривает руку, поворачивая ее то так, то эдак, ощупывая пальцами, недоверчиво нюхая и пробуя зубами. Обычная. Совершенно обычная. Неужели ему показалось? В лаборатории привычная процедура взятия крови. Как всегда болью по вене. В боксе уже стоит миска с едой, но Эйджиро не чувствует голода. Впрочем, Бакуго это мало беспокоит. Он приказывает сесть и есть, и Эйджиро пихает в рот безвкусные кусочки левой рукой чисто механически. Сам Бакуго возвращается через пару минут, когда съедено чуть больше половины: — Как себя чувствуешь? — В шоке, — честно признается Эйджиро, все еще избегая пользоваться правой рукой. Он бросает на нее взгляды украдкой, словно опасаясь, что она сейчас вдруг снова изменится. — Бакуго, — Эйджиро тяжело сглатывает, собирая слова по слогам из собственной паники. — Это ведь ненормально для человека? — Ну так ты и не человек, Киришима, — ухмыляется Бакуго, кривя рот. — Модификант же. — Понятно… — на самом деле не понятно ничего. Но выглядело это жутко. Гадкая мысль обжигает так, что невозможно ее промолчать. — За это меня ненавидят? Бакуго кивает. Эйджиро от его реакции — спокойной, само собой разумеющейся — начинает тошнить. Это… несправедливо? Люди ведь разные, чем он заслужил? Он ведь никому ничего плохого не сделал. Или… Или Эйджиро просто не помнит? Его начинает морозить, поэтому он обхватывает колени руками и прячет нос, надеясь согреться. — Киришима. Ты обещал смотреть только на меня. Вздохнув, Эйджиро чуть поднимает взгляд, встречаясь им с Бакуго: — Прости. Я смотрю. — Вот и не отвлекайся. Доедай и ложись спать. После продолжим работать. Он звучит спокойно. Уверенно. Эйджиро не чувствует отвращения или злости в его тоне. Что ж, это… обнадеживает? Не изгоняет тревоги из-под ребер, но будто бы делает воздух не таким уж колючим. Эйджиро почему-то хочется, чтобы его потрепали по плечу или по волосам, невербально подтверждая, что не такой уж он и опасный, да и вообще волноваться не о чем, но Бакуго не меняет дистанции. Да и с чего бы ему так делать. Он — куратор. Белый. Эйджиро просто должен его слушаться. На этом их отношения заканчиваются. — Киришима? Кажется, Эйджиро забыл кивнуть в ответ. Он сразу же исправляется, и Бакуго, удовлетворенный этим, выходит из бокса.

***

Сны у Эйджиро на этот раз неспокойные. Он то тонет, то спасается от пламени, то мучается голодом, то не знает, как согреться. Ему снится голос — противный, трескучий, но слов не разобрать. Эйджиро бродит по коридорам и теряется в лабиринтах. Он забредает по колено в ледяную воду и не может из нее выбраться. Стены вокруг склизкие, с них соскальзывают руки, а выступы кирпичей настолько гладкие, что за них не зацепиться. Эйджиро пробует, пробует, еще раз и еще, а вода все поднимается и поднимается, захлестывает по плечи, а потом затекает в горло. — Киришима! Эйджиро вскакивает на ноги, неуклюже трет кулаками глаза, стараясь стряхнуть сон, но тут же с шипением отдергивает руки — правую бровь прошивает болью, и кровь вдруг льется по лицу. — Вот же ебанина, — громко ворчит Бакуго, хватая Эйджиро за шею и чуть не за шиворот вытаскивая из бокса на свет лаборатории. — Ну-ка сядь, дерьма кусок. Сегодня они здесь не одни. Эйджиро трусливо держит глаза закрытыми, но он слышит как дышат другие люди и как перешептывается кто-то в дальнем углу у сканера. Эйджиро не по себе от их присутствия. Он вжимается бедрами в холодную клеенку кушетки и кожей вслушивается в шорохи и звуки. Бакуго, где же Бакуго? — Идиот, блядь, — от знакомых ругательств становится спокойнее. Рану на брови и веке нещадно щиплет, и Эйджиро ерзает на месте, запрещая себе уворачиваться от манипуляций. — Терпи, — коротко приказывает Бакуго. Эйджиро набирает воздуха в грудь и вцепляется пальцами в кушетку. Следующие слова звучат уже куда тише, так, что приходится напрячься, чтобы их разобрать. — Терпи. Не могу сейчас обезболить, увидят. — Бакуго, — его окликают откуда-то издали. — Помочь привязать? — Отъебись, Кендо, — отгавкивается Бакуго. — Тебя позвать забыл. — Ну, как хочешь. Это тот самый, да? Бакуго больше не удостаивает ее вниманием. Эйджиро уверен, голос принадлежит девушке. Он слышит ее шаги, но не открывает глаз, пока Бакуго занят его лицом. Порез глубокий и его щиплет, а через пару мгновений Эйджиро узнает в коротких укусах иголку и сцепляет зубы, чтобы не заскулить от ужаса. А если Бакуго промахнется? И вместо кожи сошьет ему глаз? Бояться глупо и не мужественно, поэтому Эйджиро старается дышать размеренно и глубоко, но пальцами все равно мнет кушетку. — Бакуго… — неуверенно зовет Кендо. — Завались, — шипит Бакуго, слишком сосредоточенный, чтобы отвлекаться. Наконец, все позади. Больше не стекает кровь по лицу, и Бакуго тщательно оттирает ее влажной салфеткой с щеки и шеи Эйджиро. Можно открыть глаза. Кендо оказывается рыжеволосой, она стоит напротив со странного вида пистолетом в руках, облаченная в абсолютное белое. Эйджиро невольно сутулит плечи. Она… хочет выстрелить в него? — Эй, Киришима, — привлекает его внимание Бакуго, кивнув на пистолет. — Знаешь, что это? — Он… стреляет, — с трудом ворочаются слова на языке. — Сможешь выдержать? — ухмылка Бакуго становится озорной и жадной. Эйджиро сглатывает. Он не знает, откуда он знает, но уверен — эта штука причиняет боль. И боль похлеще той, что только что пришлось перетерпеть. Пока он собирается с ответом, Бакуго обращается уже к Кендо: — Шмальни в руку. — Сдурел, что ли?! — она отступает на несколько шагов назад. — Не здесь же, придурок ненормальный! Бакуго продолжает смотреть на нее, и Кендо вовсе предпочитает ретироваться, спрятав оружие. Она ворчит и злится. Эйджиро слышит что-то вроде «совсем уже рехнулся» и «хоть бы зафиксировал, психопат, так и лабораторию разбить недолго». Бакуго только усмехается. Эйджиро устало опускает глаза и вздрагивает от неожиданности: клеенка кушетки под его пальцами измочалена до внутренностей и выглядит рваной раной. — Киришима, — Бакуго окликает его раньше, чем он успевает ужаснуться. — Идем работать.

***

Темный коридор с его железными дверьми и запирающимися комнатами становится почти родным. Теперь Эйджиро ходит по нему каждый день. Каждый день он идет чуть впереди Бакуго, прислушиваясь к шагам своего куратора, чтобы вовремя остановиться или повернуть. Тусклые длинные лампы превращают тени в вытянутый сумрак. В комнатах всегда все одинаково. Меняются только условия: то жарко, то холодно, то нещадно душно. А задания всегда одинаковые. Последние дни Бакуго и вовсе перестал их озвучивать. Вот и сегодня он просто оставляет Эйджиро в одиночестве. Знакомо щелкает затвор. Эйджиро глубоко вдыхает, готовясь принять удар. До сих пор он справлялся на чистых инстинктах. Сегодня нужно постараться сделать это осознанно. Не прятаться, не закрываться. «Видимо, твои модификации срабатывают на боль. Но мне нужно, чтобы ты использовал их без внешнего триггера». Так сказал Бакуго три дня назад. Эти слова до сих пор не идут у Эйджиро из головы. Три дня тестов он старался прочувствовать себя самого до последней клеточки, чтобы запомнить момент и последовательность действий. Глубоко вдохнуть.Упереться ступнями в пол. Свистит в воздухе маленький белый шарик. Свистит мимо. Ох, эти бьются больно. Эйджиро наспех облизывает губы. Лучше бы успеть до того, как в него попадут. Он должен просто почувствовать это. Просто стать твердым. Будто бы превратить кожу в оболочку, от которой эта белая гадость будет просто отскакивать. Щелчок. Второй, третий. Жгутся царапины, оставленные шариками, на плече и бедре. Еще. Эйджиро дышит. У него нет ничего, что обеспечило бы его какой-то защитой, поэтому приходится просто ждать, пока тело само доведет прочность до нужного уровня. «Назовем пока это упрочнением. И посмотрим, чем оно может быть нам полезно» Отдельные щелчки превращаются в град. Эйджиро закрывает глаза, опасаясь, как бы случайным шариком в них не прилетело. Рана на правой брови уже зажила, Бакуго даже швы уже снял, но все равно розовый шрам продолжает неприятно ныть. Да и Эйджиро вовсе не уверен, что его так называемое «упрочнение» сможет защитить не только тело, но и глаза. Постепенно оно начинает работать правильно: боль от ударов сходит на нет, и Эйджиро может игнорировать происходящее. Некоторые попадания, правда, оказываются более жесткими и ощутимыми, от них по мышцам разбегаются шоковые волны и жар, но все еще не больно. Подряд пять раз грохочет нечто. От грохота последовательно гудят плечи и грудь, едва не разбитые ударами. Эйджиро продолжает терпеть. — Киришима! Голос Бакуго звучит совсем близко и выдергивает Эйджиро из размеренного ожидания. Стоит открыть глаза, и щелчки прекращаются. Грохота тоже нет. Но Бакуго стоит на расстоянии нескольких шагов, в руках его пистолет, хищно целящийся в Эйджиро. Страх, глупый, необъяснимый, накатывает. Эйджиро буквально чувствует, как становится ниже ростом, теряет осанку и устойчивость. Он пятится, насилу удерживая равновесие, и правую бровь опять ломит несуществующей болью. — Верни упрочнение! Эйджиро бесполезно мотает головой. Он вдруг беспомощный и слабый, и ничто не может заставить его измениться. В бокс возвращаются молча. После Эйджиро долго сидит, скрестив ноги и сгорбившись. Его терзает то ли стыд, то ли обида на себя самого. Он слышит разговоры. Слышит, как другие Белые обсуждают Бакуго. Осуждают. У «этого Киришимы» слишком много свободы, с ним слишком долго возятся. А еще «он бесполезный, и Бакуго зря теряет время».

***

В кабинете Шота Айзавы давно уже ничего не менялось. Будь сейчас мирные, сытые времена, его бы обвинили в затворничестве и каком-нибудь психическом расстройстве, но, к счастью, сейчас идет война и такие мелочи уже не беспокоят коллег и обывателей. Высокий стеллаж с книгами у одной стены, другой такой же с папками и жесткими дисками с другой. Умеренно гудит моноблок с голубым экраном. Широкий стол привычно завален документами. Здесь и старые отчеты, которые у него так и не дошли руки прочесть, и новые данные, с которыми он работает ежедневно. Кто бы мог подумать, что заведующий лабораторией это не ученый, а администратор. Увы, у любой управленческой должности есть свое неприятное дно. Стук в дверь. Быстрый, требовательный, будто бы это Айзаву вызывают держать ответ, а не наоборот. Почесав запястье о трехдневную щетину, он разрешает войти. — Вызывали? Голос его подчиненного кусается сталью. Еще и дверью хлопнул так, что металл косяков задребезжал. Знает, что ни за чем хорошим его бы сюда не пригласили. — Бакуго, — обращается Айзава через пару минут, не отрывая взгляда от планшета с графиками. — Я изучил твои отчеты. — И? Сказано с вызовом. Бакуго и держится вызывающе: скривив губы, чуть откинув голову назад. Как всегда готов сражаться. Айзава чувствует нотки зависти. Он сам уже давно устал. — Тебе нужно передать модификанта номер 43 в ведомство полевых испытаний под начало Тойи Тодороки. Ты исчерпал свой срок. Результат не лучший, но достаточный. — Нихуя. Айзава переводит взгляд на Бакуго. Раньше проблем с субординацией не было, и он смотрит с некоторым недоумением. Этот немой вопрос, кажется, отрезвляет: — Сэр, — Бакуго звучит официально-уважительно, но Айзава видит, как сжимается в кулак его рука, спрятанная в карман халата. — Я прошу продлить время работы по протоколу. Это семнадцать модификаций. Их нельзя отработать в стандартные десять дней. — Я видел данные секвенирования. Учитывая результаты твоих исследований и тестов, эти семнадцать модификаций работают на одну и ту же функцию. Ты успел протестировать устойчивость к электричеству, физическому воздействию и температуре. Учитывая изменения в генах, уверен, он продемонстрирует такую же резистентность и к химическим веществам. Этого достаточно, чтобы передать его дальше. — Сэр, я не закончил, — с нажимом произносит Бакуго, сдерживая ярость за стиснутыми зубами. — Экспрессия нестабильна. И я уверен, можно выжать больше. — Больше? — От формулировки едва не тошнит. Айзава привычно держит лицо, но и сам начинает злиться. — Ты уже довел его устойчивость к температуре до четырех тысяч градусов по Цельсию. Его не берут ни разрывные пули, ни патроны крупного калибра. Он не ощущает ток, который поджарил бы любого нормального человека. И ты хочешь больше? Маска агрессии слетает с лица Бакуго в неподдельном удивлении. Айзава устало трет пальцами глаза: — Конечно, я не просто читаю отчеты. Уж ты-то должен знать, что меня таким не проведешь. К отчетам Бакуго нельзя было придраться. Они были хороши. Хороши настолько, что им поверил бы любой. Но не Айзава. — Кацуки, — от имени кабинет сжимается до неофициальной комнатушки дальнего штаба. И Бакуго вдруг на три года младше, и кажется, будто не белый халат на нем, а потертый камуфляж, измазанный и грязью, и кровью. — Я знаю, ты пытаешься вытянуть свой счастливый билет. Но этот может быть в один конец. Бакуго смотрит не то с тоской, не то с пониманием. Медленно кивает, но говорит вовсе не то, что Айзава надеется услышать: — Я знаю, сэнсэй. Я не боюсь. Айзава морщит брови. Бесполезно и обреченно начинает болеть голова. — Десять дней, сэнсэй. И я принесу вам результат. Обещает. Черт возьми, не было в этой жизни такого, чтобы пообещал и не сделал. Айзава старается прогнать мысль о том, чего порой это стоило. — Десять, — подтверждает он. — И ни днем больше. В тусклом свете мелькает едва заметная улыбка Бакуго: — Так точно. Он разворачивается, чтобы покинуть кабинет, и Айзава позволяет себе напутствие, пусть и брошенное в спину: — Будь осторожен. И не рискуй. Он почти слышит, как Бакуго ухмыляется, выходя в коридор.