Вернутся к фанфику
Глава 7
11 апреля 2025, 20:01— Какая слабая охрана… — прокомментировал Дазай, осматривая вход в облицованную типичным белым камнем виллу.
— У меня нечего красть.
Чуя безучастно пожал плечами, отпирая простейший замок ключом, который достал из-под набитого сухой землёй цветочного вазона.
— А как же твоя шляпа?
— Я её не взял.
Дазай скупо поджал губы и перешагнул порог. Небольшая, тусклая прихожая с открытой обувницей, где стояли резиновые тапочки на вкус и цвет, правее напольная вешалка с крючками, на одном из которых оттягивалась вниз серая ветровка. Дазай стянул поочерёдно ботинки, пока Чуя медленно проделывал то же самое.
Чуя жил в не самом удобном районе — на незримой границе с каскадным Ано Поли, в той части, где до хоть какого-то автобуса в центр или выше по Верхнему Городу идти добрых сорок минут. Туристы предпочитают селиться рядом с этим местом ближе к остановке автобуса, у главных улиц. Здесь же, с краю, крутые спуски и узкие улочки, лестницы которых годами вымытые и крошащиеся, а асфальт — выгоревший и не единожды перекрыт бесполезными латками. Чуя определённо поселился здесь из соображения меньшего количества любопытных глаз из-за низкоуровневых — на самом деле очень скудных — видов, а не из комфорта. Уж что, а комфорт Чуя любил и удобствами, как мог Дазай, не пренебрегал. Видеть его в обшарпанном, компактном, двухэтажном домике казалось почти сюрреалистичным. Дазай привык видеть Чую в роскоши, и нет, не из-за того, что тот высокомерил и никогда не был в условиях похуже малосемейной квартирки. Хах, он ведь в Сурибачи ошивался. Просто Чуе шло всё, что дорого. Оно его ни разу не делало вульгарным.
— Говорить, чтобы ты чувствовал себя, как дома, не собираюсь, — флегматично осведомил Чуя, пока стягивал куртку.
— Ну, справедливости ради, тут и не твой дом, — ровно пожал плечами Дазай, тоже сдёрнув верхний слой одежды. — Хотя признаюсь, на будку похоже.
Чуя цыкнул и прошёл вглубь, оставляя его позади. Дазай нагнал его, наплевав на какие-нибудь тапочки. Раздался громкий щелчок старого выключателя-тумблера, и Дазай смог увидеть крошечное пространство в нейтральном свете круглого плафона-сферы на проводе. Кухня — простая, аскетичная комната с самым необходимым минимумом. Чистая, ухоженная, но всё равно выдающая низкий бюджет комплектации. По сравнению с теми кухнями в квартире и коттедже Чуи — мраморными, металлическими, дорогими на материалы и технику, — эта казалась кладовой, где принято готовить скумбрию и любую другую специфично пахнущую рыбу.
Чуя поставил на плиту с пьезоподжигом чайник, развернулся и кивнул на проём за плечом Дазая.
— Ванная справа от тебя.
Он понятливо пододвинулся обратно в узкий коридор и открыл дверь с заедающей на язычок ручкой. Второй выключатель-тумблер — желтоватый свет, полупрозрачная занавеска, не закрытый экраном низ ванны с покоцанной эмалью. Дазай подошёл к раковине, рассуждая. Когда они выходили из клуба, сняв сигнализацию и удалив мельтешение их персон на камерах, он старался трепать так сильно и дурацки, чтобы у Чуи не хватало сил и времени думать о постороннем. И тот даже бурчал на наручники, пихал Дазая шевелиться быстрее и был… почти собой? Он не знал. Чуя, выходящий из клуба, и Чуя, темнеющий с приближением к его временному жилищу, как две стороны одной таинственной монеты. Стена, которая воздвигалась между ними те полгода, и неравномерный осадок в душе вернулись в более насыщенной форме. Казалось, любое движение к Чуе будет равно капкану, в котором Дазаю оттяпают конечности.
Как же трудно исправлять ошибки прошлого себя, которым он не успел быть.
Приземлившись на табурет, он положил локоть на стол и подпёр голову кулаком, оглядывая фигуру перед собой.
— Я думал, ты сразу за бутылкой потянешься, — для проформы вяло отшутился Дазай.
— Я не буду разговаривать с тобой пьяным. Я не такой дурак, — покачал головой Чуя и сработал на опережение, выбрасывая: — Где ваш Тигр?
— А тебе зачем? — вместо ответа отбил Дазай и лениво прикрыл глаза, показывая, что вопрос ему не интересен до того, что он ещё подумает над ответом. Чуя фыркнул.
— Да ты же с ним носишься, как курица с яйцом.
— И что? Я его везде с собой, как карманного котёнка таскать буду?
— Ты мне зубы не заговаривай. — Чуя сложил руки на груди и сурово метнул взглядом. — Мне Акутагава про учёбу рассказывал. Это сто процентов твоя идея отослать его чёрт-те куда, чтобы человеком стал.
— Может, и моя, но разве она плоха?
— В том-то и дело, что уж больно хороша. А у тебя всё, что хорошо, никогда не равно удачно.
Дазай капризно вытянулся на столе и полностью уложил голову на локоть, занудно завыв:
— Чуя так оскорбляет меня, я чувствую, как его необоснованный скептицизм сейчас раздавит меня, а ведь тогда Ацуши потеряет единственного кормильца!
— Не бреши, — ёмко отрезал Чуя, даже не подумав расслабить плечи и заострённые черты лица. — Это ты у него на иждивении. Он только рад залатать эту финансовую дыру.
Начал свистеть чайник, Чуя отключил плиту, а Дазай, не унимаясь, продолжал спорить:
— То, что ты, Чуя, не можешь справиться с грузом ответственности за вполне закономерные траты, не значит, что мой подопечный такой же чёрствый к доброму человеку!
Чуя покосился на него, колко усмехнулся, пока делал чай, и опять одёрнул куда резче:
— Я повторяю: зубы не заговаривай, придурок. Где ваш Тигр?
Дазай скривился и нехотя сдался, закатывая глаза:
— С Мэри Уоллстонкрафт. Может, уже в отель вернулся. Я не уточнял.
— Ты оставил его одного? — На лице Чуи впервые за эти часы промелькнуло знакомое сбитое удивление, которого, Дазай только сейчас понял, ещё не видел. Это было похоже на лимитированную сборку, к которой у него не хватало ресурсов для доступа.
— Ты же сам всегда говорил, что он быстро повзрослеет. Вот, вырос.
Дазай принял кружку, выровнялся на табурете и переключил взгляд на пар у кромки. Концентрированный отвар мяты, он такое терпеть не мог.
— В другой стране, без знания языка и даже базового английского? Блядь, ну ты и мудила, — Чуя засмеялся, присаживаясь напротив, но почему-то звучал он пусто, скрипуче. Дерзкая нота в хриплом голосе лязгнула по ушам фальшью. Дазай осторожно подождал, когда весь разбросанный на льдистом полу пазл начнёт собирался воедино, и он сможет вынести решение.
И он бы дал время Чуе, пошутил бы ещё как-то, чтобы вновь услышать реакции в его голосе и попытаться опознать в них что-то знакомое. Но лицо Чуи, Дазай мог поклясться, стало каким-то стеклянным, пусть голос он сохранял обычный, хрипящий и ровный. Чуя сам планомерно сдвинул тему:
— Хотя нет ничего удивительного, ты везде умыл руки.
— Ты хочешь сказать что-то конкретное? — Дазай чуть наклонил голову и предложил: — Давай начнём с самого начала: как мы вышли на Токутоми?
Чуя сделал короткий глоток и, обняв кружку обеими руками, методично покоцал кайму. Дазай крепче напряг плечи: Чуя держался за кружку с таким видом, будто в ту была насыпана никакая пенопластовая крошка, настолько его пальцы не сдвигались в намёке, что ему горячо. Он уже открыл рот, но Дазай не выдержал:
— Это как-то меняется? — он указал на пригревающиеся руки. — Температура хоть иногда повышается?
Чуя неоднозначно повёл плечами.
— Иногда. Я не до конца разобрался, но если я сейчас говорю, что мне нормально, ты берёшь и веришь, что мне нормально.
Дазай кивнул, откладывая этот факт на полку, чтобы потом проанализировать.
— То есть тебя бесполезно пытаться сварить на манер краба?
На лице Чуи появилось растерянно-возмущённое выражение, которое в купе с короткой стрижкой отдало лёгким флёром былой подростковой суеты, когда Дазай беспардонно ляпал всё самое дурацкое в отношении Чуи.
Осоловело моргнув, Чуя шипяще выдохнул, чтобы недовольно поджать губы.
— Блядь, ты как всегда, — сказал он, закатывая глаза. — Ещё скажи, что я в твои кастрюли умещусь, маньяк рыбный.
Дазай ухватил этот шанс незатейливых шуток и незначительно поддался вперёд, расплываясь в игривой полуулыбке.
— Чу-у-у-я, я просто в восторге, что ты смог принять во внимание то, насколько удобными были бы для тебя мои кастрюли для крабов. Когда-то ты очень больно врезал мне одной из них.
— И, видимо, после этого у тебя выпали оставшиеся развитые хромосомы, — с фальшиво-кислым видом парировал Чуя, а Дазай коротко прикусил щеку изнутри: глаза у Чуи тёплые. По-привычному тёплые.
Но Чуя всё же свернул тему обратно, и голос его потерял хоть немного лёгкости — стал опять плотным и твёрдым:
— Так, давай, проехали. Что ты там спрашивал?
— Токутоми, — подсказал Дазай, наблюдая, как коротко Чуя отхлебнул чай. Опять обхватив чашку руками, он по привычке качнул головой, как когда его чёлка лезла на глаза и щекотала щёки. Сейчас она тоже это делала, но на щеках не оседала — вихляла у мочек ушей.
— Токутоми, — начал Чуя, смотря на чай, — ёбаная упрощённая версия Достоевского. Тоже в детстве криво об косяк херакнули, что он вздумал менять прошлое. Летом он сделал ещё одно землетрясение, из-за которого вашему Агентству поручили разбираться с этим. Не знаю, ты помнишь спорткомплекс весной? Архитектор, который его проектировал, ещё сдох там.
— Да, мы сейчас заняты этим делом. Семья его брата просила.
— Вот. — Чуя кивнул. — Этот ублюдок подсуетился весной, первую пробу сделал, хотел ваших детективов на качество проверить, но не фортануло. Он совпал по прогнозируемому землетрясению, а не внеплановому, и его делом обычная полиция занималась, окружная, а не вы.
— Для чего ему это было нужно?
— Саботаж. Он хотел, чтобы Агентство нашло компас за него, а после он бы разобрался и саботировал не только Агентство, но поставил бы под сомнение лицензии эсперов в стране. — Чуя демонстративно скрипнул зубами. — У него были железные ультиматумы.
— У него зуб на эсперов? Почему?
— Мы не успели узнать.
Дазай сморщил нос и трудно вздохнул.
— Хорошо, тогда давай вместо твоих пробелов закроем мои. Скажи, каким образом сейчас Потрошители утверждают, что компас ты украл у них в сентябре? Я правильно понимаю, что ты его в принципе из рук не выпускал от начала и до Мексики? Так как?
Чуя нахмурился и рассеянно предположил:
— Блефуют? Хер их знает, я их видел мельком на дальнем расстоянии, когда проверял, что не свихнулся с ума.
Дазай поджал губы и напрягся, концентрируясь на этом затыке, решая, что пока он не предположит хотя бы теорию, то дальше не сдвинется. Пусть она не пойдёт в аксиому, но она должна хотя бы зародиться.
— А Токутоми… — на растяг вдумчиво протянул Дазай, соображая, — он мог с тобой утянуться во временные петли?
Чуя нашёлся с ответом почти сразу, отсекая вариант:
— Если бы мог, то точно бы уже достал компас. Или… — Тут он осёкся и зажевал губу, потарабанил пальцами и спросил: — А вы вообще поймали эту шайку?
— Да, спустя месяц, как ты исчез. Их база находилась под Миурой, недалеко от границ с Йокосукой.
— Что?
Чуя удивлённо вздёрнул брови, а лицо его вытянулось слишком подбито, выглядя ошарашенным. Он приоткрыл рот и неустойчиво, но с уверенностью, что всё Чуя знал верно, сказал:
— Их база в Кавасаки. На кой хрен им ехать в конец полуострова? Они, блядь, под Токио!
В кухне повисла громкая тишина. Дазай видел во всей фигуре Чуи чистое смятение, которое отражало то, насколько крепко он уверен в своей информации и как странно звучали обновлённые данные Дазая. Наводило на мысли. Хреновые, надо сказать, мысли.
Дазай посмотрел на плиту, скользнул к отделке фартука, мелкими плиточками выстроенного классической лесенкой, прошёлся взглядом по подоконнику с пепельницей и пачкой сигарет. Решил, что закурить ему правда не помешало бы.
Он вытянулся с места, подцепил двумя пальцами почти чистую пепельницу, параллельно ища в кармане сигареты, и услышал прерывистый вздох слева. Чуя неясным взглядом наблюдал, как Дазай доставал сигарету и поджигал её, тут же пыхнув дымом через нос. Осуждал ли он? Не похоже. Осуждение — черта каждого, кому удавалось немного хапануть персонально составленных катаклизмоподобных историй Дазая, а у Чуи на них был крепкий иммунитет.
Спустя недолгое мгновение Чуя проделал то же со своей пачкой, открыл пластиковое окно с откидным механизмом и упёрся бедром в тупой, закруглённый край подоконника, жуя сигарету. Из щели ступенчато поплыл холодный, влажный воздух.
— Мысли? — спросил Чуя.
Дазай тихо выдохнул равномерные клубы, посмотрел, как их сизые хвосты стягивались к источнику сквозняка, и ответил:
— Теории только. Как вариант, ты всё же утянул за собой Токутоми, и у того родился другой план, как получить компас. Если он в сговоре с Потрошителями, то тем зачем-то понадобилось попасться копам и нам. Может, это было для отвода глаз. О Токутоми мы бы не прознали сразу, потому что ты фактически убран с доски. И это…
Дазай больно глотнул дым, давясь дополнительным предположением. Он ударил себя в грудь и быстро откашлялся. Поискал в кармане телефон и набрал Ацуши.
Чуя смотрел, как он ставил звонок на громкую, показывая этим, что действие Дазая открыто и полностью касается их разговора. Ацуши ответил не сразу, но когда всё же смог, то звучал он устало и запыхавшись.
— Д-дха? Дазай-сан?
— Ацуши-кун! — Дазай натурально зевнул, глуша звук ладонью, и со всем актёрским мастерством загундел: — Представляешь, Куникида-кун, вероятно, обладает сверхтелепатией, потому что мне приснился кошмар, где он сломал обе руки, и я оказался погребён его занудными бумажками. Не мог бы ты передать ему быть поосторожнее там и побольше работать над собой? Прямо сейчас, ладненько? Я бы подождал, когда в Японии будет два часа ночи, но увы, это нужно было делать ещё в семь вечера. А, и не забудь напомнить ему о томатных ваннах и что госпожа Хираи нуждается в правильном досмотре за ней и её семьёй. Они ведь потерпевшие в нашем деле, так? Пока-пока, Ацуши-кун, привет милой мисс Шелли!
Отключившись, Дазай поднял глаза на Чую, теряя искусственную улыбку и терпеливо ожидая. Чуя смотрел на него… внимательно. Непривычно получать от него ощущение центра, почти с козырей лишающего Дазая маломальской оболочки. Чуя дёрнул уголком рта и кивнул на телефон.
— Томатные ванны? Что это?
В груди вспыхнуло что-то приятно-бархатное. Дазай чуть шире улыбнулся, ощущая затаённую сытость.
— Спорим, Куникида купится на них? — по-дурацки вбросил он, а лёгкие замерли в ожидании. Вдруг Чуя поморщится и опять рублено скажет не менять тему? А что если он просто проигнорирует его, сровняв эту фразу с землёй и пеплом, который струсит прямо на голову, чтоб знал?
А Чуя с вызовом обнажил клык, прижимая к нему язык.
— Спорим.
Нет, Чуя всё тот же. Даже походя на неудавшуюся бакалейную шутку с мукой на коже, он оставался собой же. Такое позабавленное лицо у него было тогда же — когда на Дазая свалилась карма в виде сотейника, и он опрокинул и на себя миску с мукой, которой изначально измазал Чую. Готовить вместе даже под надзором Коё — разрушительная штука.
— Чем занят шкет? Он полудохлый, — с открытым интересом спросил Чуя.
Дазай криво усмехнулся и качнул головой.
— Был бы посмышлёнее, то выпендривался бы своей шкурой, а так… в рабстве у Мэри, подопытная киса на одну ночь.
— Реально мудак, — коротко посмеялся Чуя, стряхнув пепел. Поднёс сигарету ко рту, затянулся и задержал дым в горле. В комнате мешались два знакомых сигаретных запаха, плафон над головами неуверенно еле качался от воздуха, совсем крохотное пространство кухни сжималось до чего-то забытого. Дазай не хотел давать этому характеристику. Тогда это бы значило, что он анализировал и разбирал на составляющие, но ему хорошо и так — смотреть на Чую и катать на языке глоток вяжущего терпкого чая. Застывшее мгновение, впитанное в роговицу.
— Так с вами жена этого брата связалась? — уточнил Чуя. Получив согласие, он снова конкретизировал: — То есть ты считаешь, что Токутоми захочет их убрать?
Дазай отрицательно вздохнул, вкладывая в этот жест всю бренность своей умственной работы.
— Это самое первое, что пришло бы в голову недальновидным копам и… — Дазай тут же примирительно вытянул ладони, когда Чуя многозначительно наклонил голову и угрожающе отнял сигарету ото рта. — Тише, не злись, я не имел в виду маленький мозг Чуи. — Он отмахнулся и продолжил: — Я имел в виду, что мы же клюнули на наживку в виде Потрошителей, значит, если покопаем, то найдём какие-нибудь улики, что у архитектора сфабрикованное дело, и тогда Токутоми для драматизма решит подтолкнуть нас развивать эту идею с помощью нападения на кого-нибудь из Хираи. Возможно, у него есть уже подготовленная потрошёная марионетка на свою замену, как преступника.
Чуя слушал внимательно, но по мере завершения его лицо принимало сложное выражение, то ли поражённое, то ли измученное. Непонятно. Кажется, он мысленно задался вопросом, как Дазай понял это из всего лишь сжатого диалога на убогой кухне.
— Я думал о том, что Потрошители приманка, с того момента, как мы узнали их базу, — попытался успокоить Дазай, затушив сигарету. — В последние месяца три они вели себя так нагло, что у них или отнялись мозги у всех разом, или умер главарь, а на его место встал кто-нибудь по типу того дурного идиота, что таскался за тобой в шестнадцать. Сложно было не найти их и не поймать. Да и работали мы над ними в эти месяцы, как проклятые, шаг вправо-влево сделать было некогда. В последний раз я столько работал, когда мы с тобой крушили Токийский Синдикат.
Чуя понятливо, но с бесцветной досадой мыкнул и поводил языком по зубам.
— Вам задурили ими голову. Ни одной детали не указывало на Токутоми, как в прошлый раз.
Дазай посмотрел на совсем белые костяшки кулака, в котором Чуя сжимал кромку подоконника. Если опять упустить концентрацию на общем окружении и позволить мозгу безбожно впиваться в серебро вен, то Чуя походил на призрачную версию себя. Не такой яркий и пёстрый, а какой-то бьющий по исполосованной сетчатке лезвием.
— Почему я спросил тебя о Токутоми, — двинулся дальше в рассуждениях Дазай, отвлекаясь от разглядываний Чуи, — один из Потрошителей тявкнул от испуга, что нам всем крышка так же, как и тебе. Прикинь, гравитационным королём тебя назвал. Лет пять уже не слышал это прозвище от шавок.
Чуя скривился не меньше Дазая, закатил глаза и затушил окурок в пепельнице.
— То есть ты хочешь сказать, что они работают над новой тактикой, потому что теперь они скрывают Токутоми для чего-то?
Дазай кивнул. Отхлебнул остывший чай.
— Только так можно объяснить, как они прознали про тебя и компас, когда вы не встречались ни разу. Ты сказал, что Токутоми хотел привлечь наше внимание. Когда у человека что-то не получается в первый раз, он пробует идти от обратного.
— Ёбаное дерьмо, — с чувством выдохнул Чуя, с такими же устало-злыми эмоциями хлопнув окном. Приземлился на табурет и сложил руки в замок перед собой на столе.
Дазай поддался чуть вперёд и заглянул в лицо, спрашивая:
— Ты уверен, что Токутоми не мог тоже срезонировать с компасом или у вас не было воронки?
— Нет. — Чуя резко сцепил зубы и заиграл желваками. — Меня мотало из эпизодов на разные точки поля больше восьми раз. В один из них ублюдка могло элементарно зацепить. Как и шкета, как и батальоны, как и кого угодно, блядь.
— Тогда давай пока считать, что ты зацепил Токутоми, и он тоже здесь во второй раз. Нам нужно узнать, что у вас не так с компасом и почему я этого не предвидел.
Чуя фыркнул язвительное «ха» и оскалился.
— Может, потому что ты не оракул? Ты бы иногда на землю-то спускался, Дазай. Серьёзно. Глядишь, принял бы, что не всевидящее око у тебя во лбу.
— Как часто мои планы терпели крах? — с не меньшей желчью парировал Дазай.
Чуя сдерживался. Дазай видел краем глаза, как дергались пальцы в замке, а намерение что-то сделать вспыхивало в чужой радужке и затухало, не добирая запала. Он это делал, потому что скрывал что-то ещё или не хотел признавать, что у Дазая действительно было слишком мало плохих планов в досье?
Молча давя друг друга, Дазай первый пошёл на уступки. В конце концов, гордость и самоутверждение собственной гениальности не стоили того, чтобы терять остатки расположения Чуи.
— Перчатки… — осторожно сказал он, пробуя тише и мягче прокатить слова на языке. — Это было единственным, что ты оставил, верно?
Чуя невозмутимо моргнул и сухо подтвердил:
— Да.
— Перчатки указывали только на Мексику, верно? Только компас. Ты хотел, чтобы я поехал туда сразу же, так?
— Я надеялся, что ты заберёшь компас, а не побежишь заливать в уши Мэри, что я тащусь по зажигалкам, как херов пироман. Я не счастлив, что твой мозг искривлён настолько, чтобы по ним ещё и меня найти.
— Перчатки здесь ни при чём. Я нашёл остатки твоей записки, а ещё ты пользовался газетой.
Чуя дёрнул уголком острой брови, оставаясь неизменным на эмоции.
— Как ты…?
— Акутагава. Театр. Колонку с мероприятиями пускают в тираж на неделю раньше, чем расклеивают афиши. Ты пропал до афиш.
— Понятно. — Чуя незаинтересованно поджал губы и отвернулся. По его виду было ясно, что поддерживать тему он не настроен в принципе. Если бы мог, наверное, телепортировал Дазая куда подальше.
Игнорируя мрачно-серое лицо, Дазай влез туда, где не думал, что шибанёт:
— А что было бы с тобой? Ты сам сказал, что должен сохранять определённую сторону. Что с тобой случилось бы, если бы мы нашли компас и способ, как его уничтожить без тебя?
— Скорее всего умер бы, — поверхностно хмыкнул Чуя, пренебрежительно дёрнув пальцами.
Злость обожгла горло.
— Думай, что говоришь. В смертники подался? Ты не идиот, как бы сильно я не пытался зарекомендовать тебя таковым в своих глазах, — веско осадил Дазай, но не ожидал, что Чуя вспыхнет сотней эмоций разом.
— Так я поэтому и сбежал, мать твою! Ты не понимаешь? — Чуя упёрся одной рукой и ближе наклонился, обдавая холодом. — Если бы ты хоть раз сделал, как я прошу, то вы бы сейчас уже собирали очередные грамоты почёта вашего суперагентства, а обо мне вспоминали лишь как о бывшей портовой шавке.
Слова, колкие, морозно сводящие скулы, оказались удивительно несвойственными Чуе. В голову закралась мысль о побочных эффектах компаса на личность. Боже, почему же так сложно всегда…
— Чуя, — голос Дазая тоже изменился, сделался более жёстким, подобающим атмосфере, раз Чуе так угодно. — Я рыл под тебя не с целью узнать о проклятом компасе, я хотел узнать, что ты хотя бы жив. У меня, знаешь ли, завелись некоторые недоброжелатели от твоей пропажи.
— Узнал — молодец. А теперь вали к чёртовой матери и разберись с очередной сраной проблемой всего ёбаного мироздания!
— Чуя, хватит. — Дазай сжал двумя пальцами переносицу и со сдерживаемой злостью объяснил: — Ты прекрасно понимаешь, что я не поведусь на твои попытки поругаться со мной, потому что я уйду только с тобой. Не пытайся убедить меня, когда ты похож на глазированную статуэтку манэки-нэко.
Чуя хотел вставить что-то желчное, но Дазай более твёрдо повысил голос и непоколебимо продолжил:
— Мы никогда не будем в безопасности. Никто из нас никогда не будет в том понятии безопасности, которое должно быть. Кто-то обязательно будет пытаться разрушить нас. Я даже не уверен, что в других вселенных есть место, куда не добралось мировое правительство. Мир отстой, но ты сам говорил, что Ацуши отчаянно живёт и спасает его, на кого он будет ровняться, если ты умрёшь?
— Ваш Тигр не мой подопечный.
— Ацуши похож на тебя больше, чем тебе кажется, — просто пожал плечами Дазай. — Ему бы подошёл ты, а не я в наставники.
— Каждый знает, что ты никому не годишься в наставники, — едко прокомментировал Чуя, клацнув языком.
— Но, — Дазай сердито нахмурился, — он не даст тебе умереть. Ни один в Агентстве не даст, а Порт и подавно. Ты правда думаешь, что убежать — это выход?
Чуя устало прикрыл глаза ладонью и взвыл.
— Господи, блядь, я со стеной разговариваю! — Он отнял руку и ткнул в Дазая с обвинением: — Вы идиоты. Я не прошу спасать себя, я прошу спасти свои задницы, потому что когда меня не будет, вы больше не сможете понтоваться.
— Ты думаешь, что не больше, чем боевая единица?
— А кто, если не она? Слушай. — Со скрипом полоснув табуретом по полу, Чуя упёрся руками в стол и навис над Дазаем. — Я не вчера родился, я знаю, что представляю угрозу для всего мира, и меня не затащили в клетку только потому, что есть антипод Порче. Но с тем, что на мне висит сейчас, я едва ли вообще не приравниваюсь к ёбаным этим русским террористам. Никакая моя вшивая верность Мафии тут не поможет.
Дазай досадливо цыкнул и покачал головой.
— Я, кажется, говорил, что Озаки меня из-за тебя чуть не порешала.
— Но не сделала этого.
— Только потому, что я сказал, что верну тебя домой.
На этих словах Чуя растерянно замер и расширил глаза, но быстро смёл с лица эту эмоцию и раздражённо оскалился.
— Мы ни к чему не придём, Дазай. Я сказал, что с этим компасом шутки плохи. Или вы уничтожаете его сами вдали от меня, или это сделаю я.
Так… не должно быть. Это Дазаю положено строить план, где именно он попробует в который по счёту раз поторговать собой перед носом Смерти. Чуя рядом всегда должен был стоять и источать принцип «жить пока живётся, смерть может выкусить, сучка». Чуя всегда такой. Он заставлял Дазая завидовать ему.
— Да что с тобой, блядь, не так?!
И Чуя сжимал его волосы у корней и макал в наполненную ледяной водой раковину в плывущей ванной комнате. Он вытрезвлял его, пока Дазай больно смеялся и вздыхал сиплым, ободранным от рвоты голосом:
— Хочу быть бабочкой.
Следы Чуи перекрывали следы ломающей дрожи от таблеток — горячие, кипящие, эмоциональные. Дазая маятником выбрасывало то к спазмам в животе, то к наливающимся синякам на рёбрах. И он всё вздыхал каждый раз, когда хапал ртом воздух и сморкал нос от воды.
— Быть бабочкой удобно — они живут один день и умирают быстро. — И Дазай удушено смеялся, снова погружённый в воду по уши.
А Чую коротило. Его вид, эмоции, не походили ни на что похожее. Дазаю так и не удалось понять, почему Чуя смотрел на него так. Ему казалось, что он видел за отвращением досаду, что-то серое, неприятное, но не понимал, при чём тут Чуя, когда его уж точно последним должно было пробирать положение Дазая. Это он, Дазай, смертобожью возносил дурацкий храм, а Чуя должен такое выгрызать зубами, и не в его чертах лица должна была отражаться неизбывная монохромность.
— То есть ты готов терпеть неясное количество месяцев, а то и лет, не видя ничего и никого, находясь в состоянии полусупа? Чтобы потом, после всей этой муторной трансформации выйти в так тебе ненавистный мир и сдохнуть? Не много чести ты тогда отдаёшь тому, что ненавидишь? Ты такой тупой пиздабол.
Дазай не понимал, как. Как у Чуи получалось смотреть по-другому, как он, чёрт возьми, мог видеть очевидные изъяны в желаниях Дазая и колоть в бреши, заставляя мозг циркулировать каким-то другим потоком. Чуя был не единственным, кто мог проницательно хмыкнуть очевидную истину существа, но ему удавалось… достучаться.
А Дазай до него никогда не мог дотянуться, как бы сильно он не завидовал этому чудовищному умению — находить причину жить дальше.
— Я найду выход, — Дазай опять выдвинул протест, упрямый такой, почти капризный на том уровне, когда Дазаю по подростковой дурости стрелы в голову ударяли, и он отращивал такие же рога, как у Чуи. Два дурацких барана. — Я не собираюсь разменивать свои старые счета для того, чтобы найти самую уродливую шляпу и кинуть в твой гроб, Чуя. Если это — результат моей ошибки, то решать мы будем вместе.
Градус накалённой обстановки понизился до критического минуса. Чуя пренебрежительно хмыкнул и пессимистично скривил губы. Он вздохнул, тряхнул головой, сметая мандраж, и отошёл к раковине. Взял стакан и налил воды. Отпил, утёр рот рукавом и развернулся, уперевшись поясницей в столешницу, сложив руки на груди с задумчиво-флегматичным видом. Изучающий это всё Дазай предположил, что для того, кто пылал ненавистью к дерьму, в котором оказался из-за него, Чуя держался неплохо.
Дазай предложил:
— Давай начнём заново? С того места, когда ты оказался связан с компасом. Это произошло сразу или…?
Чуя медлил: царапал глубоко тёмными глазами по лицу Дазая и давил челюсти друг на друга, удерживая язык в клетке. Он бы мог высечь взглядом какое-то уродливое клеймо на щеках, будь в нём хоть толика температуры кузницы. Всё, что ощущал Дазай, сидя в крошечной кухне, — зыбкая прохлада.
Наконец, спустя, как показалось, вечность, Чуя медленно, взвешено произнёс:
— Компас не перемещает во времени. Он отматывает его. Невозможно вернуться в будущее, есть только прошлое. Я… пробовал. В этом была моя ошибка, — Чуя выделил «моя» акцентом, что прошлые косяки были исключительно чужими, исключительно от неидеального плана Дазая. И уже по своей вине Чуя оказался погребён в крио-камере. Или по ошибке Дазая, вынуждающей ошибаться — тут как извернуть, кого упрекнуть. — Я попробовал это в сентябре, и вот я здесь.
Дазай отрывисто вдохнул носом, положил локоть на стол и упёрся лбом в ладонь, вымучено пробормотав:
— Так вот почему компас списали…
Суть способности Уэллс в перемещениях, если она не могла вернуться в будущее, то таким темпом, чтобы что-то предотвратить, ей пришлось бы отматывать время до мезолита. Диапроектор, которым пользовалась Уэллс на данный момент, так или иначе возвращал в точку настоящего по истечении пятидесяти пяти минут. Компас правда оказался её провальным детищем.
— Сейчас компас неисправен, потому что он оставил часть из другого времени неизменённой, а некоторую стёр, — дополнил Чуя. — Так, например, ты нашёл следы записки, хотя по логике перемотки её быть не должно, отрезок времени между весной и осенью пустует. Меня туда, конечно, заносило, но я ничего не успевал понять. Судя по тому, что второго землетрясения не было, это белое пятно. Есть вещи, которые я не смогу объяснить. Компас очень нестабилен.
— Почему не стал рассказывать Мори?
— А ты считаешь, что боссу можно было рассказать что-то подобное? — горько съёрничал Чуя, скалясь.
Нет, Дазай не считал. Уже однажды ему довелось услышать от Мори одно простое изречение, пока тот методично посматривал медкарту одного из шестёрок. У того были подозрения на сифилис, и признаться, Дазая больше интересовала птичья карикатура Элис в рамочке на столе, чем подробности особой важности проверять половые связи. Но не это было центральным в том эпизоде жизни, а то, что после этого шестёрки в руках у Мори оказалась карта Чуи, и Дазаю стало, пусть скрытно, но любопытно, что там у коротышек отвечает за вредный лай, вместо заученной команды кланяться в ноги по первой встрече.
— Оу, — как-то не так произнёс Мори, смотря на страницы с кривым, уродливым почерком. — Вот оно что.
— Что? У Чуи обнаружили паразита, который лишает его послушания? — с вредной манерой переспросил Дазай, совсем незаметно вытянув шею, чтобы поглазеть на медкарту. Мори усмехнулся.
— Вовсе нет, Дазай-кун. Напротив, у Чуи-куна очень хороший иммунитет. Он хорошо слажен на иммунограмму, не о чём беспокоиться.
— Тогда к чему было говорить это «о-у-у» так, будто вы увидели у Чуи паука в мозгу?
И Мори, вроде, наплёл что-то не совсем важное, что нагнало новую волну скуки до момента, когда тот, видимо, заметив, что Дазаю неинтересно, замолк на крохотную паузу, чтобы затем произнести:
— Этот человек умрёт. — И поднял медкарту того шестёрки. — Можешь вставить его в операцию, где будут потери. Смерть в сражении — лучшее, что можно сделать на его стадии.
Мори циник до мозга костей, и Дазай не был исключением хотя бы потому, что шёл под его началом уже с таким набором характеристик. Он был готов потратить жизнь этого шестёрки, смотря на медкарту, как на Серебряный Оракул. Но он не был готов к тому, что Мори также добавит:
— И, Дазай-кун, попробуй составить несколько тактик, не прибегая к использованию навыков Чуи-куна.
— Это ещё почему?
И Мори поверхностно пожал плечами.
— Рано или поздно какое-то звено выйдет из строя, и нам нужно всегда иметь в резерве другие способы.
— И что? Чуя ведь будет. Его сложно угомонить, когда он расходится на полную катушку.
Но взгляд Мори стал костью в горле.
— Люди умирают, Дазай. Это естественно, что однажды Чуя-кун закончит с честью службы Портовой Мафии. Ты не можешь взваливать всё только на него, подумай и о других решениях, если не предлагаешь ваше парное самоубийство второстепенной целью твоих идей. Ты же, вроде как, не готов к такому, не так ли?
И Дазая это невозможно сильно разозлило. Он не хотел, чтобы Чуя умирал за Порт. Он не хотел давать Мори такой радости и тешащей самолюбие дрянной операции, где Чуя доблестно падёт от чего-нибудь, что будет сильнее него, но защитит эту непутёвую корону. Дазай просто не хотел, чтобы у него отбирали то, что он пытался узаконить своим. Он настолько сильно разозлился, что Мори посмел в лоб сказать, что в планах Дазая есть брешь процента, где Чуя умрёт, что это въелось и вылилось в самые засекреченные блокноты планов, как обогнуть теорию вероятности и оставить её с носом.
И к ужасу Дазая, сейчас он мог дать гарантии, что Мори говорил это специально, чтобы образумить, чтобы заставить Дазая сокращать разрушения и действовать менее эксцентрично, или это был один из немногих звоночков, предшествующих ситуации с Одасаку. Так или иначе, суть: Дазай знал, что Мори всегда держит на подкорке смерть своих людей фактором работы, составляющей их профессии и некоторой вводной, которая ставит голый приоритет — сначала благополучие организации.
— Ты боялся огласки, — кивнул Дазай, уловив за насмешкой Чуи обоснованный нервоз. — Если бы Мори-сан узнал, что на тебе висит подобная штуковина, это обязательно дошло бы до Агентства. Плюс критически высокий процент, что Особый отдел узнает об артефакте. У Порта будут весомые проблемы, у них нет улик, что ты не сам встрял с этим компасом. Отделу придётся связаться с Министерством иностранных дел. Возможно, мы бы пообщались с британским МВД и Европолом. Мафии бы пришлось выбирать: защищать тебя от правительственного пресса, ища безопасный способ отгородиться от следствия, либо отдать сразу, тем самым выставив себя в чистом, но непрезентабельном виде, ведь тогда это значило бы, что они не могут защищать своих людей, если они сразу сдали главу Исполкома. Совет бы это не оставил без внимания. И потому ты решил заделаться камикадзе… — подытожил неприязненно Дазай, скривившись для большего выражения, что он думал по этому поводу.
Чуя грубо усмехнулся и иронично хмыкнул.
— У меня был охрененный пример. — И добавил: — Для босса это партия с потерями в любом шаге, я мог лишь понизить номинальную ценность своей жизни. Предательство — хорошая кость Совету.
— Где налоговая папка? — Дазай намеренно, в какой-то степени демонстративно проигнорировал реплику Чуи.
— В плаще Акутагавы, — легко ответил Чуя, как на что-то само собой разумеющееся.
Дазай скептично покривился.
— Ты сточил её, как в шредере, что ли? Или в подкладке зашил?
— Второй вариант. Я отдал её тварюке пацана.
— Объяснишь?
Чуя вздохнул, но на удивление спокойно пояснил:
— Пару лет назад я задался вопросом, может ли Расёмон ещё что-то, кроме как драть тряпки и грызть стены, и получше рассмотрел, что это за херня. А у него, оказывается, есть место, откуда он вылазит. В тот самый момент, когда он это делает, подсвечивается некое пространство. Я выловил этот момент и попробовал для начала камни вбросить и посмотреть — может, эта штука их переварит к херам, чёрт ведь её знает. Но нет.
— И Акутагава позволил всё это? — с искренним удивлением уточнил Дазай, не скрывая восхищения. Переносная чёрная дыра? В такой штуке Дазай бы прятал всё, что только попалось бы на ехидный глаз, и с сучьим удовольствием наблюдал за поисками в «холодно-горячо». Чуя угловато пожал плечами, смотря на кромку стола.
— Ну… не ломался, как девка на медляк, на что спасибо, прогундел что-то, но согласился достаточно быстро. Я встречался с Акутагавой за пару дней до побега. Снизил его подозрительность нейтральной обстановкой, но сбил с толку купленными шмотками, тогда и подбросил папку. Акутагава в эту яму ещё нескоро додумается сунуться. Ха, прикинь, он сейчас в этой херне прячет сублимированный инжир, который ему, — Чуя прочистил горло, возвёл глаза к потолку и со всей скептичной иронией в кавычках продолжил: — «Гин подарила на день рождения, пока не мог найти время на него». Прикинь? Гин, ещё когда я был в командировке в Саппоро, дистанционно через меня покупала антикварный чайный сервиз.
Дазай тоже тихо усмехнулся, уловив забаву. Такую вещицу, как сублимированный инжир, он запомнил хорошо: Ацуши оттачивал навыки скрытого шпионажа, когда Дазай на этом его очень легко спалил. Тогда он совсем не стал помогать своему подопечному, лишь только упомянул, что вместо того, чтобы виться, как неразумное кошачье дитё, Ацуши мог бы просто заручиться поддержкой того, кто относился к категории «лояльность». К этой категории легко относилась Гин. Сублимированный инжир — хрупкая коробка без этикеток и марок, не до конца аккуратно запакованная в шершавую обёрточную бумагу. Сублимированный инжир — первый подарок Ацуши Акутагаве, пусть и инкогнито, пусть и вполне очевидным, чёрт, инкогнито.
Горько завязала нёбо параллель: судя по всему, Акутагава так и не распаковал подарок, и сделал он это из скрытого впечатления, которое на него оказал Ацуши, скупого на лицо, но обширного внутри. Чуя не распаковал, потому что не хотел знать о Дазае ничего. Весьма доходчиво доносящая суть параллель.
Впервые Дазай решил, что научился выбирать подарки. Ему ведь всё время удавалось потрясающую дичь дарить, а тут вдруг такая простолюдинская идея, можно сказать, ум обычного человека проснулся. Зачатки его, что ли, проклюнулись или что. Дазай хотел понять, как люди могут дарить банальщину, как у них нет желания подарить, скажем гипотетически, иссохший сорняк в горшке и гордо брякнуть, что это напомнило Чую. Но это правда напомнило! Такие же сорняки росли под тем обрывом, с которого Чуя очень оперативно скатился с пластом земли, прячась от своих бывших соратников с ножом между двенадцатым и одиннадцатым рёбрами.
Или почему на Дазая, как на какого-то облезлого койота, была открыта охота за то, что он подложил в квартиру Чуи хлопушку с привязанной к двери дубинкой. Точно такой же, как в аркадах, где Чуя так до сих пор и не понял, какого персонажа следовало брать для раскрытия всего потенциала и победы!
Дазай считал, что нынешний его мозг наконец-то научился ловить правильный ход людских желаний. Но вот они где — за тысячи километров от дома, уставшие и помотавшиеся жизнью.
Дазай оттолкнулся ладонью от стола и приподнялся, бросив:
— Присядь, у меня тут для тебя карманный аргумент, на тебя похожий.
И обошёл Чую, чтобы пройти в прихожую, где висел его плащ рядом с ветровкой. Когда Дазай вернулся в кухню, Чуя, как было предложено, сидел на своём табурете и подпирал висок кулаком, устало прикрыв глаза. Дазай невольно помедлил: ресницы Чуи, рыжие, тонко оставляющие тени на щеках, искрились чем-то золотым на концах. Скудная обстановка и Чуя в её этюде ощущались сном. Всё такое… рафинированное.
Дазай громко выложил на стол перед Чуей коробку. Серую, с почтовой маркой отправителю сбоку. Чуя впился в неё слепым взглядом.
В его глазах промелькнуло что-то близкое к нервному волнению, но Чуя только терпеливо подождал объяснения, на кой чёрт Дазай привёз это сюда.
— Ты же не знаешь, что там, верно? — вкрадчиво спросил-утвердил он, клоня голову вбок. Положил руку на стол и упёрся бедром в край.
От его почти снисходительного тона Чуя неопределённо пожал плечами и отвёл взгляд.
— Не буду говорить, что хотел что-то от тебя получать.
— Открой.
Чуя в замешательстве взглянул то на Дазая, то на коробку. Первый выглядел поразительно твёрдым, будто откажись Чуя — и он сам её откроет и ткнёт содержимым в нос. На самом деле да, Дазай так и поступит, если Чуя заупрямится. Он обязан увидеть это своими глазами. Он обязан сказать, отказывается ли на самом деле от себя.
Чуя дёрнул бровью и низко уточнил:
— Ты же не хочешь сказать, что я задел твоё самолюбие, не оценив очередной креативный высер твоей фантазии?
Покровительственно усмехнувшись, Дазай пытливо кивнул на коробку.
— Ты задел этим не меня.
Вид у Чуи стал таким, словно Дазай ему кол в глотку запихнул.
— Тогда что ты делаешь?
— Хочу заставить тебя захотеть вернуться. Если я не могу словами донести до крошечной глупости Чуи, то буду идти ва-банк.
Чуя испустил прерывистый вздох и еле заметно подрагивающими пальцами потянул ленту банта. Открыл крышку и поджал губы, силясь преждевременно не окатить Дазая матом. Он медленно — наверняка, чтобы уловить раздражение и притоптать его, чтобы не вспыхнуло раньше времени — поддел чёрную кожаную ленту и достал её, кисло заламывая брови.
— Тебя опять в зад клюнули? — без энтузиазма хмыкнул Чуя, разглядывая ошейник. — Снова на ролевые игры потянуло?
— Не спеши с выводами, Чу, это не всё, — посоветовал Дазай снисходительно.
Чуя отложил ошейник и аккуратно откинул вторую шелестящую упаковку в сторону. Дазай незаметно вытер резко вспотевшую ладонь о брюки, чувствуя странное сжимающее желудок чувство. Чёрт бы это чувство побрал, но Дазай хотел крупную реакцию Чуи. Самоцветом яркую, как взрыв, если совсем наглеть.
И наверное, Дазай получил, что хотел: внезапно изумлённо расширенные глаза, слегка приоткрытый рот и застывшие в оцепенении пальцы, пока взгляд поражённо метался от медальона к вкладышу под ним.
Золотой пятак медальона украшала гравировка «Мелкий Чуя 2.0», а на вкладыше чернильными латинскими буквами сообщалось поздравление о приобретении друга.
Чуя высоко дёрнул кадыком, достал медальон и вытянул вместе с вкладышем узкую стопку документов. Будто для проверки действительности, он провёл пальцами по бумаге, вычитывая содержание. И по мере того, как Чуя оббегал абзацы, лицо его теряло немногий цвет.
— Салюки? — сипло спросил он, обескураженно подняв голову.
Дазай уклончиво улыбнулся и закатил глаза к потолку.
— Ты же всегда хотел сутулую псинку.
Чуя проморгался и прочистил горло, старательно убирая обалделось от того, что вычудил Дазай. Это… поразительно? Да, Дазай догадывался.
— Что с ним сейчас?
— Ждёт в питомнике. Всё ещё.
Чуя тихо втянул носом воздух, сжав челюсть, взял в руки ошейник и медальон так, будто взвешивал их на безумно невозможных весах. Покрутил их и прищурился — ошейник, медальон, паспорт на щенка салюки и пустующее пространство для имени над гравировкой и в документах. Дазай подарил ему щенка редкой борзой почти шесть месяцев назад, оставив право имени за Чуей. Понадеялся, что у Чуи проснётся хотя бы любопытство из желания уничтожить подарок, и он всё же откроет его. Но Дазай облажался, по-крупному облажался.
— Ещё не поздно, — сказал Дазай, уловив по глазам Чуи, в каком русле уносят его мысли. — Ему всего восемь месяцев.
— Ты ведь знаешь, почему я не могу завести собаку, кошку или ещё кого-либо? — глухо спросил Чуя, даже не смотря на Дазая — он выжигал в документах дыру мутным, но угрюмым взглядом. — Знаешь и всё равно, блядь, думаешь, что эта хуйня сработает. Ты эгоист.
— Да, — легко согласился Дазай, чем заставил Чую недоверчиво перекинуть внимание на него. Дазай хмыкнул, дёрнув подбородком. — Я эгоист по опросу населения Йокогамы, Канагавы, Сайтамы, Тибы, ну, условного всего Большого Токио, а также западноевропейских лиц. Статистику опроса можно посмотреть на официальном сайте префектуры в первой строке. Ниже будет написано, что я эгоистично хочу навязать вредному Чуе обязательство, которое заставит его смотреть в будущее.
— Слышать о планах на будущее от твоей поганой, суицидальной рожи всё равно, что слушать свидетеля Иегова, — критично уколол Чуя, но Дазая не взяло. Он, Чуя наверняка понимал и так, в курсе такой реакции и ничуть не смущён, что его будут пытаться задеть как можно язвительнее, чтобы опять раздвинуть разлом в земле и раскрыть пропасть между ними. Дазай просто давал Чуе то, что ему нужно — перекипеть эмоции.
Круглый плафон над головами едва заметно дребезжал напряжением, на чашке Чуи с половиной жидкости уже кругами вырезались следы чая, как кольца резанных деревьев. Вокруг было непривычно настолько, что Дазай впервые вживую встретил цельную плиту с духовым шкафом, каких никогда не было в японских устоях вжимать плиту в столешницу, а духовку — куда придётся. Впервые увидел так близко распашной механизм европейских окон. Он видел даже Чую впервые, другого, из будущего, но он, Чуя, единственный сошлифовывал собой эти острые углы, делая натюрморты на поверхностях чем-то безопасным.
— Чуя? — голос Дазая не подвёл его только на этих трёх звуках, позволил сказать их, а потом стал в глотке комом ожидания. Дазай видел, что их разговор зашёл в ту точку, когда он, не умеющий балансировать на канате, не имеющий никакой палки и тем более гравитации, мог свалиться незадачливым акробатом вниз, пока Чуя продолжит идти к какому-то рискованному решению, шатаясь лишь от того, как колебался канат с падением Дазая.
Чуя перехватил взгляд Дазая, и тот тут же продолжил сквозь зажатые бронхи:
— Подожди до рассвета. Мне… нужно ещё кое-что сделать.
Чуя дёрнул бровью, Дазай увидел нарастающий иней на сетчатке глаз.
— Хочешь за остаток ночи собрать консилиум японской ассоциации «Спаси утопающего»? Ваш пацан в этом даже приглашённым экспертом выступит? Опыт, как-никак, есть.
Дазай позабавился колючему сарказму, адресовав Чуе таинственную усмешку и убеждённый прищур.
— О, нет, мне не нужны дополнительные менеджеры, мне нужно только одеяло. В принципе, любая объёмная тряпка, которая кажется тебе фешн-иконой.
Взгляд Чуи не дрожал, но он был каким-то… проницательным. Чуя умел пробираться таким взглядом под кожу, даже не догадываясь об этом. Такой взгляд у него был, когда он знал что-то больше, чем человек напротив. А ещё он шёл в разрез с дерзкой фразой:
— Я дам тебе этот карт-бланш лишь только чтобы узнать, какую же хрень ты уже придумал.
Потешность и подкупающий интерес, но глаза — Чуя смотрел, а у Дазая скручивалось в животе гадкое чутьё. Съедало затворки сознания. Как попытка найти жетон мины в колосьях дикой травы.
— Хорошо, — сказал Дазай.
— Хорошо, — повторил Чуя.
***
Как и во все разы, когда Дазай нарочно тянул время, они, выйдя из дома Чуи с пледом в руках, застопорились у уличного автомата с кофе. Простая процедура: побольше сиропов, побольше сахара, молока. И Дазаю удалось неспециально удивить Чую, когда встал вопрос оплаты. — Займёшь в долг до утра? — спросил он и тут же добавил, чтобы заверить: — Моя карта у Ацуши, как только получу её обратно, сразу верну деньги. — Ты завёл счёт в банке? — искренне изумился Чуя, глядя на Дазая, как на последнего, кто стал бы носить с собой не то, что карту, а в принципе наличку и само слово «деньги». Саркастично добавил: — Вам что, чаевые теперь выдают в лимонах, что тебе понадобился счёт на твою убогую зарплату? Дазай закатил глаза и обиженно надул губы. — Скажу только когда Чуя даст мне взаймы. Чуя усталым движением, больше показывающим, как его задолбали подобные приколы должков, потянулся к заднему карману брюк и не глядя достал сложенные пополам, слоящиеся обилием купюры. — Оставь себе, голодранец, — всучил весь ворох в ладонь и снова приложился плечом к стене. Дазай довольно отделил нужный номинал и раскрыл секрет, как и обещал: — У меня всё ещё есть старая чёрная карта. Лицо Чуи вытянулось, а рот слегка приоткрылся, но он быстро собрался и, прочистив горло, критично уточнил: — Реально до сих пор не распиздил с неё деньги? Дазай повёл плечом, сунул купюру в автомат и безучастно сказал: — У меня никогда не было цели, на что это тратить. Деньги — посредственный способ получать желаемое. Чуя косо усмехнулся, придвинувшись плечом к автомату, саркастично поддел: — То есть люди просто так из грязи пытаются достать свои задницы? От посредственности, да? Дазай нахмурился и поджал губы, заканчивая выбирать перечень операций в стакан. Автомат зашумел приготовлением, а Дазай продолжил, чуть конкретнее гранича слова: — Я не обесцениваю старания людей, я видел, чем стал Сурибачи. Без спонсирования колоссальных денег тем людям так и пришлось бы отсчитывать часы до момента, пока на них свалится гангрена или балка с шифером. Я говорю, что мои желания нельзя выкупить валютой, поэтому для меня она — пресный блок бумаги. Чуя смотрел на мыски своих кроссовок, пока слушал Дазая. Когда тот закончил, он поводил языком по зубам и коротко кивнул, показывая, что удовлетворён более подробной расшифровкой. Но дополнять дальше не стал, и это опять сделало смутную тишину. Не неловкую, но Дазаю показалось, что в очередной по счёту раз Чуя задавил собственную настоящую реплику. Пришлось смириться, что это был побочный эффект их незадачливой встречи спустя скоп пережитого по отдельности. Дазай без пояснений всучил Чуе в руки американо без сахара и кивнул на лестницу. Тихая ночь, хорошо освещённые улицы в большей части района, некоторые слепые зоны у совсем проседающих ступеней. Из звуков только едва уловимое напряжение в фонарных столбах и скрип каменной крошки под ногами. Дазай мерно дул сладкую гадость, когда спросил, чтобы просто потянуть диалог: — Как тебе средиземный колорит? Чуя неоднозначно качнул головой, вздохнул, перехватил плед под рукой получше, а затем честно признался: — Мне всё время кажется, что я в стране лилипутов. Дазай не удержался, тут же иронизируя: — Так ты здесь как родной должен быть, нет? Такой же лепрекон. Чуя цыкнул и закатил глаза, из привычки пнул Дазая локтем. — Тут чтобы повыше залезть, нужно к грёбаному Олимпу идти, чтобы толк был. Чуя обожал высоту. Дазай как никто знал об этом. Для Чуи шанс подняться повыше не столько о желании возвышаться хоть так, сколько о его внутреннем равновесии. Когда-то Дазай нашёл его на крыше Мафии, и тогда Чуя огрызнулся, ничего не объяснив, в чём прелесть продувать уши на такой дрянной высоте, если Чуя не хотел отсюда скинуться. — Мир не вертится вокруг твоей ублюдочной жажды сдохнуть, — фыркнул Чуя сухо. — Попробуй пошевелить гниль в своей башке и, может, поймёшь, что есть и обратная сторона. — Как слащаво, — совсем уныло ответил Дазай и развернулся, чтобы уйти. Чуя сзади выдохнул закономерное: «Да пошёл ты», и уже у самой двери в здание Дазай обернулся. Обратная сторона желания умереть — желание жить. Так работали шестерёнки в голове Чуи — жизнь через смерть. Задать вопрос: «Что если до конца осталось всего полсуток» и пойти сделать что-то давно желаемое, задать второй вопрос: «Что если конец настанет резко, незапланированно», и напомнить себе, что для итогов сделано много, чтобы не сожалеть. Вот это в Чуе Дазаю так не нравилось: смерть как инструмент мотивации. — Надеюсь, мы найдём место, не слишком лепреконовое для тебя, — задумчиво проговорил Дазай, глотая вязкий кофе. — Куда ты нас ведёшь? — резонно спросил Чуя, перешагнув две ступени сразу — слишком узкие они были. — А у самого какие предположения? Чуя не ответил. Дазай списал это на потерянное и без того скупое красноречие в парировании. Они шли молча вверх. Точно так же, как Чуя был несговорчив, когда они пришли к нему на виллу, точно так же, как они застряли в бильярдном клубе одни, он думал. Дазай украдкой наблюдал за ним: без интереса царапающий крышку стакана палец, зарытая в складки сложенного пледа вторая рука — Дазай не мог посмотреть, продолжал ли Чуя сжимать ладони, чтобы заставить кровь разжижаться. Тонкий, отрешённый профиль — Дазай, чёрт возьми, шёл будто с копией Чуи, а не с ним самим. Такой спокойный, отстранённый и безынициативный. Его хотелось встряхнуть. Асфальтированные подъёмы становились круче, ноги, не привыкшие и плохо отдохнувшие с перелёта, постепенно ныли в икрах и коленях. Под кожей ощущались наливающиеся синяки с той погони за Чуей и кувырка по ступеням. Количество этажей в домах снижалось до трёх максимум. Облезлые таунхаусы с красной черепицей, где почти на каждом открытом балконе собирался арт-объект из вытесненного на стене газового котла и чёрной копоти у его гофры. Разрисованные будки электрики служили опорными точками у местных жителей, где они могли, наверное, за неимением клочка персональной земли, выйти и сесть напротив калитки и дороги в старые, укрытые рваной прозрачной плёнкой, продавленные кресла. Даже в тусклом освещении на низких стенах укреплений склонов в глаза бросались граффити, размытые, яркие, уродливые от каких-то новичков и объёмные в цвет от профи. Чуя заострял на них своё внимание, будто в тех было что-то особенное, на деле, как Дазай уяснил, — просто делал вид, что чрезмерно занят, чтобы не разговаривать. — Ты хочешь, чтобы я ушёл… — спокойно констатировал Дазай. — Представь себе, я не скрывал этого с самого начала. — …но я не понимаю, почему ты продолжаешь идти со мной, а не сбегаешь. У тебя есть все шансы. Чуя скривил губы и выкинул в урну полуполный стакан. Оглянулся назад и изучающе сощурился: панорама начинала скидываться к морю шире, но заплывала крышами домов. Спустя минуту паузы в действиях, Чуя устало сказал, возобновив подъём: — Ты ребёнок, Дазай. С детьми легче заводить их в лес на съедение волкам. Дазай натянул в тон ветренные нотки и улыбающееся поддел: — Так мы всё ещё придерживаемся плана про Белоснежку? Чуя издал невнятный, раздражённый звук и ускорил шаг. К тому моменту, как они добрались до узкой дороги меж кремовыми домами, небо посветлело, а Дазай откровенно жалел, что не взял такси. Его ноги горели нещадно, и он, завидев крупный пятак зелени на повороте справа, повис на железной опоре навеса крыши одного из таунхаусов, не имеющих загороженный вход. — Здесь, — сказал Дазай, вымученно выдохнув. Чуя изогнул брови, осмотрел его с поблёскивающего потом лица до присогнутых ног и косо усмехнулся. — Дохляк. И бросил в Дазая плед, который так тому впёрся. Дазай расстелил его на крутом склоне, отделённом снизу узкой прямой тропой, а сверху — рабицей, охраняющей какую-то более живописную природную территорию, если забраться на самый пик склона. Дазай обессиленно свалился задницей, сразу откидываясь на руки назад, думая, что найти такую точку, где была бы вся панорама города, так быстро было идиотски самонадеянно с его стороны. Чуя приземлился рядом, и Дазай тут же сказал: — Год назад был редкий звездопад. Я, кажется, упоминал его когда-то… — Я помню, я видел, — сразу ответил Чуя и запрокинул голову, словно тот звездопад снова показался на небе. Дазай почувствовал странное тихое чувство, ненавязчиво двигающее органы по часовой. Что-то близкое к вялой радости, что Чуя запомнил сквозь годы, несмотря на обстоятельства, такую глупую вещь. Дазай усмехнулся и, следуя примеру Чуи, посмотрел вверх. — Я тоже. — Ты для чего меня сюда затащил? — немного погодя спросил Чуя, а Дазай понаблюдал, как он затянул замок ветровки ближе к горлу. Прокашлявшись, Дазай придал своему голосу поверхностную скуку, отгораживая истинное чувство волнения, что он мог ошибиться. — Это, конечно, не семидесятый этаж Портовой Мафии, но я решил, что тебе нужно побыть где-то повыше, чтобы привести в порядок мысли. Чуя тут же огрызнулся с претензией: — У меня всё было в порядке, пока ты не влетел в меня в бильярде. — Помнишь, как мы сидели на холме за городом? — игнорируя очевидную вредность, вбросил Дазай. Складка меж рыжих бровей разгладилась, и Чуя осторожно переспросил: — Тот раз, когда ты сломал ногу, а я — руку? Дазай согласно кивнул, усмехаясь. — Феерично, да? Чуя тоже улыбнулся и с силой свалился на спину рядом с Дазаем, выдохнув громкое «ха». — Ещё как! Мы там сидели, пока нас старикан не подобрал. Часов пять? Я был уставший как собака! — А у меня болели уши, потому что Чуя жужжал мне в них не переставая, что всё это моя вина и мне мало голову оторвать, ведь мозги у меня куриные и я ещё некоторое время без этой головы ходить буду. Чуя подавился невнятным смешком. — Ты что, блядь, Адам два-ноль? Ещё спародируй меня! — И прихлопнул по плечу, как бы говоря, что не вздумай, но это ведь Дазай, ей-богу. Дазай состроил какую-то гримасу, которая должна была якобы показать то выражение лица Чуи, который распылялся в семнадцать в тени дерева, держась за плечо и нарезая круги по пятаку поляны. Чуя на это засмеялся звонче и прикрыл глаза ладонью. — Так ты и виноват, придурок! — возмутился он, меняя положение на сидячее. Развёл колени шире, положил на них локти и повернул голову к Дазаю, добавляя: — Припёрло тебя по этим перекрытиям шататься. Меня ни одна дрянь не смогла задеть на миссиях, зато ты запросто умудрился сломать мне руку буквально своим существованием. — Это делает мне особый привилегированный статус, не находишь? — Дазай наклонил голову и прижался щекой к плечу, выглядя ещё более ехидным. Чуя посмотрел на него, как на придурка, которым Дазай и являлся. — Ну-ка, какой же у тебя статус? — Быть первым в строчках на быстром наборе. Дазай совершил ошибку — улыбка Чуи стала стеклянной, а затем и вовсе исчезла, вместо неё на лице проявлялась мрачная тень. И к неприязни Дазая, это было похоже на смутную горечь. Чуя перевёл взгляд перед собой, посмотрел на пальцы в перчатках, потарабанил ими по коленям, топнул еле мысками. Тишина между ними, нервоз, катившийся по позвонкам от шеи, будто двигали их тела на разные магнитные полюса. Что-то куснуло сознание Дазая, но он не понял, что это. Может, совесть какая-то. — Знаешь… — тихо начал Чуя, не меняя позы, вздохнул и сказал громче: — Ладно, хрен с тобой. Хочешь, душу тут тебе выверну наизнанку? Дазай оскорблённо нахмурился и сдержанно поправил: — Я не имел в виду, что хочу, чтобы ты откровенничал так, будто мы кореши или богослужники. Мы не в монастырь добирались, там, — Дазай кивнул большим пальцем за плечо в сторону, где должен был за всеми этими деревьями, виллами и дорогами прослеживаться силуэт Тригониу, — если что, бывшая османская тюрьма. — Так ты хочешь или нет? — А ты не пожалеешь? Ты ведь даже не сможешь это всё списать на пьянство. — Во мне достаточно смелости, чтобы говорить правду трезвым. Это была шпилька. Колкая, как и полагалось, и намекающая Дазаю на его неумение вести честные диалоги не тогда, когда сознание не плавало между буйками сна, виски и Чуей. И она, шпилька, колола одновременно так, как надо, но с нюансом — Дазай трус до той степени, чтобы прикрываться алкоголем, чтобы суметь вывалить на Чую что-то гложущее, съедающее черепную коробку, и не получить за это новую гематому. Дазай ещё ни разу не спивался до помутнения и отключки в присутствии Чуи, и об этом он вряд ли ему расскажет. Дазай вольно махнул рукой. — Валяй. Я побуду автоответчиком Фемиды. Чуя отвернулся от него, не забыв тряхнуть головой, как бы демонстрируя, что плоская шутка ситуацию не скрасила. Ему понадобилось около двух минут, чтобы открыть этот проклятый ящик Пандоры: — Вообще-то быть вторым номером не так уж и плохо. В конце концов, каждый, кто выбирал меня, в итоге оказывался в могиле. Не то, чтобы я не понимал их выбор, но если подумать, то всё это дерьмо быть номером один явно создавалось без меня. Если я буду приоритетом, то ни к чему хорошему для человека это не приведёт. Хах… — Чуя бросил косой взгляд на него через плечо, Дазай сжал челюсть. — Не так хуёво проигрывать тебе, когда знаешь, что от этого парадоксальным образом пострадает гораздо меньше. Быть вариантом привыкаешь со всей этой чертовщиной. Чуя был вариантом и никогда не приоритетом. Он был вариантом с самого начала, как его забрали в военную лабораторию. Был вторым образцом и благо, что удачным. Был вторым, кому передали драгоценный бизнес, вторым, кто попал в Исполнительный комитет — радость, что главой стал сам, первым — Дазай не успел дойти до этой должности, — был вторым даже в выборах самого Дазая. Между долгом и Чуей он без раздумий выбрал долг. Паршивая горечь осела на кончике языка. Сожаления не было, раскаяния тоже — ни Дазай, ни Чуя в извинениях и сожалениях не нуждались. Они делали свою работу и строили свою жизнь, тут не в чем извиняться. Дазай не сожалел, что ушёл, он лишь… Он не заслужил быть приоритетом Чуи, ничьим, если говорить откровенно, но претендовать на благородство Чуи — самое безосновательное, эгоистичное желание, из-за которого Дазай никогда не думал, каковы ресурсы отдачи Чуи со стороны. Дазай чувствовал, что стоял на краю обрыва, пытаясь всмотреться сквозь туман в очертания земли, на которой стоял Чуя. Пропасть и правда была глубокой. — Когда ко мне попал в руки компас, я не мог не задаться вопросом, что будет, если отмотать время ещё дальше. Лет на семь назад. Чуя снова заговорил, а Дазая в затылок пронзила догадка. Когда он думал, что Чуе нужно внести привычной рутины для размышлений, меньше всего рассчитывал, что они затронут такое. Чуя говорил обыденно-отрешённым голосом. Беззаботным. — Остановил бы Верлена, не дал бы ему активировать Порчу, убить Флагов. Может, даже застал бы назначения в исполнителей Пианиста и постебал Липпмана за то, что тот обошёл его. Продолжал бы беситься с Альбатроса над своей головой и его басам по утрам. Совершил бы какую-то осечку от недосыпа из-за этого придурка, а может, поблагодарил его. Может, у меня всё ещё было бы три раздражителя, вместо тебя одного. Айсмэн всегда был с тобой на равных по бесячей роже. Да и Док, фанатик чёртов, он же хотел выполнить свой мегаплан на два миллиона спасённых человек. Безумно, конечно, но когда в Мафии врачи дружили с головой? — Чуя усмехнулся пустой шутке. Он притих, перестал звучать знакомой фальшью, которая обычно была чертой Дазай, а тот развернулся, чтобы рассмотреть его профиль в серебрящем свете луны. Чуя был… настоящим. Грустным, усталым, с багажом никогда не снимаемой ответственности, с флёром грубых дней и удивительно искренними глазами. За годы дерьма, что с ним случалось, Чуя, к сухому пониманию Дазая, источал искренность всё реже, оттягивая её на третью линию негласной обороны, которая закаляла в нём железный стержень. Новые мысли Чуи для Дазая ощутились девятимиллиметровой пулей, выпущенной в висок со скоростью в две тысячи километров в час. — Я их отпустил. Я не смею вмешиваться в жизнь, когда мне на неё дали шанс. Если я выжил в той разборке, то у меня нет права отнимать у Флагов их смерти. Если я их верну, значит, они умерли напрасно. Значит, ничем не стоит дорожить, если это будет так легко вернуть. Я обнулю их право на защиту своих ценностей, обнулю то, на что они пошли. Тебе этого не понять, но вообще-то это унизительно, когда твой выбор не берут во внимание. Мать твою. Ацуши именно это и сказал Мэри про Адама. Едва ли не слово в слово. Дазай не понимал. Как, чёрт возьми, Ацуши и Чуя могли знать эту истину последней инстанции, произносить её так уверенно и быть настолько проницательными. Дазай искал объяснение почти всю жизнь, а эти два человека, у которых перекликающиеся условия становления и разные характеры, имели одно понятие, как все те старые племена по миру, единогласно, никогда не встречаясь, решившие поклоняться язычеству, богу-Солнцу, плодородию, дождю. Дазай хотел понять, от чего он неспокойный, почему при всём желании оставлять мёртвого в покое, он так же жаждал эгоистично обесценить смерть. Воскрешение того, кто жертвовал собой, разобьёт иллюзию ценности мира как такового. — Может, ты и прав, — тихо прохрипел Дазай севшим от напряжения голосом. — Лицемерно решать, кому жить, а кому — нет. Этим Дазай едва ли отличался от Фёдора. — Значит, мы лицемеры, — тяжело выпустил с воздухом Чуя, откидываясь назад, как Дазай. Ветер несильно налетел на холм. Чуя позволил себе полностью лечь на покрывало, завёл одну руку под голову и закинул ногу на колено, начиная покачивать мыском. Следующее его откровение поразило Дазая свежестью и необычностью: — Я видел своих родителей три года назад. Дазай замер, скрывая удивление не столько от темы, сколько вообще от факта наличия родителей Чуи. Обалдеть? — Они живы? — спросил он глухо, еле шевеля сухими губами. Чуя кивнул. — Он — терапевт, в прошлом бывший военный врач, она — аристократка из династии самураев. Их ребёнок погиб в результате Великой войны. Повисла тишина. Дазай не ожидал, наверное, даже меньше всего думал о таком проценте. Но если быть честным, многого от Чуи Дазай не ожидал, однако, как он сам понял, в этом и заключалась проблема — он сам установил на Чуе ярлык того, что от него ждалось и требовалось, а у Чуи очень разная личность, и не его вина, что ожидания оказались не больше повязки на глазах перед лицом настоящего. Внезапно Дазай тихо затрясся в бесшумном смехе, и Чуя насупился. — Чего? — буркнул тот. Успокоив разыгравшееся веселье, Дазай покачал головой и объяснил: — Да ты ведь породистый, оказывается. Я всё думал, откуда же такие замашки интеллигента, смешанные со шпаной с помойки. Старая база давала знать. И знаешь, даже если бы твои родители воспитывали тебя, ты бы был точно таким же, потому что вместо них у тебя были Мори и Коё. Чуя хлопнул ртом и, кажется, до него только сейчас дошло, как на самом деле он был близок к себе тому, которым он, как Чуя точно думал, не стал. Он был им больше, чем ему казалось. Вот, Дазая снова удивляло это — как Чуя при его вводных смел иметь какие-то сомнения. Он был собой настолько, что у Дазая банально ходили кости в желании тоже быть так. Чтобы впитывать в себя воздух окружения, чтобы ощущать эти мелкие осадки на дне груди от каких-то незначительных вещей, чтобы злиться, когда хочется, и улыбаться до тонкой боли в складках на щеках, когда в груди есть удовлетворение. Дазай хотел бы попробовать на вкус эти эмоции не под пластиковой плёнкой. Он прям как рыба в полиэтиленовом пакете. Смелость говорить правду трезвым, да? Собравшись с духом так, что почти с детским видом зажмурив глаза, Дазай одним выдохом выпалил: — А я имя сменил. — Ох, наконец-то! — с напускным фальшивым драматизмом Чуя вскинул руки к небу и нагло прыснул. — Что, теперь официально дерьмовый придурок? Или как? Дазай не удивился такой реакции, хотя, наверное, он рассчитывал, что Чуя будет куда серьёзнее, раз они тут откровенничали. Видя в его лице неуёмную строгость, Чуя неловко кашлянул, вздёрнулся с места и с сомнением переспросил: — Чего, реально? Нет, подожди, то есть ты имя сменил? Когда? Дазай сделал вид, что глубоко задумался, выпятив нижнюю губу. — Когда с Мори-саном встретился. В четырнадцать лет получается. На лице Чуи застыло поражённое выражение. Он неосознанно приоткрыл рот и чуть дёргал губой, пытаясь подобрать то ли челюсть, то ли слова. Наконец, он напрягся, округлил плечи и растерянно пробормотал: — То есть это твоё имя, оно… — Я его придумал, — кивнул Дазай. — Соотнёс статистику популяции фамилий и имён и выбрал то, которое не повторится с самой высокой вероятностью. Дазай ждал вопроса зачем, ждал его, как гильотину, потому что его порыва доказать, что он тоже что-то может, хватило только на одну правду. Вряд ли он сможет ещё раз открыть рот. К великому счастью и великому облегчению, Чуя уловил тактичную грань. — Ух ты… — С потерянной полуулыбкой посмотрел перед собой. Поражённо моргнул. — Нихрена себе откровения у нас. Ты прав. Я жалею, что мы не напились, чтобы это рассказать. Дазай засмеялся, несдержанно и неясно: ему стало смешно с интонации, с мимики или со всей нахохлившейся потерянной фигуры Чуи. Он как промокшая пичужка сидел с этими разлохмаченными жёсткими волосами. И было в смехе Дазая что-то заразительное, потому что Чуя пошёл недалеко от него — тоже взорвался громким хохотом, лопая пузырь меланхолии. Чуя опять откинулся на покрывало спиной и несильно закачался в стороны. Дазай получше развернулся, чтобы видеть, как Чуя жмурился и улыбался. Раньше бы его волосы разметались и закрыли следами разгорячённые щёки. Раньше Чуя бы пытался обмахнуться от жара, стекающего по горлу и запекающегося на лице, раньше, тогда, когда Дазай имел к вещам Чуи безграничный доступ, он бы зацепился за рукав и ширнул того в бок, чтобы вызвать ещё больше смеха. Такого, который звенел зарождающейся истеричной ноткой и собирал влагу на глазах. В общем, продлил бы это чувство лопающейся шипящей газировки, бесстыдно наслаждаясь. Радость Чуи, если именно Дазай был её причиной, хотелось потянуть, как нугу и придержать, запомнить, чтобы упиваться ею в моменты, когда восторг Чуи не был направлен на него. Дазай моргнул. Чуя веселился. Смеялся до намёков на ямочки, держался за живот и выглядел живым. Почти что тёплым. И взгляд, обращённый на Дазая, казался талым снегом. — Когда Чуя смотрит так, это пробирает моё тело до костей, — писал Дазай в каком-то томе повести «Ненавистный, глупый Накахара Чуя». <…> — Я хотел похвалить Чую, но, кажется, у меня аллергия на такие вещи, как на хурму — вязало язык так же. Кажется, он почти распух, и я просто сказал, что Чуя мог бы быть лучше. Интересно, на слова тоже бывает аллергия? Странно. Спрошу у Мори-сана. <…> — У Чуи вместо волос сейчас выгоревший пух. От морской воды на его голове колтуны, но его это совсем не волнует. Меня волнует. Я хочу это потрогать, если понадобится — отрежу. Говорят, что есть медальоны, куда кладут волоски своих собак. <…> Анэ-сан сказала, что эти медальоны носят или друзья, или возлюбленные. Жаль, я хотел такой с Чуей. <…> — Чуя выглядит подавленным. Так мерзко, что мне приходится его тормошить, вообще-то это он должен носиться за мной — не наоборот! Мне не нравится он таким, это вынуждает меня заставлять его развеивать мою скуку, но больше похоже, что это ему со мной скучно. <…> — Чуе правда скучно? Он, мелкая зараза, неблагодарным был всегда, но сейчас он отказался от предложения выпить, хотя для этого похода я специально две недели не упоминал его оплошности, недальновидность, этот высокомерный нос, только раз — по чистой случайности! — выпачкал его документы в жидком корректоре. И вообще я слишком долго ждал, чтобы получать отказ. В чём дело? Я бы мог за себя заплатить, если Чуя вдруг стал бы скрягой, даже добавил на быстрый набор Одасаку, чтобы он потом отвёз нас домой, а Чуя просто скривился и ушёл. Выглядел, будто ему подсунули вонючую рыбу под нос. Никогда не пойму, что не так в головах у коротышек. <…> — Чуя опять заснул под столом. Я всё понимаю, но он ведь из мелких пород, такие скрученные позы хороши только для борзых. Он думает, что спать где попало и растить сколиоз, это поможет ему вытянуться? Кстати, мы с Чуей слышали новую кличку Акутагавы — Адская гончая Портовой Мафии, это такое смешное звание, но благодаря ему я узнал, что Чуе нравится странные борзые. Словно Чуя сам не слишком борзый, когда хрустит своими кулаками и щурится перед выпадом. Эти собаки такие смешные, у них лохматые уши и такое тощее тело, они бы спелись с Чуей, чтобы бездумно бегать по полю. В любом случае, я нажаловался Мори-сану, и Чуе наконец-то проверили сон. <…> — Я не понимаю, зачем Чуя это делает. Он говорит, что это приказ, и я ему верю — он же ко мне не приходит. Но… почему он смотрит на меня, будто я виноват? У меня чувство, что я подвожу его. Я спросил Одасаку, но он сказал, что Чуя волнуется. Это глупо. Чуя не может волноваться: он желает мне сдохнуть пять раз на дню. Одасаку упомянул, что желает это он после моих издевательств, но я предпочитаю это игнорировать. У меня сводит желудок из-за него. Чуя вызывает всё больше странных болей организма. Скажу об этом медсестре, как зайдёт в палату. <…> — Я боюсь. Я хочу поговорить с Чуей и узнать, что бы сделал он на моём месте, но мне нельзя. Я оказываю Чуе милость и строю взрыв, чтобы нас с ним не связали. У него классная тачка, я знаю, как он её любит, но я не могу подорвать его уродливый байк, даже если он мне нравится меньше. Интересно, убьёт ли Чуя меня в следующую нашу встречу? Да и какой она будет? Ставлю, что он не вырастет, его рост делает ему странный шарм, и мне не нравится это признавать. Кажется, том подошёл к концу, больше мне нечего будет добавлять. <…> — Я добавляю эту запись спустя три часа после встречи с Чуей. Прошло два года, он не вырос, но у него стали крепче плечи, а запястья совсем сухие, на них собиралась вязь вен. И волосы отросли неровно опять. Он был красивым даже в домашней, глупой одежде. На пляже в порту он особенно выглядел дома. Там, где должен. Я украл у него зажигалку, когда услышал, что он уезжает. Я не надеялся, что снова смогу его достать, находясь на другой стороне, но когда мы попрощались, мне показалось, что воздух начал пустеть. Я привык думать, что Чуя в городе, странно теперь осознавать, что его здесь не будет. Кажется, он стал свободолюбивым псом. Я совсем не понял, что он сказал на прощание, он подбадривал, но я никогда не слышал, чтобы он признавал во мне какую-то изюминку. Чуя странный, и я больше не чувствую болезни в теле. Хорошо, наверное, что её вытеснила тоска. Чуя смотрел на Дазая искрящимся взглядом. В груди защемило. «О чёрт, — подумал Дазай, — я влюблён в него». Всё вокруг сырое, но тёплое, внутри у человека при смехе нагревается тело, а Дазай ощущал пожар и мороз одновременно. Такая… простая вещь, а у него даже она была какой-то бракованной. Несформированное во что-то крепкое, просто жадное и капризное нечто. Стало неспокойно, когда смех затих, а глаза Чуи на секунду расширились с дрожащим зрачком, чтобы затем его лицо стало каменным. Во второй раз Дазай не узнал его взгляд. — Пойдём, пора возвращаться, — сказал Чуя охрипшим голосом и встал с земли, одёрнув одежду. Дазай заторможенно кивнул и на автопилоте поднялся, чтобы собрать плед в охапку. — Так… ты скажешь итог? — только и спросил он таким же сиплым голосом. Бледная кожа Чуи искрилась чем-то близким к инею, черты лица заострились и ожесточились. Разница в нём, почти пропустившем тёплый ток, и в нём, ледяным изваянием вросшем в землю, ударяла по вискам, как в гонг. Чуя промолчал, демонстративно сошёл со склона и прибавил шаг. Спуск шёл легче, чем подъём, но только для мышц, внутри — каждый шаг утяжелял оболочку и заставлял думать. У Дазая… не получилось? Он снова сделал что-то не так? Поход на глухую улицу без широких видов действительно не справился бы так, как хотел бы Дазай. И хоть Чуя почти объяснил ему, что его гложет и съедает, Дазай так и не понял, сработало ли это, чтобы он согласился на помощь. Дазай прожал все болевые точки, какие мог себе позволить, ему оставалось только ждать. Идя чуть впереди, Чуя вздрогнул и нервно провёл по оголённому затылку. Дазай, мать твою, отдаст что угодно на то, что ему не померещился мелкий пар мимо щёк Чуи к ушам. Он молча накинул тому на плечи плед и подтолкнул идти быстрее. Дорога до виллы прошла в тишине. — Я согласен вернуться в Йокогаму, — наконец, Чуя обрушил тяжеловесные слова, щёлкнув замком входной двери. — Превосходно, — с натянутым легкомыслием хмыкнул Дазай и добавил: — Сообщу утречком Ацуши-куну, чтобы бронировал от имени Агентства билеты на самолёт. С компасом разберёмся… Чуя перебил: — Завтра. Останешься у меня, а утром — или когда он там продрыхнет — пускай шкет дует сюда. Дазай сощурил испытующий взгляд на спину Чуи: ровная, не сгорбленная, ни намёка на напряжение, весенний злобный мандраж вровень с такой не стоял. Такой Чуя не должен был вызывать тревогу, такой Чуя вызывал опасения, насколько надуманными были ощущения двойного дна. Он толкнул дверь, а Дазай вкрадчиво спросил: — Ты же не врёшь мне, а, Чуя? Чуя обернулся и сцепился взглядом, непроницаемо приподнимая брови. Он не сделал никакой колеблющейся паузы, когда произнёс уверенным хриплым голосом, наседая: — Дазай, у меня пока всё в порядке с головой. Я помню, что бесполезно лгать тому, кто на этом собаку съел. И это каламбур, если что. Смейся. И оставил осоловелого Дазая у порога, заходя внутрь. Чуя выделил ему диван в гостиной и поднялся наверх. Оставил его вглядываться через сизую за целлюлозными занавесками тьму, в грунтованный белым потолок и невзрачную люстру-таблетку. Вслушиваться в писк встроенных часов в микроволновке в кухне через стену и думать. Дазай взрослый человек. Хоть он до сих пор не знает, как правильно стирать цветные вещи с белыми тесьмами и манжетами. Хоть он так и не научился ездить на машине аккуратно. Хоть он не умеет выбирать подарки, делать комплименты не из выученного алгоритма привычек, а искренне и тем, кто кажется ему интересными и заслуживающими такого. Но заключение: Дазай — достаточно взрослый человек, чтобы не впадать в эксцентричную панику. Почему его осенило только теперь? Наверное, опять виноват Чуя: он был рядом, маячил своим белым обстриженным видом, как проекцией слепой ошибки Дазая. Был не таким тёплым, каким всегда запоминался, был не таким ярким, искрящимся, напоминал нечто вязкое и нехорошее, будто он стоял у пепла выжженной земли. Они часто стояли на краю смерти. В их работе понятие стабильности распространялось только на эту тварь. Так было всегда, с самого начала, как они схлестнулись. Так было даже тогда, когда Мори подобрал Дазая — порог смерти, чудом обойдённый и заметённый. Дазай имел тенденцию не слишком волноваться о смерти, когда удавалось — к счастью или нет — отделаться от неё. Но они с Чуей никогда не обсуждали ровную смерть с твёрдым знанием жертвы. Они привыкли разбираться с ней на месте, постфактум, не тогда, когда Дазай всё время вспоминал старые слова Мори и свою реакцию на них. Люди умирают. Люди всегда умирают, и Чуя однажды умрёт, Дазай не привык не думать о смерти, когда то и дело вычитывал в справочниках о смертельных дозах. Одиннадцать тысяч штук — смертельная доза апельсинов. Смешно. Будто съев десять тысяч девятьсот девяносто девять, организм не прекратит функционировать. Он, на самом деле, сделает это ещё раньше. Так и они — умрут раньше естественной смерти. Дазаю ничего не дало собственное прозрение в чувствах. Только головную боль и нервоз. Да, влюблён, да, давно, но прыгать от радости не хотелось, бежать и целовать Чую — тоже. Хотя, конечно, теперь мозг тщательно интерпретировал желания, обновляя данные, выдавая моменты, когда Дазай был бы не прочь — поцеловать Чую. Ему удалось понять всё это только когда Чуя решил уподобиться Ацуши и переделаться в альбиносы. Удалось, прожив с этими странными чувствами не один год вдали, чтобы не сопоставить их с собой, своей покорёженной программой набора эмоций и с Чуей. Ему удалось просто потому, что он наблюдал за другими людьми, ища в них схожесть с собой в попытке подстроиться. Насобирать там-сям фишек, которые вызывали определённую реакцию, отследить её в своём исполнении, добавить в слот. Видеть влюблённых людей и сопоставлять с собой, Дазай не мог не усмехнуться пустовато, думая, что даже здесь он отличительный. Влюбиться в мужчину — не самая плохая проблема, плохо, что разбираться в себе Дазай только учился, а у Чуи на его трансформации не будет ни терпения, ни желания. Впрочем, времени тоже, если Дазай не поторопится и не придумает вместе с Уэллс новую стратегию против компаса. Дазай хотел подняться к Чуе в комнату. Сесть на пол у кровати, уткнуться в каркас матраса затылком и молчать. Рядом с Чуей тишины было всегда больше, чем в одиночку. В одиночку Дазай думал лишнее, не всегда верное и часто — бесполезное. Ему хотелось бы, чтобы голову прекратил сдавливать обруч неясной тревоги. У него болели мышцы, голова, тупой организм хотел сна и отдыха. Дазай хотел понять, есть ли смысл окунаться в это тёмное существо, которое сидело в груди, разжижало кровь, учащало сердцебиение и лишало рациональных действий в радиусе одной персоны. Это опасно, такое никогда ничем хорошим не заканчивается в сказках вроде этой. Предполагать взаимное — ещё страшнее. Они ведь не те люди, которым положено иметь общее будущее. И Дазай… дрянной организм насильно выкинул его в сон.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!