Вернутся к фанфику
Глава 8
18 апреля 2025, 12:59Я бы предпочёл живого Чую, который меня ненавидит, мёртвому герою.
Чуя впился пальцами в спинку дивана и скрипнул зубами. Дазай спал: лежал на спине, подложив под подушку ладонь, и мерно дышал носом. Бинты перетягивали его шею, запястья и, наверняка, грудную клетку. Рассыпется ведь, как мумия, если снимет их. Уставшее, ровное лицо, размётанная чернь волос, чёртов грёбаный принц. Мечта, за которую убивались по нему женщины, слушая нугу вместо искренности. Откровения Дазая всегда были редкой штукой, настолько редкой, что узнать, что их форма практически не отличалась от бредовых оскорблений, было как узнать, что в кофе с молоком стали добавлять около одной трети сливок — хера с два различишь, пока это не уберут и не запустят заново. У Дазая фальшивое имя — нормально, Чуя бы хотел сказать, что это вообще никакой, блядь, разницы не имеет. Это имя не делает его ни лучше, ни хуже, если он захотел его, всё — оно его. У Дазая фальшивые улыбки — облицованный фасад здания на главной улице. Такой вроде ухоженный, презентабельный, а зайдёшь во дворы — грёбаная свалка, чертовщина и сорняки, перебивающиеся на пролески. Фальшивые налоги, которые он платит из мизерной зарплаты Агентства, имея где-то под половицей — может, вообще ещё в каком дерьме — коробку со всеми чеками, операциями и счетами в банках на суммы, немногим отличающиеся от счетов Чуи. Ладно, может, сейчас уже многим в преимуществе за Чуей, не суть важна. У Дазая фальшивая мечта, которую он суёт всем вокруг, как константу своего характера. Много ужимок, хитрых фокусов и стабильный заплыв в реке раз в неделю для оздоровительного самоутопления. Это если верить данным пацана из Агентства и тому, как часто он оттягивал от моста Дазая, сияющего картинно-вдохновлённым блеском. При этом всём наборе искренность Дазая увидеть можно лишь когда у него рыбий взгляд. Тупой и думающий, что всё он в этой жизни, блядь, познал. Когда Чуя спасал его от отравления этиленгликолем, ублюдок не сиял глазами на бутыль антифриза, он просто сделал один глоток для справки. Просто чтобы отмести этот вариант. Больно, муторно и ужасно никчёмно. Дазай как половая тряпка был: хоть вози по гаражу его за патлы, чтобы не отключался и не блевал. Никаким вдохновением там и не пахло. Чуя чувствовал себя пособником, когда ждал у дверей директора Агентства и слушал краем уха жалобы, какие убытки они несут из-за Дазая. Сказать им, что Дазай прекрасно умел плавать? Может, рассказать, что он и дыхание задерживать умел, и ритм сердца контролировал, как неправдоподобная, всемогущая главная героиня какого-то раздутого фэнтези? Раскрыть, что готовить худо-бедно Дазай мог, и спалить общую кухню было скорее дурным способом обратить внимание на забитую вентиляцию, а не от криворукости? Нет, у Чуи не было желания: хочет играть так — пускай копает яму дальше. Если это держит Дазая на плаву — к чёрту, пускай. Чуя позволил себе одну малодушную мысль: хорошо, наверное, что у Дазая такой отличительно сволочной характер, искренность убила бы гораздо больше людей. Чуе ведь не показалось, да? О, он почти уверен, что ему, блядь, не показалось, что он допустил ошибку. Дать Дазаю разыгрывать спектакль до момента, пока его, Чуи, время не выйдет, с самого начала было плохой идеей. Широкий взгляд Дазая на холме — дерьмо. Если бы Чуя отделался от него несколько часов назад, то, может, сейчас он не кусал бы губы, думая: «Блядь, блядь, блядь, ну нет же!», как заклинание, которое нихрена не срабатывало. Думать о Дазае дальше — опасно, интерпретировать его поступки, интегрируя их между прошлыми воспоминаниями — страшно. Прошлый Дазай, который ещё дальше того, что умер, тот Дазай из Мафии ломал Чуе мозг. Что с этим ублюдком, блядь, не так? Он маялся от одной виселицы к другой, будто у него не было ничего в ретроспективе и никогда не будет в перспективе. У Чуи вязало язык сказать что-то схлопывающее негласный капкан. Что-то такое, из-за чего с Дазая слетит спесь, а сам он по рукам и ногам окажется в сделке, где он, сволочь, найдёт эту сраную мотивацию вытряхивать из себя дерьмо. Чуя почти уверен, что от будущего не убежишь. У него, например, получалось очень уж как-то херово. В прошлом будущее Чуи раскрыло ему глаза на некоторые вещи. Не самые приятные, надо сказать, Чуя вообще не знал, как с таким обращаться. Я бы предпочёл живого Чую, который меня ненавидит, мёртвому герою. Чуя привык, что всё предельно просто: ничего нет. Всё надумано, выгнуто под неправильной линзой и скорректировано монтажом. Он привык, что его проблемы не делятся напополам с кем-то. Чуя ведь всегда один. Без жалости — просто, оборачиваясь на прошлое, Чуя был один всё сознательное существо, а когда цеплялся хоть за кого-то, то ему палило руки, и Чуя понимал: не его. Ну не его это, чёрт возьми, быть кем-то для кого-то. У Чуи несложные правила, которым он следовал: слышать мозг раньше горячных чувств, делать выводы на холодную голову, не снимать с дрожащих пальцев перчатки, давая слабину. Добавочное правило, когда Чуя остался один на один с собой за тысячи километров от дома: смотреть в небо до сводящей шеи и думать, что так правильно. Ну, что они никогда не говорили откровенно. Не то откровенно, когда вражда их мировоззрений слегка затихала, а то, после которого мировоззрение обычно выходит помятым, как сука. Чуя смотрел на спящего Дазая и иронично думал, что, наверное, у таких долговязых кретинов антенны слишком высоко расположены, чтобы до него дошло спустя годы, что у них. Чуя понял это ещё в двадцать. Может, он понял всё раньше, когда услышал в восемнадцать, что Дазай так по-деловому свалил, поднасрав с машиной. Море чувств — Чуя не знал, по какой статье личного кодекса хотел убить его. По всем сразу. Как и во все разы, когда Чуе нужно было выбирать по долгу, он просто принял свою деталь в рёбрах и расставил приоритеты: ничего плохого нет, пока это не превращается в слабость. Жизнь под открытым небом, нужда защищать и контролировать — узел болезненного шва, который надорвут первым, стоит про него прознать. Чуя так у Мори на ковре оказался в пятнадцать — защищая слабое место. И он всё ещё уважал босса, но обстоятельства доказали, что Мори прав: лучше всего получается защищать, когда это не компрометирует тебя. Проще говоря — не касайся того, что хочешь, вычеркни себя из цепочки алгоритма. Оказывать честь быть уязвимым Чуя не мог никакой твари. А Дазай, сука, мог. Доказал всем собой, что опасения Чуи не параноидальны из-за прошлого опыта, а очень, мать его, уместны. Беспросветный придурок. Чуя сглотнул пузырь воздуха. Ему нужен чай.***
Дазай не любил массу вещей: собак, что лают с пеной почём зря, пресную еду, лишённую химозной соли и красителей, въедающихся в кожу терракотовым, спотыкаться на камнях, которые ухитрялись всунуться в протекторы самыми крупными — ну вот правда, много чего Дазаю не нравилось. И ещё ему чертовски не нравилось не понимать, какого хрена Чуя такой упёртый баран. — Тебя волнует… это? — переспросил он, осмотрев Чую со всем скопом кислого скептицизма, на который только был способен. — Чуя, у тебя липовый паспорт, ты серьёзно? Нет, реально? Чуя скрипнул зубами и сильнее напряг плечи, влипнув в столешницу позади себя крепче. — Да, серьёзно, Дазай. То, что я знаю, как обходить закон, не значит, что я хочу поступать как мразь. У меня есть совесть. В чём, собственно, соль: они не могут купить билеты домой. Если говорить последовательно, то Дазай проснулся не в мираже, и в углу возле небольшого окна с жиденькими занавесками образ Чуи в кресле, косо стоящем, сидел очень даже осязаемый. И сидел он, как Чуя привык: врезался спиной и пятками по обе стороны от подлокотников и полностью сгруппировался в ограниченной площади. Листал книгу, по отсвету на кремовых страницах походящую на засушенное, хрустящее пирожное с тонкими коржами. Дазай удивился настолько реалистичной ассоциации в разморенной голове. Сидящий у окна Чуя доказывал, что вчерашний диалог имел крепкий фундамент, раз он не сбежал, чтобы Дазаю пришлось в открытую объявлять его в розыск. Ну, то есть значит, что он возвращается добровольно, вместе, без всяких выкрутасов. — Тебе не кажется, что иногда совесть можно засунуть в зад? Сейчас, например, нет? — колко клацнув языком, Дазай продолжал спор. Теперь он увидел, что фундамент-то кривой и треснувший: Чуя упрямо гнул, что они не могут вылететь завтра утром. И причина? Его, видите ли, задрачивает, что он уедет, оставив Грецию и всех её граждан за плечом, не завершив «по-людски» контракт аренды, потому что хозяйка дома, оказывается, уехала в другую страну. Лицо Дазая на эту фразу можно было запечатлеть на память, как первое в мире по скоростному выражению всех заковыристых ругательств в цензурной оболочке, и он именно потому и возмущался. — Я засуну в зад тебе все твои сраные пожитки, усёк? — зашипел Чуя, скалясь. — Чуя, выключи ты мелкую дрянь и… — Мы можем взять на другое число билеты, — вклинился Ацуши, примирительно поддаваясь вперёд, чтобы негласно собой провести границу между Дазаем и Чуей и заставить сместить на себя взгляды. — Или… мы торопимся? — совсем съехал вниз голосом в беззвучное сомнение. Ацуши здесь появился всего десять минут назад, но ему, этому невыспавшемуся, рассеянному пацану, удалось застать по меньшей мере две перепалки, которые в его глазах выглядели напряжённым накалом. И в действительности только эта, билетная, имела такой статус — чертовски напряжённая дискуссия. На самом деле всё было хорошо именно до этого момента: Дазай получил свежую порцию бинтов, пока Чуя готовил аскетичный завтрак, перед этим лишь на короткую заминку выяснив, что ему совсем не нужна сраная опека. — Чуя сидит кресле и наблюдает за спящим человеком, — нарастяг протянул Дазай спросонья, почти сразу врезаясь пятками в диван, толком не разогнув ноги. — Кажется, в тебе проснулись задатки хоррор-морозилки. Что дальше? Нависнешь сверху и нашлёшь стужу? — О, не волнуйся, в том, чтобы морозить мозги, которые и до меня были отмороженными, нет никакого удовольствия, — наотмашь парировал Чуя, демонстративно шелестнув страницей, чем заставил Дазая коротко посмеяться. — А если серьёзно, Чуя? Я видел вчера пар изо рта. Что это? Чуя скосил на него взгляд, вернулся к книге и рассеянно пробежался по ней глазами. Дазай готов был предугадать, что Чуя уже имел заготовленный ответ, и он оказался прав, когда тот, вздохнув, обыденно ответил: — Иногда температура тела резко падает, всё. — И упредив только было открывшего рот Дазая, насел: — Нет, моё состояние нормальное в этот момент. Я не какой-то задрипанный фрик, Дазай, я функционирую, как обычно. Понятно? — О, — хмыкнул Дазай, уловив скрипящую угрозу засунуть жалость в задницу, — прекрасно. Думаю, мне не стоит переживать, что ты не поспеешь за нашими с Ацуши дебатами из-за того, что холод обычно поражает ЦНС и, в частности, отделы памяти и навигации. Чуя колко прищурился, уловив вывернутое напоминание Дазая, что любое отклонение от нормы в поведении Чуи будет зачтено, он фыркнул. — Сделай одолжение: перестань маячить своей отёчной рожей, иди умойся. У Дазая правда была мятая полоса от подушки на щеке, припухшие веки, впалые ямы под мешками чёрных глаз и редкая щетина, едва намечавшаяся на линии челюсти. Жёлтый свет ванной делал его вид ещё более гротескным, и Дазай, устало выдохнув, крутанул вентиль холодной воды. За стенкой, совмещённой с кухней, доносился шум, мелко гремела посуда, и, слушая, как нагревалась турка с кофе, как звякнула тарелка по столешнице, как хлопнула ложка по стенкам чашки, он неуверенно замер. Вода бежала по шее вниз, с мокрых ресниц срывалось в глаза, а Дазай вслушивался в звуки и смотрел на своё отражение. Он ощущал давно забытое чувство хозяйского фривольничества, когда всё, что принадлежало Чуе, было также не раз помацано Дазаем. Это как заземление, что у Дазая было нечто, к чему он имел какое-то отношение, хотя взаправду — нет, ни капли. Его окружало всё незнакомое теперь, лампа напоминала зелёный свет в забегаловке по пути на базу Потрошителей, а Чуя за стенкой вернулся из будущего, где Дазай кинулся на рожон. Кажется, именно это всё его смущало — нереальность желания. Нереальность хотеть чего-то простого. Дазай ощущал, что чувства внутри всё время похожи на сборку проводов на обугленной пожаром станции, но были же от них хоть какие-то уцелевшие куски. Были? — Ты там сдох и теперь воняешь тухлой рыбой или как? — Чуя громко хлопнул ладонью по двери один раз, выводя Дазая из оцепенения. Какую-то мысль он только что упустил. Что-то важное. Прочистив горло, закрыв кран, Дазай выкрикнул: — Ты уж извини, но в этой ванне даже страшно топиться, её будто только что из-под убойной свиньи вытащили. Как думаешь, бубонная чума всё ещё в тренде? Чуя за дверью издал какой-то невнятный звук то ли раздражения, то ли обречённого воя. Дазай не разобрал, но звучало монументально. И Дазай сделал одолжение: спокойный завтрак, подкрашенный его коротким недовольством, стоило взять кружку в руки и обжечься о горькую дрянь без единой крошки сахара. — Чёрт, это пить просто невозможно, — зашипел он, буравя чашку ненавистным взглядом. Жующий Чуя рядом почти сочувственно вздохнул. — У меня нет сахара. Только соль. Будешь? — Обойдусь. В период этого же завтрака Чуя затупил. — Ацуши-кун написал, что стоит на остановке возле гостиницы, скоро выдвинется. Дашь паспорт? — Дазай взглянул на сообщения в телефоне и озвучил логичную просьбу. Чуя растерянно прекратил жевать. Посмотрел на Дазая сбитым взглядом и недоумённо наклонил голову вбок. — Зачем? Дазай удивился не меньше, лицо Чуи казалось таким осадочным, словно ему предложили свой же паспорт съесть на камеру. Дазай даже забыл об обожжённом языке. — Ну разумеется это очевидно, — хмыкнул он, важно тряхнув головой. — Я хочу тайно поставить тебе штамп в паспорте, я точно не собираюсь бронировать на твоё имя билет на самолёт до Йокогамы, нет. С картинным «ох», Чуя цыкнул и закатил глаза, лягнув Дазая пяткой под столом. — Не паясничай. Понял я. Вскоре на стол пренебрежительно шлёпнулся поддельный паспорт, по которому Чуя въезжал сюда. — Я схожу в магазин, — сказал он, когда завтрак был прикончен, а тарелки и чашки почти вымыты и отмокали на подносе около раковины. — Судя по единственному числу, меня в твоём походе не намечается, — заметил Дазай. Он рассматривал вид из окна, которое ночью мало что показывало. Сейчас, в принципе, тоже, но кусты и крыша соседнего одноэтажного дома с отломанной кромкой слива помогали не цепляться за силуэт Чуи на периферии и держать ровно-отстранённый тон. — Молодец, догадливый. Чуя вытер руки, хлопнул полотенцем по столу и отряхнул рукава толстовки. Дазай слышал каждое действие за своей спиной, и стоило настать затишью, он на короткое мгновение прикусил губу. Чуя ждал. Наверное, ожидал, что Дазай выдвинет свои очередные ультиматумы, которые разнесут его в пух и прах, и Чуе придётся скрипнуть зубами и раздражённо согласиться. Дазай ведь мог. Ох. Дазай тихо вздохнул. — Иди, раз так хочешь. Если тебя успокоит, то у меня была всего одна зажигалка с прослушкой. Мне нечего больше кидать в твои карманы. Купи крабов, ну, чтоб польза от тебя была какая-то. Всё. Чужое колебание ощущалось затылком, Дазай набрался смелости, чтобы повернуться, и Чуя серьёзно и озадаченно перехватил взгляд. — Ты настолько веришь мне? — спросил он прямо, пробежавшись по лицу Дазая в поиске ответа наперёд. Скупо дёрнулась бровь. — Я привык не искать повода сомневаться в тебе. Чуя хмуро поджал губы, мелко покачал головой — Дазай отмёл причудившуюся разочарованность — и развернулся в коридор, оставив ответ без комментария. Он выглядел так, словно Дазай был дураком с этим высказыванием — наивным, тупым дураком. Но Дазай знал — лучше, чем доверие, у него не было аргументов и ультиматумов против Чуи. Его гордость— вот чем мог вертеть Дазай, не имея при себе ни одного прибора слежения, оружия и плана. Гордость Чуи не давала тому предавать себя, и Дазай, ставивший на неё много раз, поставил и в этот. Чуя ушёл, хлопнув дверью, а вернулся в сопровождении второй пары обуви. Дазай, провалявшийся от намеренно навеянной скуки в дремоте, нехотя сдвинулся с дивана и лениво выполз из гостиной, взъерошенно привалившись к косяку. В прихожей входная дверь была открыта нараспашку, а Ацуши, единственный на коврике, расторопно снимал ботинки, балансируя на одной ноге, как цапля. Обе руки занимали пакет из продуктового и собственная плащовая сумка. Услышав Дазая, Ацуши поднял голову и неловко улыбнулся. — А, Дазай-сан, здравствуйте, я встретил Чую-сана у автобусной остановки. Он, оказывается, ожидал меня. Дазай не показал удивления на лице, но внутри появилось недоумение. Чуя что, взаправду беспокоился, что Ацуши мог потеряться, и пошёл его встречать? И он именно поэтому захотел один? Чтобы не объясняться перед Дазаем, что его волнует Ацуши, о котором он ещё вчера отзывался, что не имел к пацану никакого отношения и не обязан трогаться им? Дазаю пришлось задавить глубоко в уголках рта пробирающую улыбку и потешно сместиться: — Да, у Чуи хатка в заковыристом районе. Немудрено потеряться, знаешь. Ацуши тут же охотно подхватил ровно тогда, когда Чуя вернулся и потянул дверь прикрыться: — Но вид отсюда невозможно красивый! Чуя сзади, уперевшись рукой в стену для равновесия, насмешливо фыркнул, стягивая кроссовок: — Пацан, ты первый человек, которому понравились облезлые стены и матерные граффити у щитков с электричеством. Дазай коротко засмеялся, вгоняя уши Накаджимы в лёгкую красноту. — У Ацуши-куна феноменальное умение видеть прекрасное в деталях. Глядишь, и в тебе что хорошее увидит, если, конечно, ты не окажешься слишком мелким. Ацуши-кун вообще может видеть что-то настолько крошечное? Как он не принял тебя за мышь на улице? — Дазай-сан… — Ацуши попытался предотвратить задаток пререканий, но у Чуи выработалась хроническая привычка отбивать ответки со скоростью своей гравитации. — Я вряд ли когда-нибудь буду меньше твоих совести и самосохранения. Такое дерьмо даже под микроскопом не увидеть. Дазай показательно закатил глаза и поойкал. Ацуши неловко отошёл вглубь, а по его растерянному лицу, которое то напрягалось, то расслаблялось от незнания, Дазай понял, что он спорил с собой, мог ли засчитывать эти фразы серьёзными колкостями или таков был юмор Дазая и Чуи — шипованный. Вместо помощи Дазай кивнул следовать за ним, и Ацуши, всё ещё выглядя сконфуженным, поплёлся следом. Стоило Ацуши поставить свою сумку и продукты на стол, как он наклонился, призывая тоже опуститься, прикрыл рот ладонью и шёпотом затараторил: — Чуя-сан ужасно бледный! Что с ним случилось?! Его волосы выглядят травмоопасно, ему их рвали? Что вообще… Дазай приложил два пальца ко рту Ацуши, обрывая его. Метнул взгляд на прихожую, в которой Чуя, наверное, снимал куртку, кепку — весь свой многослой, и наклонился ещё деликатнее, успокаивая обычным голосом: — Тише, Ацуши-кун, Чуя не любит, когда о нём говорят за спиной. С ним всё нормально. По крайней мере сейчас. Ты помнишь, я просил тебя взять кое-что с собой? Взял? Ацуши быстро кивнул, вернулся к сумке, поискал в ней среди барахла и выложил на стол перед Дазаем четыре блока одноразовых грелок. Замечательно. Забрал пару, Дазай жестом кивнул убрать остаток. Положил в карманы, отошёл к плите и зажёг конфорку, звякнув чайником. Он развернулся к столу и неловко врезался в острый угол табурета ногой, сразу сдавленно ахнув от простреливающей икры боли, потёр с несчастным видом ушиб и не глядя пододвинулся дальше. Чуя появился в проходе, и Дазай неосторожно налетел на него, сразу же скривившись ещё больше. — Да боже мой… — взвыл он. — Твою мать, сколько ты мне плечи бить будешь, а? — взъелся Чуя исподлобья. Дазай безвинно развёл руками и спиной попятился назад. — Я подумаю прекратить, когда ты перестанешь попадаться мне под руку. Ну, то есть никогда. И скрылся в ванной, хлопнув дверью. Запустил руки в пустые карманы. Его умение подкидывать хоть грузовик за пазуху ни разу не плошало, а свидетель в виде Ацуши поможет избежать разговора, почему Дазай уверен, что оно Чуе надо. Он уверен, потому что Чуя — сине-зелёный морской продукт, на который физически тяжело смотреть, не думая, что тела утопленников, на вызовы к которым Агентство системно выезжало, выглядели так же. Дазай вышел через короткую минуту, Ацуши к этому моменту благодарил Чую — наверное, не единожды — за чай, чашка которого ожидала кипятка, мини-экскурсию по району и вообще у Ацуши всегда эта черта — болтать на нервной почве ни о чём. Прислонившийся к столешнице у плиты Чуя смотрел на него со снисхождением, может, несколько измученно, что Ацуши всё никак до сих пор не врубился, что для Чуи не произошло ничего сверхординарного, но потом он отвлёкся и метнул взгляд на Дазая. В синей радужке было что-то затягивающее, такое аккуратное, передающее только одним лишь пронзительным цветом, что Чуя всё понял. Дазаю даже не требовалось опускать глаза ниже, чтобы убедиться, где находились ладони Чуи. У него бессменно было это — особый навык давать Чуе помощь издалека, впрочем, проблема была не только в неумении признавать свои странные альтруистические порывы: они оба задохнулись бы своей гордостью, чем приняли бы друг от друга что-то. Было, проходили. И Чуя сделал вид, что окно его заинтересовало больше — там вон, лист упал вроде, а может, и нет, неважно, интересно ведь. И вот они здесь — спорят, что улететь завтра в восемь утра не предполагалось возможным из-за чего? Аренды! Дазай высверливал в Чуе осуждающую дыру. Может, было бы неплохо прокипятить его хорошенько, впустить чутка жара в его эту замороженную голову, чтобы Чуя аргументировал своё упрямство чем-то повесомее, чем чёртов договор на крышу. Они должны вернуться в Йокогаму — у них мало времени, чтобы разбрасываться им. — Окей, раз ты такой деловой, то какая именно дата тебя устроит? — сдался Дазай, когда не получил в несгибаемых переглядках и крохи слабины. Чёртов Чуя. — Послезавтра. — И как ты собрался за два дня разыскать хозяйку и расторгнуть контракт? — Не твоего ума. Дазай удручённо вздохнул и вернулся к вкладке в телефоне. Жужжащие насекомые фантомно пробирались в мысли и катили злосчастный камень глубже. Слишком странные ощущения, слишком много зудящих, несформированных вопросов. — Хорошо. Три утра тебе подойдёт? Дазай отнял голову и снова вернул внимание на Чую. Тот сжал руки в карманах сильнее, навесил ещё более хмурую тень бровей и твёрдо кивнул. — Да. У Дазая просто неприличное количество вопросов. Они начинали свой отсчёт от того, который фырчал: «Какая, нахрен, аренда», и заканчивались тем, который Дазай до последнего не формулировал цельным, раскидывая обрывки то тут, то там. Здесь что-то не так. И всё же Дазай купил три билета на ночь через эту, демонстративно откинув телефон и паспорта дальше по столу. — Доволен? Мы можем начать работать теперь? — спросил он у Чуи и, тарабанив пальцами по столу, глотнул вторую порцию кофе. — Конечно, — в тон ему с пассивным недовольством ответил Чуи и подпрыгнул, чтобы зависнуть в воздухе, скрещивая ноги. Отсутствие третьего табурета весьма специфичным способом было устранено. Дазай нехотя снова потянулся за телефоном и пренебрежительно попросил, пока по новой открывал вкладки и искал теперь уже контакты звонков: — Надеюсь, подать стакан для тебя не значит нарушить контракт аренды? Мало ли, вдруг хозяйка с него отпечатки снимать будет или… Чуя громко поставил на стол пустую чашку ещё до последнего озвученного слова — демонстративно, неряшливо. Ацуши рядом неудобно поёрзал. Чуя снова завис в пространстве, скрестив руки на груди. Воздух пах дымом невыкуренных сигарет; так, словно горели слова, а не фантомы в голове. Дазай предпочёл не задерживаться на этом и нажал на вызов Куникиды. Специфичный театральный номер: им требовалось передать все известные данные Агентству, сжимая повествование до самых главных опорных точек, не сумев миновать тирады о томатных ваннах. Над Дазаем потешалось всё. — Это ещё хорошо, что я в курсе, какая ты скотина, — распинался Куникида через динамик уложенного на чашку телефона, почти не дав поздороваться. Лицо Чуи выражало довольство от возмездия. — В интернете только на сайтах шарлатанов про эти томатные маски пишут. Псевдо-коучи! — фыркнул Куникида так, что у него и очки могли улететь на другой конец комнаты. — Я так хочу придушить тебя, сволочь, вот только прилети обратно, я… — А ты что же это, всё-таки заинтересовался, да? — с открытой потехой перебил Дазай, ухмыляясь во все зубы. — Иначе зачем полез проверять, правда ли это или миф? Ты только не скромничай, мы все хотим выглядеть свежо и молодо, в этом нет ничего постыдного. Звук отчаяния Куникиды заставил Чую хрипло и коротко рассмеяться, обнародовав своё местонахождение по эту сторону трубки. И повисла неловкая тишина. Дазаю она не понравилась: тёмная, почти похоронная, будто это звучал не Чуя, а отзвук эха последнего аккорда органа. Дазай не любил такие паузы. — Накахара? — наконец позвал Куникида, и Чуя поддался вперёд. — М? — Ты как? Чуя коротко царапнул взглядом по Дазаю и скупо поджал губы. — Порядок, не болею. Дазай бы поспорил с Чуей, что такую штуку, как его видок, спрятать не выйдет ни за какими уродливыми шляпами и тоннами штукатурки, если бы таковая пришла Чуе в голову. Дазай бы ещё поспорил, что в принципе всё, что они имели на Токутоми, не объяснялось началом «как». Как он вышел на них? Причина, мотив? Каждый, кто наступал на горло Агентству, часто имел на него косвенный или прямой зуб. Что здесь? А компас? Чуя ещё не сказал, где вообще он был найден, в какой чёрной, анальной дыре мира. — Ты возвращаешься? С Дазаем и Накаджимой? — А разве похоже, что вы кого-то ещё послали за мной? Кажется, у меня отрезало память, но кроме убогого похода Дазая в гору, чтобы поумолять меня, я больше вспомнить ничего не могу. — Правда? Рассеянный вопрос Куникиды показал, что в его голове не укладывалось то, как легко Дазаю далось не просто найти Чую, но и расположить к сотрудничеству. В конце концов, факты, образующие дело Накахары Чуи, говорили, что тот в гораздо более проблематичном положении. — Нет, конечно. Чуя всё врёт! — вклинился Дазай, звонко петушась. — Я был непревзойдён, когда величественно спускался к нему! У него не было и шансов передо мно… Ай! — Дазай-сан! Чуя-сан! Дазай с грохотом свалился с табурета: Чуя вытащил шнурок из своей толстовки и с помощью способности обмотал ножку стула, обнулив сразу в тот момент, когда дёрнул петлю затянуться и сдвинуть табурет с места. Ацуши беспомощно попытался сменить их фокус, но у Куникиды получилось это куда лучше. — Накахара, ты… — Куникида прочистил горло, совсем не интересуясь, что случилось у них, подождал тишины с фоновыми причитаниями Дазая и рабоче-строгим голосом сказал: — Мы можем задержать тебя по любой статье, чтобы не отдавать на самосуд Портовой Мафии. Дазай видел, как Ацуши, задержав дыхание, смотрел на Чую во все слегка дрожащие глаза. Очевидно, Ацуши ещё не знал причины, по которой Чуя так выглядел и так далеко существовал, и ему точно хотелось, чтобы Агентство помогло. Проблема в том, что Дазай знал ответ наперёд. Чуя непроницаемо дёрнул острой бровью. — Не надо. Это мило, очкарик, но обойдусь как-нибудь без ваших альтруистов. Лучше напрягитесь и наройте на Токутоми Року всё, что только сможете. И координирование Куникиды, а заодно и Ацуши, продолжалось до тех пор, пока первый не переписал весь сжатый пересказ Дазая и Чуи — разумеется, с упущениями на подробности выяснений, что вытворял Дазай, пока мариновал колени Чуи свежей кровью в прошлом будущем, — и не отрапортовал, что дело на Токутоми они заведут сразу, как только соберутся на утреннем совещании, а информацию — как только Катай сможет продрать глаза хотя бы к середине дня. Всё-таки шесть часов разницы в поясах имели критичное неудобство. Для Дазая всё озвученное значило, что он получит это лишь завтра. Не то, чтобы он спешил, но он да. Собственно, всё. Тишина. Самонадеянно со стороны Дазая. Через каких-то полминуты телефон снова надрывался мелодией звонка, а затем, сняв трубку, голос Куникиды на повышенном возмущении обрушил на Дазая лавину: — Эй ты, ублюдок, не думай, что пока мы будем тут упахиваться за два дела сразу, ты будешь и дальше прохлаждаться среди оливок. Я прямо сейчас передаю файлы документов, который ты обязан заполнить и отправить мне обратно, понял? Накахара, — позвал Куникида, а Чуя с ленцой мыкнул, — пожалуйста, не мог бы ты… — Понял-принял, ботаник, я втащу ему, если он отвлечётся от своих сраных отчётов. Проведя странное делегирование полномочий, снова завершив разговор, Дазай долго всматривался в Чую, чтобы затем сморщиться и критично пробормотать: — Это жутко, что вы оба сходитесь с полуслова на том, чтобы нанести мне невозмещённый ущерб. — С умными людьми всегда приятнее болтать, — пожал плечами Чуя. — Надо же, то-то я постоянно испытываю хроническую тошноту, когда говорю с тобой. Уведомление — отчёты — пришло негласным стоп-словом. И Дазай… он ощущал, что упускал время. Он сходил в небольшой копировальный салон, распечатав с десяток отчётов, которые увесистой стопкой возросли на столе на кухне. Купил ворох бинтов, местные сахарные печенья и коробку рафинированных кубиков и обжился за столом, как паразитирующая особь: сортирующиеся стопки документов, придвинутый к краю стола казённый ноутбук, который вручили им с Ацуши один на двоих — по большей части Ацуши, но карты плачевно перетасовались не в пользу Осаму, — открытая программа текста, две чашки, собирающие акварельные кольца Сатурна в керамике, крошки от печенья недалеко от рабочей мышки. Дазаю не нужно заниматься ровно ничем: писать отчёты, сохранять файлы, слушать диктовку Ацуши и вносить сноски из бумажных документов в цифровые. В бедной кухне, прохладной от проветривания, собиралось глупое сравнение с идиллическим фильмом, где весь бюджет ушёл на презентабельно-приятный вид того, как покачивались вьющиеся пряди в такт сквозняку, а потому единственное, что происходило — скучная, уродливая рутина. Ни-че-го. — Ты как свинья, Дазай, — сказал сухо Чуя, зашедший за водой, через полтора часа работы. Дазай не остался в долгу, занудно завыв: — А ты как скряжный, старый дед. Не хочешь помочь, раз уж мы застряли здесь из-за трелей твоей совестливой души? Чуя смотрел на него неизменно цепко поверх кромки стакана. Его лицо Дазаю прекратило нравиться ещё со вчерашнего возвращения, сейчас оно было будто в непробиваемой броне, где Дазай постоянно видел разные обтачиваемые в грубый камень эмоции. Чуя ощущался жёстче, чем когда-либо, и дело тут было не в его побочном леденении. — Мне плевать запорешь ты свои документы или нет. С меня — смотреть, чтобы ты упахался вусмерть. — Дазай-сан, не отвлекайтесь, пожалуйста, — вялым голосом настоял Ацуши, в противовес настойчиво подсунув под руку лист бумаги, и сутулил плечи. — У нас до сих пор не готов первый отчёт. А… Извините. — Нахмуренно моргнул и забрал лист, поменяв на другой. — Я продиктовал не тот фрагмент, вот. Давайте заново. Дазай вздохнул под упивающийся забавой короткий смешок Чуи. Тот снова исчез в гостиной. Дазай не понимал, в чём дело. Не сказать, что он сильно рвался обратно в Йокогаму, чтобы гнуть спину вперёд от объёмов работы, которую на него повесят, стоит только сойти с трапа. Но и в Греции ему не нравилось так, чтобы романтично сочинять прозу про оливковую рощу и прекрасный цветок в её глуби. Ну, вот эту всю пошлую банальщину, которая обычно на экранах телевидения под томную музыку показывалась, а будь это какое-то ток-шоу, то ещё ненужные розовые лозы дорисовывались, чтобы вызвать у зрителя позыв в желудке. Дазаю этого до странного не хотелось. Он знал, что у них есть билеты, но туманный промежуток до рейса вызывал в голове тонкий писк пустоты, потому что чем заполнять его, у Дазая — опять же, странно — идей не было ну никаких, блин. Сплошная тьма непроглядная. И Дазай действительно постарался заполнить её работой. Отнёсся ответственно, как мог в своём амплуа, почти не зевал, не клевая носом по клавиатуре, не пропускал мимо уха слова Ацуши. Потому что ему извращённо нравилось это: слоить в голове мысли, чтобы те, что жрали его мозг беспрерывно, не просачивались, заставляя делать какие-то выводы и решения. Не сегодня. Однако было кое-что наводящее Дазая на сомнения. Он понятия не имел, чем всё это время занимался Чуя. Ему словно было всё равно на детективный сбор у него в доме, Чуя то приходил за чем-то в гостиную, то поднимался и спускался со второго этажа. Дазай даже ещё ни разу туда не ходил, он даже не знал, сколько здесь комнат и есть ли вообще у Чуи чемодан. Дазай ничего, мать его, не знал. Затишье звучало мерзко, Дазай гнал от себя это противное слово, как не гнал надоедливо щекочущий, лохматый конец марли на шее. Что-то скрывалось за тишиной, которая безрезультатно билась в голову, но не могла попасть и заглохнуть там. Дазай как идиот: ему хочется выкрикнуть «Начали» и пустить по накатанной стробоскопом лихорадку, бьющую в нос резким запахом грызни. Ему, чёрт возьми, хочется набрать за щёки адреналина. Но набирал он за щёки только сахарный чай, впитывающийся в изнанку, как напоминание, что вкус у всего вокруг такой — приторно-мерзотный. Дазай подавился чаем. — Дазай-сан, всё в порядке? — рассеянно спросил Ацуши, вглядываясь в лицо того с какой-то тонкой плёнкой мути на глазах. Дазай впился пальцами в керамику, тихо добирая воздух в резко схлопнувшихся лёгких. Ацуши издал протяжное «а». — Вы взяли мою кружку, — утвердил он флегматичным тоном. Дазай посмотрел на Ацуши во всю открывшуюся ясность, наконец-то осознав, что же его смущало в окружении. Лицо Ацуши. Бедняга толком не спал на тестах Мэри — о которых, к слову, та попросила не разглашать без повторного приглашения, — а потом его выдернули для того, чтобы сидеть в кухне Накахары Чуи и диктовать работу, которую его прямой начальник сбывал куда угодно, но так и не сумел бесследно утопить, чтобы о ней не вспомнили. Что-то у Дазая не складывалось с утоплением, нужно пересмотреть свои практики. Ацуши дико хотел спать, это было очевидно по тяжёлым векам и недобирающемуся оптимизму в улыбке, но помимо этого — у Ацуши пылали щёки. Так красно, как пылала обожжённая на солнце кожа, грозящаяся вот-вот лопнуть. И Дазай втиснул Ацуши в образовавшийся прямоугольник: безбожно заговаривающаяся речь, путающиеся абзацы, тусклый блеск леденцов вместо глаз и вялость. Ацуши в стельку пьяный. — Нет, ничего Ацуши-кун, я просто испугался, что чего-то Чуи совсем не слышно, и подумал, что он стал тараканом в чае, — отмахнулся Дазай и отставил кружку с осадком чая, перед этим коротко дёрнув носом, чтобы просто убедиться, что он не ошибся. Кажется, у Дазая наметилась желанная динамика. Натянутая улыбка Ацуши показала, что ничего он не понял в странной шутке. Но к работе они вернулись. Дазай намеренно умотал Ацуши сильнее. Пик севшей батарейки не спасла даже кружка кофе, которую он на пробу впихнул альтернативой чаю. Едва ли Ацуши это помогло. Закатное солнце на листах освещало всего лишь девятый отчёт из двадцати. Дазай деликатно свёл помощь Ацуши на нет, оставляя пацана прислонённым виском у простенка. Дазай работал сам. Наблюдающий за всем этим из проёма гостиной около пяти минут Чуя устало цыкнул и разогнал рабоче-сонное марево: — Тигр, заканчивай на сегодня, ты слишком много позволяешь этому придурку. Он должен был сам всё это читать и записывать, ты не его синхронистка. Накаджима тут же встрепенулся и сильно тряхнул головой. Кажется, прозвучал звук удара черепа о стену. — Ничего, нет, нормально, — зевнул Ацуши, приподнявшись с места, как ни в чём ни бывало. Его ровная выправка косилась вбок. — Мне всё равно больше нечем было бы заняться. Я, да. Как и Дазаю, на минуточку. — Это не оправдание, что ты ему потакаешь, — настоял Чуя, а затем устало отмахнулся и кивнул на окно позади себя: — Оставь работу, уже поздно. Ацуши тут же осоловело застопорился и по-птичьи моргнул. Он растерянно посмотрел на Дазая и, как бы призывая прислушаться, напомнил: — Точно, Дазай-сан, нам ведь ещё ехать в отель, давайте собираться. Сейчас, — он посмотрел на экран телефона, — пара часов, и потом автобусы перестанут ходить. Дазай оторвался от ноутбука и перевёл внимание на Чую. Свободного, напускно-фривольного, ни разу некричащего тем, что он зачем-то травил Ацуши. Дазай на мгновение пытливо прищурился, а затем качнул головой и, адресовав Накаджиме мягкую улыбку, с аккуратной деловитостью сообщил: — Нет, Ацуши-кун, мы ночуем здесь. Иди в душ. Осадок Ацуши, вероятно, раскидался по всей кухне. Он беспомощно крутил головой то на него, то на Чую. А Дазай… Он вызывающе косил уголок губ и многозначительно вглядывался в недобро суженные глаза. Ожидал, подстрекал, одним видом набивался на реакцию Чуи, которая скажет, что тот что-то не просчитал. Но Чуя поступил заурядно: расслабил мышцы лица и снисходительно махнул рукой на ванную. — Вперёд, шкет, ты слышал. Ночуете здесь. Ацуши так и не смог как-то ответить на ультиматум, лишь машинально поклонился, тут же врезавшись бедром в угол подоконника, и угловато, но торопливо обошёл всё, скрывшись за дверью. Дазай в курсе, насколько неловко будет Ацуши, но сделать он с этим ничего не мог, но вообще-то — не хотел. Его распирающему чудовищу требовалось поймать Чую, и Дазай пустил по плечам эгоизм, чтобы закрыться от зыбкой прохлады. Чуя молча посмотрел на него — Дазай безучастно сделал глоток чая из той злополучной чашки — перед тем, как развернуться и уйти наверх. Дазай делал работу не от хорошего желания облегчить нервы коллегам — о, серьёзно, пока они все не скупаются в томатных ваннах, он не прекратит, — он потворствовал мысли, что следующий день будет полностью в его распоряжении. Схлопнуть капкан проще простого, только вот напряжение рядом с Чуей подскочит опять подбитым животным. Дазай многого о нём не знал, и он, усмехался внутренний голос, и не должен, но как Дазай ранее считал, он как минимум претендовал на почётную лидирующую позицию. И вот — ему выбивают землю из-под ног, как он и ожидал. Здесь что-то не так. Дазай чувствовал это окрепшей паранойей. Мелькнула мысль заварить чай. Тот, что в кружке Ацуши. Дазаю нравились дымка в мыслях и бардак в голове, которые помогали двигаться и не оборачиваться. Например, не вспоминать рассуждения перед сном и не думать об этом, пока Дазай снова не останется один в своей плесневелой квартирке Агентства. Там ему просто-напросто не сбежать. Но Дазай решил тривиально заработать себя до скучнейшего сна, чтобы заснуть прямо за столом, сминая руками бумаги, вдавливая щеку в клавиатуру, беспрерывно заставляя печатать длинный ряд буквы «п». Бумаги усыпляли его куда надёжнее опиума.***
Утром Дазая разбудили боль во всём теле и короткий подзатыльник. Его тело и до этого не было в восторге от него, но то, что он позволил себе заснуть за столом, сыграло на нём расстроенным аккордеоном. Чуя смотрел на Дазая серьёзно, без тени едких комментариев, выглядев, будто ожидал, когда к Дазаю спустится реальность, чтобы открыть рот. И приподнявшись, Дазай скомканно промычал, еле хныкнув: — Можно же было там по голове погладить, в крайнем случае в ребро ширнуть. Зачем бить-то? Ах, Чуя такая неотёсанная сволочь. Но вместо ответки, да даже приветственного утра, Чуя сказал: — Прости. На непонимающе-птичий наклон вбок Чуя собрался и слишком тяжело вздохнул, сквозь зубы объясняясь: — Я кое-что забыл вчера. Дазай вяло скривил губы и выгнул бровь. Секундное размышление, и Дазай поразился. Он не рассчитывал, что говорить начнёт Чуя, он хотел сам, как любил: надменно, богато на перья павлина, с превосходством. Но Дазай с удовольствием послушает Чую и его заготовленную или нет версию вчерашнего. Дазай лениво пододвинул локтем груду незаконченных бумаг и растянулся на столе, подперев голову кулаком, кивнул что слушает. Чуя ещё раз вздохнул и огорошил: — Маковый чай. Ну, прям чистая шмаль под ним. И тут Дазая стрельнуло в позвоночник. Он отыграл весь максимум актёрства: вылупился на Чую во все резко прояснённые глаза и неверяще приоткрыл рот, не находя сил подобрать челюсть с плиточного пола. Проморгавшись, Дазай, сдержав колкость, которая сочилась сама по себе, возмущённо переспросил: — Ты дал Ацуши чёртов опиоид? Какой хоть дозировки? Чуя неприязненно растёр шею и принципиально воткнул взгляд поверх плеча Дазая с особым усердием и очевидной виной. — Ну, видимо, не лошадиной. Я пью его уже месяц беспрерывно. Он держит меня трезвым, я, блядь, забыл, что это не просто чай. — Как ты мог забыть, что пьёшь такое дерьмо? Нет, как ты вообще додумался до макового чая? Чуя раздражённо оскалился и тряхнул головой, напряг брови и всё так же напряжённо произнёс: — Я уже извинился, что проебался, хватит. Дазай тут же безапелляционно перебил: — Нет, не хватит. Ты бы никогда не допустил такой ошибки. Ладно, ты мог опоить меня, из мелочёвской своей злости или ещё чего, у тебя буквально был шанс сутки назад. Но ты бы ни за что, чёрт возьми, не дал бы опиоид Ацуши. Может, скажешь, что и сахара у тебя нет, потому что ты героин предпочитаешь класть в кофе? — Я забыл, ясно?! Забыл и всё! — взорвался Чуя. Дазай задался вопросом, не померещился ли ему испуг. — Я, кажется, предупреждал, что у меня будут вопросы к тебе, если ты оступишься, — парировал Дазай, не унимаясь. Весь сон сняло рукой, трезвая голова искрилась активностью: поймать, уличить, докопаться. — А я не обещал, что буду на них отвечать. — Э, нет, Чуя, теперь ты просто обязан искупить вину за то, что два детективных сотрудника выполняли свои служебные обязанности, находясь в состоянии наркотического опьянения. — Что ты несёшь… Дазай повысил голос, не сбавляя темпа: — В противном случае нам придётся зафиксировать в деле препятствие следствию и намеренный ввод в заблуждение. Для этого мы проведём обыск на камеру, заберём в лабораторию найденное, а также отправим на анализ кровь, которая покажет опиумное отравление. У нас также есть Куникида, который… — Да ты не посмеешь… — выдохнул Чуя поражённо. Дазай улыбнулся: широко, самодовольно, думая, что лучше ситуации, чем прижать Чую к стенке, просто не сыскать. Добыча сама попала в руки ещё вчера днём. — Почему же? Я за тобой приехал не как давний знакомый. У меня, на минуточку, может быть даже постановление на твой арест, но я рассчитывал договориться с тобой с миром, однако ты вытворяешь фокус с маком и… — Подожди. — И если Дазай думал, что прижать получится, это ещё не означало, что брыкаться никто не будет. — Ты мне сейчас угрожаешь? За грёбанный чай? Да ты ещё по первому глотку должен был всё понять! Пауза, говорящая вместо Дазая. Глаза Чуи понимающее округлились. — Ах ты сукин сын… — пробормотал он, вдавив для уверенности руку в столешницу. — Ты сам его взял. Если ты пил эту хрень и молчал, то ты что-то хочешь срубить с меня. Что именно? Дазай качнул головой, смахнув неуложенные кудри с глаз пятернёй. — Всего лишь, чтобы ты ответил на вопрос. Не слишком сложный, если что. Чуя напрягся ещё сильнее и насторожился, как сбегающая кошка перед рычащей собакой. Дазай выждал паузу, вслушиваясь, нет ли звуков на втором этаже, а затем произнёс: — Ты всё ещё здесь? Контекст сложный: здесь — не про страну, комнату и дом, в котором находится физическое тело, здесь — связан ли Чуя с тем прошло-будущим или с настоящим. Где его разум на самом деле. Дазай почему-то уверен, что Чуя целенаправленно хоронил себя. — Конечно, я здесь, тупица. У Чуи гордо вздёрнутый подбородок — признак напыщенной уверенности против Дазая, у него прямые плечи — признак открытой книги, хоть сейчас читай, если впёрлось, давай; розоватые щёки — признак живости. Дазай обескураженно споткнулся на этой детали. Он дёрнул бровями и кивнул на лицо Чуи: — Что это? — Ты о чём? — Почему ты теперь цветёшь, как розочка в багряный сезон. Чуя поморщился и фыркнул точно кот. — Избавь меня от твоих идиотских сравнений. Дазай открыл рот, чтобы сказать Чуе не вздумать соскакивать, но со второго этажа послышался спешный топот, и Дазай пусто клацнул челюстью. Накаджима пролетел прямиком к ванной комнате, завидев Дазая, только махнул рукой в знак приветствия — на большее, видимо, не хватило. Ацуши захлопнул дверь. Дазай адресовал Чуе многозначительный взгляд и вздохнул, бурча под нос: — Ну вот, теперь мы лечим побочки ещё и у котов. Я прям в зоопарк попал. Чуя непонимающе закатил глаза, нервно провёл всей ладонью по лицу и опять сжал челюсть, чтобы снова скомканно, но очень искренне выругаться: — Я, блядь, не знаю, как это вышло. У меня правда нет слов, я охренеть как виноват. Дазай сжалился над Чуей, сменив взгляд на менее порицательный и более сострадательный. Чёрт бы побрал, но звучал Чуя безумно правдиво, ни капли лжи. Дазай без пафоса победителя подошёл к нему и легко пихнул в плечо. — Ацуши крепкий парень, первый блин комом был даже у меня, зато теперь будем вырабатывать стойкость ему, чтобы не плошал с пары тарелок грибного супа с мухоморами. Чуя досадливо поджал губы и всё равно оббежал глазами пол и поверхности, наверняка, судорожно соображая, как он мог забыть что-то настолько простое, когда из него невозможно было выбить координаты в градусах всех точек мафиозных филиалов, физические формулы воздействия гравитации на окружение, по которым он работал ежедневно, список муторных ингредиентов на грёбанный том-ям, а это забыл. Дазай добавил, всё ещё держа легкомысленный тон, но пропуская в него настоящий серьёзный голос: — Йосано не могла нас отпустить без чемодана отравы, которую она гордо назвала лекарствами. Я уверен, там есть что-то животворящее на случай Ацуши. Я смотаюсь в отель и привезу остаток вещей. — Он вычухается до рейса? — Узнаю у Йосано. Она, помнится, меньше, чем за час отпоила меня чем-то мерзотным, когда я объелся грибов. — Ты конченый, — без яда выплюнул Чуя, расслабив плечи. Дазай услышал звуки воды и поспешил набрать для Ацуши стаканчик свежей живительной, заканчивая как раз тогда, когда бледная физиономия того медленно вылезла из ванной. Он вручил стакан без комментариев, Ацуши принял его слишком быстро и неосторожно, но справился, отпивая. Закончив половину, он кивнул Чуе, и тот, снова нахмурившись, оглядел пацана придирчивым взглядом. Дазай поспешил отправить Чую наверх поискать чего-нибудь шипучего там, витаминного, ну весь этот арсенал абсолютно бесполезной простой фармацевтики, который Чуя уверенно держал, как ларчик с сокровищами. Упустив, что аптечка в ванной, но этот минус никому кроме Чуи незаметен, а последнему нужно просто понять намёк, что стратегическое решение объяснить Ацуши, как так уж вышло хлебнуть цветочный кисель на опиумных соломинках, взял на себя Дазай, и свалить на время. Он съездил в гостиницу и выселился из неё, собрав все вещи и получив от Йосано экскурс по всем её банкам-склянкам, которые она упрямо сунула практически в зубы и, как оказалось, не прогадала. Она не прогадала и с ними, и с грелками на «прозапас», и Дазай искренне подумал, не отхватила ли она себе кусочек восхитительной дедукции Ранпо. Дазай получил выговор от Куникиды и вычет из месячной зарплаты около двадцати процентов, но это было даже забавно. Вообще весь этот день казался Дазаю одной большой забавой кого-то свыше. Вместо того, чтобы наслаждаться лаврами победителя перед Чуей, Дазай тратил время на улаживание мирских обязанностей. Издержки взрослой жизни — всякую романтику загубить не мудрено. Но… кажется, так надо. Ну, быть немного на расстоянии и не пытаться захватить разум человека за один день. Это и так ясно, но Дазай, эдакий вездесущий упрямец со своим эгоцентризмом, хотел бы получить ответы на всё сейчас, пока его не рвали на бесполезные поручения про котят на дереве или долги. И пока они были далеко от дома, который бередил шрамы. Вычухать Ацуши оказалось реальной штукой: лекарственная дрянь Йосано поставила Накаджиму на ноги даже раньше, чем Дазая. И Чуя в приказном порядке повёл пацана в ресторанчик, чтобы хоть как-то извиниться за косяк. Весь день оказался забит людьми, делами, и что-то так или иначе делило планы Дазая на ноль, получая в ответе успешное «обломись». Он гонялся и в хвост, и в гриву. К вящему недовольству Дазая день был критически коротким, а результаты за него — дерьмовыми. Ничегошеньки занимательного не было. Если не считать того, что Ацуши выглядел уморительным, чрезмерно осторожничая в еде, но тут это была оправданная травма. А вот вопросы… Зачем Чуе пить маковый чай? Фраза про трезвость априори звучала сюром, но Чуя говорил её в сердцах, искренне. А кожа? Дазай видел: она светлела. Не так, чтобы сильнее пугать, а напротив — живость крови под обёрткой смешивала белое в нечто топлёное, почти сливочное. И вот это отчего-то было тревожнее, чем когда Дазай проводил параллели с русалками. Он не хотел признавать, но его гнусно грызло предчувствие. Разряженный воздух глотался чересчур жадно, и он сторонился смотреть на то, что это предчувствие никуда не уходило — сидело там, внутри, в хрупкой клетке рёбер, и делало насечки обратного отсчёта к чему-то. У Дазая уже бывало такое — ждать катастрофу, как ждать автобус. Холодный разум интерпретировал её, как проходной элемент и помогал делать взвешенные шаги наперёд. С Чуей Дазай наперёд заготовил поговорить вечером. Его идея оставить все оговорки до Йокогамы валилась с треском. Дазаю хотелось расслабиться и поддаться какому-нибудь легкомысленному порыву. У него болела голова думать, казалось, что меж полушарий вставили противный шлифовальный диск, который отуплял его. Ни хороший кофе, раздобытый в ресторанчике, ни сытный обед на деньги Чуи не помогали разразившейся мигрени. И день закончился. Вот так просто: было утро, открытие опиума, затем пакование чемоданов, знахарский экскурс, плотный обед в извинениях, которые у Чуи всё равно вышли так, словно иного развития, кроме как принять их, Ацуши априори не имел. Дазай позабавился, тревожный Чуя становился с напылением напористости, многие ошибочно принимали это за высокомерие и грубость. Не сказать, что за Ацуши тоже закрепилось такое мнение, но манеру Чуи он понял не до конца — по круглым глазам было ясно. Затем Дазая опустили на табурет и в приказном порядке заставили доделать отчёты в одиночку — Ацуши требовалось ещё немного адаптации перед длинным перелётом. И всё это сопровождалось спешкой. Необоснованной, внутренней, и вообще Дазай практически не разбирал, почему кадры сменялись так непоследовательно-быстро, а затаённое чувство упущенности росло по мере тиканья часов на стене в гостиной. Он смотрел на них, рассуждая, почему не заметил их вчера. Стрелка — секундная, тонкая, красная — бежала по циферблату маслом, минутная дробно смещалась вниз, пока часовая замерла на римской восьмёрке. У компаса одна пересекающая поле стрелка, на две меньше, чем в часах. Почему компас? Дазай уже думал над этим, впервые — подростком, но вопрос оставался открытым. Не помешало бы открыть окно, душно. Он сморгнул расплывшуюся резкость и отвернулся от часов. На диване спал Ацуши, крепко закутанный в одеяло и отвёрнутый лицом к стене. Йосано проинструктировала, чтобы не было никаких эксцессов в полёте, Ацуши следовало принять ещё лекарств вечером. И Накаджима увлёкся книгой, которую ему дал Чуя. Вон — Дазай опустил взгляд на границу ковра и грубых досок, — лежала она, книга, в мягкой обложке, чуть смяв страницы. Дазай закончил последний поисковой запрос в интернете около десяти минут назад, проигнорировав нужду Куникиды в отчётах. А сон Ацуши оказался для него неожиданностью. Дазай рассчитывал развлечься, сыграв с ним в карты, но теперь промелькнула мысль попробовать скинуть его с дивана и проверить: станет на все четыре или нет. Конечно, за такую пакость ему могло воздаться в самолёте, поэтому Дазай никого не трогал. Торшер в углу подсвечивал комнату и сжимал её теснее, Дазай понял, что духота вызвана именно этим — визуальным прессом сдвигаемых стен. Он переместился в кухню. Всё было так же, как он оставлял: раскрытый ноутбук, ещё не упакованный в сумку, стопка бумаг, которая могла отправиться в мусорку за ненадобностью. На самом деле она должна была существовать, и Дазай по-хорошему должен был сшить всё это, но кому какая разница? Скажет, что в аэропорту отобрали, заявив, что это незаконное оружие из пыточных камер. Кружка с остатками кофе, магнитик, упавший с холодильника, когда Дазай не рассчитал и врезался в тот локтем, размахивая руками по привычке. Это пространство всё ещё убого искажалось под светом лампы-сферы на шнурке. Затылок холодил сквозняк, Дазай скосил взгляд вбок: с крана сорвалась одна капля воды и бесшумно растворилась в раковине. Он подошёл и крепче закрутил вентиль, сделал косой шаг к подоконнику и взял в руки единственную пачку сигарет. Открыл форточку, тихо скрипнувшую петлями, чиркнул зажигалкой. Внутри заплетался ком. Такой, немного съёживающий желудок и пускающий по спине напряжение ни в коем случае её не скруглять. Дазай бесцельно смотрел сквозь окно и наконец-то собирался с мыслями, от которых намеренно петлял два дня. У него больше не было шансов убегать от истинной сути жрущей проблемы, и Дазай думал. Он хотел бы, что его сожрала разрастающаяся тоска с концами. Она бы съела его наконец-то и закончила это гниение, прекратив выгрызать мысли и пропускать под рёбра ревущее навзрыд чудовище. Эта дрянь не затыкалась ни на секунду неизвестно сколько, даже во время того, как рот растягивался в отменной улыбке, а шутки выскакивали автоматически умело заготовленным скриптом. Дазай раздумывал над МРТ, чтобы выбить больничный за счёт детективной конторы. Но он снова увиливал даже от самого себя, чтобы даже в мыслях не озвучивать, что Дазай понятия не имеет, что делать с тем, что он безобразно влюблён. Прояснённый мозг тяжело катил камень очевидности: ничего. Ничего не делать. Неважно, какое баснословное открытие совершил для себя Дазай, оно в его случае не несло никому никакой пользы. В особенности потому, что оно в корне наоборот было ужасным, и он пытался договориться с собой, что так правильно. Правильно оставить чувства загибаться как есть. Потому что даже здесь ему ничего не хотелось. Вот просто: не хотелось ни озвучивать это, ни граничить, ни получать реакцию, ну, вообще, чёрт возьми, ничего не хотелось. Дазай усмехнулся, выдохнув плотный дым. Он грёбанный трус, но Дазай нашёлся бы, как это обосновать. Дазай не человек «долго и счастливо», он — человек «быстро и презренно». Он умеет собирать пистолет меньше, чем за семь секунд, слышит затылком опасность, стыдится своего мерзопакостного поведения в рубеже пубертата и взросления, ощущает себя глупцом каждый чёртов раз, когда Ацуши называет его «хорошим человеком», и это не то, когда люди ищут спокойствие. Поэтому и любовь у Дазая такая, какая есть — дурацки бесполезная. Вешать это ярмо на Чую, который этого не заслужил, — эгоистично, уродливо. Дазаю хватало того, что он уже имел по своим лихим поступкам, к которым имел лишь приблизительное отношение. Неизвестность и чёрные дыры пустот, сформировавших Чую такого, нового. Это делало его менее узнаваемым и считываемым, что означало, что Дазай слажает. Проклято, ведь по-другому у него никак, но прямо ожидаемо. И самое мерзкое, что если бы не навыки Дазая, слажал бы он с прямой подачи Чуи уже со вчерашнего дня, не будь за ним привычки тянуть нос куда не надо. Чувствовать, что Чуя другой, как перманентная метка, что это не принадлежит Дазаю. Такое случается у людей, когда они не видятся некоторый перечень лет, а потом узнаётся, что у одного свадьба после третьего развода, а другой до сих пор остался где-то позади, в том времени, когда они обменивались одинаково бессмысленными сообщениями и ждали ничтожно смешную зарплату. Дазай не за бортом, но он и не в поле зрения Чуи, у него всё гораздо сложнее. В доме было непривычно тихо. Дазай осознал это только когда выкурил всю сигарету и опомнился, что до сих пор не был на втором этаже. Кроткой ланью пробежал испуг, который поразил Дазая: внутри что-то упало при мысли, что Чуи нет в доме. Это нелогичное и неподкреплённое ощущение — Чуе незачем покидать дом. И всё же… Дазай осторожно поднялся по лестнице, ведя ладонью по шершавым перилам. Посмотрел на безликие стены и совсем маленький пятак коридора, в котором было всего две двери, обе плотно закрытые без просветов. Дазай бесшумно вздохнул, тряхнул головой и подошёл к первой. Убедиться, что Чуя здесь, напоминало Дазаю медленно ехавшую крышу. Он слышал от Чуи только твёрдые ответы без тени лжи, но продолжал ждать грёбанный апокалипсис. Дазай дёрнул ручку и толкнул дверь. Небольшая спальня с бросившейся в глаза первым делом двухспальной кроватью ярко засвечена люстрой. Шкаф по левую сторону, две тумбочки и стул у окна. Дазай врёт: первым, во что он врезался взглядом, был Чуя, отпаривающий футболку. Вряд ли Дазай ощущал себя когда-то настолько придурком. — Чего тебе? — сухо спросил Чуя, не отрываясь от выглаживания рукава футболки, склонившись над кроватью, где разложил её. Дазай хотел разговаривать. Серьёзно, кончик языка наполняли невысказанные слова и замечания, которые он глотал обратно чёрт разберёт сколько. Но Дазай — обычное существо с посредственной выдержкой к сенсорному перегрузу. Он улыбнулся. — То есть ты правда положил меня в первую ночь на диван, когда у тебя была ещё целая одна кровать? — навскидку спросил он с искренним поражением, в секунду добирая, что Ацуши спал вчера наверху, а дверей тут всего две. — Да, я это сделал. Засуди меня, — хмыкнул Чуя и косо осмотрел Дазая. Не найдя ничего занимательного, он коротко повёл плечом и отложил отпариватель в сторону. Переспросил чуть более настойчиво: — Ты что-то хотел? Говори давай. — Как насчёт виски? — ляпнул невпопад Дазай первое, что смог выдавить слабо генерирующий мозг. Вот ведь, закоротило его опять, ужасно невовремя. Чуя свернул футболку и выпрямился. Выразительно исказил брови и посмотрел на Дазая со всем весом скептицизма. Обогнул его фигуру куда придирчивее, ища в ней подвох, и Дазай рад бы показать только одним телом весь ликбез своей дрянной извести, но его тело не должно показывать Чуе впалую грудь от закруглённых плеч, тоскливый взгляд, который, просто встречая знакомое пятно его прошлого, жалко тянул веки вниз, всю эту тупую внутреннюю дрожь. Тогда это скажет, что с Дазаем что-то не так, он уязвим, а он не мог. Он пообещал себе перестать полагаться на то, что Чуя поймёт, потому что если Чуя поймёт это, он поймёт и другое — то, что Дазай трусливое существо. — Выпить с тобой? Сейчас? — переспросил Чуя, словно или Дазай не мог выдвинуть предложение, или сам Чуя не мог ни в коем случае на него согласиться. Нонсенс прям. Дазай расплылся в чеширской улыбке. — За тобой должок, Чуя. — Я ещё недостаточно полинял сегодня? Дазай сделал несколько шагов в комнату и прикрыл дверь. — До рейса ещё целых семь часов, до прибытия в аэропорт — шесть. Мы успеем выпить и протрезветь два раза, а с твоим навыком быстро выводить яд из крови ты бы мог рискнуть и на третий заход. Чуя косо усмехнулся, ловя замечание с пристальным прищуром. — И ты хочешь именно просто побухать? — спросил он подозрительно. Обоснованно, надо сказать. Дазай пожал плечами и задумчиво протянул, с напускным интересом осматриваясь вокруг: — А разве я не могу? Мне кажется, у нас неплохо ладится, когда мы пьяные. — У бомжей тоже всё ладится, когда они пьяные. Дазай низко рассмеялся и приложился плечом к шкафу, лениво, максимально расслабленно. Склонил голову вбок и по-лисьи сощурился. — Не будь букой, Чуя. Я шантажирую тебя тем, что бедному Ацуши-куну пришлось впервые испытать опьянение на собственной полосатой шкурке, и чтобы уровнять позиции я хочу споить тебя. Чуя с чувством выдохнул подбитое «ха», запрокинув голову в неверии. Он посмотрел на Дазая с остротой, и только по тому, какие дерзкие искры пробивались в радужке, Дазай почувствовал тепло по спине. Чуя здесь. — Что, так прямо? Да ты конкретная задница. То есть ты хочешь посмотреть, как я бухой буду с воздухом драться? Глаза Дазая мечтательно заблестели. — Мне нравится, что ты уже оцениваешь степень промилле, которую допустишь. И под проклятья Чуи Дазай развернулся и вышел из комнаты, чтобы спуститься и достать из сумки бутылку местного виски, две штуки которого он хотел в сувенирных целях толкнуть Йосано, когда в очередной раз она пригрозит намотать его кишки на кулак. Чуя тоже грозился, формально Дазай не меняет истинного предназначения, а получатель… ну, так легли карты. У Дазая есть ещё одна бутылка. По голове резко огрела потребность не спать. Ну вот такое «не спать», когда организму словно недодали дофамина, скроллинга соцсетей, и ему, безумно уставшему, желающему выработать вечно дефицитный мелатонин, снова пришлось пожертвовать реальностью, чтобы сбежать. Потому что заснуть означало быстро вернуться в цикличный поток. Не спать до упада и трепать — чтобы жадность удавилась. О, как-то уж совсем давно Дазай не вспоминал о своей жадности. А ведь она рядом, никуда, дрянь такая, не делась, только прикинулась самым мелочным из всего многообразия сбитых комков эмоций, но вот она милая — впилась в мясо, стоило Дазаю показаться в проёме спальни Чуи, держа в руках бутылку спиртного. Время на часах детское — без четверти девять, и Дазай, гордо стоящий с золотым виски, выглядел самонадеянно. Картина из Чуи в рамке аскетично-скупого антуража уколола в яремную ямку, напомнив, какую бесчестную подножку подставила искривлённая суть Дазая ему же. Кажется, ему следовало подумать трижды перед предложением. К его приходу Чуя уже отложил футболку в сумку, которую Дазай наконец увидел, пройдя левее кровати. Она стояла у тумбочки, полностью собранная и выглядящая пустоватой. Мелькнула мысль, что пустая она по большей части потому, что Чуя не планировал возвращаться, и, следовательно, ничего не покупал за месяц, чтобы прибарахлить себя, всех своих коллег, Озаки и Мори, которым он вечно тащил сувениры из командировок. Но у Чуи было два дня, а ситуация показала, что он даже не увидел смысла пытаться этим заняться, потому что Порт — Дазай вздохнул — теперь хочет получить его голову в подарок. Верхний свет сменился на ночник на тумбочке, а Чуя терпеливо сидел на кровати, скрестив ноги, и ждал. Дазая куснуло непонимание, по какой причине кожа Чуи к концу дня почти пришла в норму. Она делала только хуже: жёлтые мазки на красочном, остро высеченном Чуе сбивали с толку. Что-то било в голове в гонг. — Ты там примёрз вместо меня, или как? — усмехнулся Чуя, но Дазай услышал настороженность в его голосе. Он тряхнул головой и прошёл в комнату, щёлкнув язычком замка. — Мне нравится, какая самоирония просыпается у Чуи, того и глядишь, ты начнёшь наконец признавать свой ужасный вкус в одежде. Дазай передал бутылку и опустился на постель, зажав под собой только одну ногу, оставив вторую спущенной к полу. Чуя щёлкнул крышкой, презренно фыркнул и уже потянул горлышко к губам, как остановился и сбито спросил: — Стаканы не додумался взять? Дазай облокотился на руку позади себя и ухмыльнулся. — Брезгуешь? — Хера с два. И Чуя щедро отхлебнул с горла, с превосходительным видом всучив потом бутыль Дазаю. На самом деле он правда не вспомнил о стаканах, кружках — чём угодно, он был занят тем, как препарировал себя за неразумную паранойю, разросшуюся в мозгах сорняком. Дазай смотрел на Чую, пока говорил заурядную шутку об умениях того выключать всякий этикет, когда к нему попадала выпивка. Он смотрел на его щёки, где утончающаяся кожа под веками пропускала ветки вен, мысленно отсчитывал по глоткам и дёргающемуся кадыку в какой момент она начнёт сильнее краситься красным и начнёт ли. Он перенимал бутылку, и в голове не было ни одной мысли о косвенном поцелуе — ни одной. Дазай несдержанно пил виски, чтобы побыстрее ощутить, как плотный ком в желудке растворится, как от кислоты. Но Дазай захлёбывался. Чуя парировал ему в угоду. — Поразительно, как вы двое ещё не разорили вашу контору с таким аппетитом, — сокрушался он, вспоминая, на какой чек потратился этим днём. Дазай, посмеиваясь, по очереди взяв бутылку, так уж и быть сказал: — Куникида-кун предпочитает поступать подло и брать с собой Кёку-чан. Чуя вопросительно приподнял брови. Дазай шире улыбнулся и сдал Ацуши с потрохами: — А Кёка-чан умеет разводить Ацуши-куна на деньги. Он ей ни в чём не может отказать. Чуя низко посмеялся и покачал головой. — У меня уже не осталось слов, кто вы, — выдохнул он и обмахнулся ладонью. У Чуи румянец на щеках. Дазай помнил, как всего две ночи назад Чуя не мог прогреть синие пальцы, а теперь его хватал жар, и Дазай не мог не сравнивать. Руки Чуи без перчаток пугали живостью. Но вот что поражало — дозволение Чуи говорить об Агентстве. Дазай осознал совсем поздно, что на самом деле у них с Чуей нет абсолютно никаких тем, которые бы не задевали что-то звенящее между ними. Вспомнить былое — шаг на взрывчатку, рассказывать о своей жизни сейчас — шаг на взрывчатку, каждое дрянное слово это сплошной пропитанный спиртом порох. Но они говорили так, словно это обыденность, словно Дазай каждое воскресенье ноет Чуе о том, как он не любит понедельники и зачем ему идти в Агентство, где из новенького только свежие выпуски всяких журналов, которые регулярно заменяла в уголке для посетителей Харуно. Дазай ныл о том, каким вообще образом людей устраивает один банкомат в радиусе четырнадцати километров в этой Греции? Дазай вот в тихом недоумении, стереотип о лени странно трескался об эту заметку. Им что, нравится платить по сорок евро на такси? Как непрактично. Он растянулся полностью поперёк кровати и вскидывал руки, лишь изредка подтягивался, чтобы взять бутылку у Чуи. Там намечалось дно. Два глотка, чтобы прикончить стекляшку. Два глотка, которые исчерпают необходимость находиться здесь. Два глотка, а время до выезда в аэропорт — ящик пойла. Вопреки желанию растянуть реберную клетку, её утягивало только туже, чтобы эти два жалких глотка разделились на четыре. Дрянь! Чтобы Дазая хоть немного взяло марево вязкого желе, ему нужно ещё. У Дазая была вторая бутылка. — Принести ещё? — спросил он под звякающий стук опустившейся на пол бутылки. Чуя, опускающий ту, озабоченно изогнул брови и недоверчиво переспросил: — Ты что, в тайне грабанул алкомаркет? Сколько у тебя выпивки? — Всего две бутылки. И почему ты звучишь так, будто я насильно вливаю её в тебя? Чуя закатил глаза и вместо ответа просто махнул рукой на дверь, мол, делай, что хочешь. Но когда Дазай уже почти встал, всё-таки отказал: — Нет, хватит. Ещё глоток — и ты получишь компромат на меня. И Чуя прав, он выпил и так меньше, чем Дазай, но его вело крепче, а Дазай рассеянно забыл, что свою норму Чуя переступил уже на половине бутылки. — Так ведь это хорошо, — самодовольно кивнул Дазай, думая, что если и лажать, то до конца, — я буду иметь пассивный доход, и мне не придётся больше переживать об аренде. Чуя пнул его и горячо возмутился: — Ты кого наебать пытаешься? Ты только минуту назад хвалился, что конура у тебя бесплатная, только комуналку просираешь! Он грёбанный идиот, орало сознание. Вестись на поводу и шмякаться на те же грабли, чтобы просто иметь шанс притвориться и получить… Что, чёрт возьми, он хотел? Тишины. В голове, в дрянной груди, чтобы Чуя дал слабину и показал Дазаю ту часть себя, которая бы успокоила это всё. Пока из них двоих только Дазай безбожно опускался куда-то очень низко. Как отвратительно. — Поговорим? — невпопад ляпнул он и хлопнул ртом, забрав до боли много воздуха. Подавился, закашлялся. — А чем мы, по-твоему, тут занимаемся, умник? — Чуя критично прищурился. Дазай тихо засмеялся, отмахнулся. — Нет. Об удобрениях. — Об удобрениях? — медленно произнёс Чуя, а в его голосе звучал приглашающий интерес. Дазай, вернувшись в лежачее положение, перекатился на бок и подпёр кулаком голову. — Ты знал, что зола содержит в себе фосфор, магний, серу, марганец и ещё кучу минералов? — быстро выпалил он, дёрнув уголком губ, неровно улыбаясь. — А тебе зачем эта информация? Ты что, ищешь прикорм на безденежье? — Чуя растерянно моргнул, пытаясь подводящим мозгом обработать сказанное, но он предпочёл сжать ладонями место за шеей и, пододвинувшись вплотную к изголовью, упереть локти в колени, предоставляя Дазаю вскрыть этот квиз самостоятельно. Дазай вытянул ладонь, согнул пальцы, чтобы с заумным видом ткнуть указательным в Чую, как привык, когда хотел покрасоваться преимуществом. — Видишь? Знай ты о золе больше, то был бы в курсе, что она полезна против гусениц и вредных насекомых. — Так ты гусеница? — серьёзно понизив голос, спросил Чуя. А потом взорвался смехом, тут же ойкнув, что Накаджима мог проснуться, и задавил смех ладонями на губах, не прекращая удушено вздрагивать. Дазай кисло подумал, что хуже, чем слышать смех Чуи, ему выдавалось только открывать глаза в палате и смотреть на белую лампу в проспиртованном потолке. Он откинулся обратно на спину и скривился. — У Чуи такой примитивный уровень юмора, — фальшиво занудным голосом сказал Дазай. Чуя недовольно хмыкнул и утих, поводя губами. Он, может, хотел бы свернуть тему и попросить Дазая вон — оснований теперь, когда они выполнили «должок», было достаточно. А Дазай — гнусно, мерзко, ужасно безобразно — продолжил тараторить: — Я думаю, что это интересно. Ну, то, что нужно что-то сжечь, чтобы помочь расти новому. Это можно считать культом и жертвоприношением одних деревьев во имя других? Как считаешь? Чуя нахмурился и повёл плечами, огораживаясь. — Я никак не считаю. Я не понимаю, почему ты распинаешься мне об агрономии. «Хочу воспользоваться шансом не контролировать себя». — Может, потому что у Чуи больше моего опыт в зарывании косточек, м? Как вспомню тот феноменальный котлован в семнадцать, так сразу гордость берёт. — И Дазай демонстративно обогнул Чую, поиграв бровями. Чуя протяжно застонал, здорово шлёпнув ладонью по лицу. — Господи, какая же ты гнида. Додуматься дать мне координаты в форме хуя и снять с дрона отчёт боссу… Вот скажи: ты точно обладаешь обоими полушариями мозга? Прям стопроцентно, да? — Несомненно. А вот о тебе можно поспорить. Что скажешь? — Я прямо сейчас тебя выгоню, — оскалился Чуя, угловатым рывком перекатываясь на колени в намерении сцепить ладони на одежде Дазая и вздёрнуть отсюда. — Это один из девизов семьи Миядзава, — невпопад вывалил тот. Он молился, чтобы зрачки не стали дрожать в попытке скрыть когти, которыми Дазай хотел впиться в кожу Чуи и заставить сделать что-нибудь. — «Возьми, что сгорело, и положи в плодородие новому». Кенджи сказал, что это напоминает ему, что даже если что-то истлело в переносном смысле, это может помочь чему-то стать крепче. Мол, нет ничего бесполезного. Забавный парнишка он, да? Чуя остановился и сосредоточенно посмотрел на Дазая сверху вниз. По его полупрозрачной пелене на глазах было видно, что он обдумывал сказанное, и Дазай не знал, что вообще хотел получить таким безвкусным способом. Но белый шум от возвышающегося Чуи разжижал мысли. Дазай плыл. А в голове: «Лучше, лучше, лучше бы ты заткнулся». — Кенджи… хороший парень. Если его воспитывали так, то я не удивлён, как он оказался у вас. Ему есть чему вас научить. — А раньше Чуя говорил, что не любит всяких пигалиц. — За языком следи, я говорил, что не люблю соплю вроде тебя. Остальные не виноваты, что ты гондон. «Остальные не виноваты…» Какой же бардак в голове делался. Уж лучше бы Дазай выпивал сам. — Он говорил, что у них есть лайка. Она у них постоянно гоняет цыплят и овец, — продолжал Дазай хаотично вкидывать фразы на попечение Чуи. К чести того, Чуя слушал так, словно эти никчёмные факты были очень важны и имели вес. И вздохнув, прикрыв глаза, Дазай, почти заплетаясь, произнёс: — Я хочу однажды побывать у него на ферме… «Я хочу увидеть на Чуе дурацкую соломенную шляпу». — …И проваляться весь день в поле кукурузы, пока остальные будут работать. «Хочу видеть, как медленно будет краситься в бронзу кожа Чуи. Как тогда, в Цуруге». — Ты хочешь даже там нихрена не делать? Хоть бы что-то новое придумал, ей-богу. «Хочу пробыть на ногах весь день, нарезая круги по ранчо вслед за Чуей и всеми теми цыплятами, что потянутся за ним с лайкой». «Я так много хочу». Матрас рядом прогнулся, обнажённая рука Чуи легла на макушку, несильно потрепала волосы. Внутренне Дазай вздрогнул. Голос над головой под закрытыми веками распылялся по телу урчащей дрожью. — Если хочешь, значит, делай для этого что-то, кроме «ничего». Это ли мне тебе об… объя… объяснять? Тьфу. Чуя запнулся и устало выдохнул. «Делать что-то кроме… Ни-че-го». Дазай с радостью бы, но его максимум — смотреть в потолок и чувствовать безграничное пьянство. Ему бы следовало послушать Чую и проверить, не разложились ли нейроны в мозгу. — А ты? — спросил Дазай, не открывая глаза. — Что я? — Какой бесполезный факт знаешь ты? Чуя рядом молчал, Дазай слышал его жар и продолжал держать на подкорке эту деталь. Послышался шорох, может, Чуя получше уложился, а затем его голос устало и хрипло нашёлся с ответом: — Все факты имеют смысл. Для некоторых просто не наступает время. — А затем пусто рассмеялся и добавил, словно не озвучивал ничего до этого: — Человек в среднем видит от четырёх до шести снов за ночь. Это самое бесполезное, что я знаю. Но у Дазая в груди щемило чертовски сильно. Чуя не видит, не помнит ни одного своего сна, и потому оно для него бесполезно. Иронизировать над собой у них двоих выходило как-то криво. — Действительно, — пресно хмыкнул Дазай. — Бесполезный факт. Повернул голову и столкнулся взглядом с Чуей. У Чуи глаза окрашены в тёмный от блеска ночника и такие большие, что Дазай вспомнил, как жутко это было — смотреть и не иметь шанса отвернуться, въедливо проваливаясь глубже. Там, на дне Марианской впадины, что-то происходило, а Дазай не мог перестать смотреть. В самом деле безбожно тупой идиот. Чуя кошмарно красивый. С этой его драной причёской, примятой в матрас из-за положения, высокими скулами, на которых полыхало красным, ровной перегородкой носа, на которой, словно краской, рисовалась полоска белого блика, густыми бровями с острым уголком, такой необъяснимой аурой резкости и призрачности. Дазаю требовался шум: тик часов из гостиной, капля с крана на кухне, да хотя бы жужжащий скрежет напряжения в проводах лампы на тумбочке. Он хотел не обращать внимания на то, как упрямо в яремной ямке сбивался заполошный пульс, бьющий прямиком по горлу. Чуя рассматривал его так же открыто, Дазаю показалось, что почти удивлённо в какой-то мере. Забавно, они как будто никогда не видели друг друга. Дурость. Взгляд Чуи упал на губы, Дазай испытал горячий испуг по спине. Всё должно было быть… не так. Дазай не должен был ощущать дыхание Чуи, ловить вкус вяжущего древесного спирта, пропитавшего его губы. Он не должен был поражённо отдавать остаток кислорода, замерев на бесконечно длинную секунду. Но Дазай да. Так вышло: Чуя его поцеловал. Задержался крепко, положил руку на шею под ухом и большой палец в уголок челюсти, поддавшись глубже, когда Дазай допустил губам раскрыться шире. В голове ничего, чёрт возьми, не кричало оголтело. Казалось, каждая его никчёмная мысль забилась в угол, озлобленно смотря на то, как Дазай медленно касался собственным языком чужого, чтобы ощутить жар и сушащую нёбо горчинку виски. Он потянулся тяжёлой рукой за затылок Чуи и вслепую вплёл пальцы в короткие волосы. Они потрясающе упругие. Это ощущение давления на собственных губах казалось чем-то за гранью. У Чуи — Дазай слабо сообразил, — были микроразрывы от высокой температуры, и проводить по ним языком, мягко нажимая на припухлую губу, — томить жжённый комок в груди. Рука Чуи соскользнула вниз, широко провела ладонью по груди, и Дазай мог дать гарантию, что под пальцами Чуи, там, где он на миг задержался, бестолковое сердце выбивало кости. Короткие ногти цепляли в складки футболку на рёбрах. Чуя прикусывал губы, касался изнанки щёк, а Дазай не сразу разобрал, что рваный воздух перебивался из-за их ненавязчивого, поочерёдного изучения друг друга. И что-то это напоминало. Фрегаты спят в полёте, потому что у них, так или иначе, работает одно полушарие мозга в этот момент. Один из бесполезных фактов, которые знал Дазай. И мать твою, Чуя прав, этот факт нашёл своё время, чтобы спроецироваться на мозг Дазая. Неважно, какой туман шёл в голове, как сильно ощущалось головокружение, но пока Дазай позволял всё крепче и крепче целовать себя, он… Дазай встрепенулся. Пахло смертью. Это смешно почти до икоты: великая, чёрная легенда Портовой Мафии, он катал на языке вкус смерти всяко больше, чем даже люди из того же пирога, умел определять погибель на вдохе воздуха, её сладковато-прелый перегной. И Дазай не узнал эту её сторону: несуществующий пепел упущения, звон похоронного марша, который звучал искажённой аффирмацией в голове за слоистыми тараканами, заранее пустое ощущение вящей гибели, к которой прикасаешься и понимаешь — она тоже брала это. Потому что Чуя целовал тоску. Дазай нахмурился и покрепче сжал пальцы у корней рыжих волос, прерываясь. — Стой, Чуя… Подожди… Оттянул его и застыл, резко забывая все слова. Дрянной мозг, когда нужно, взял и оборвал все станции его интроспекций. Вид Чуи перед собой не помогал: взъерошенный, красный, пьяный, прикусывающий влажную губу, давя зубами на разошедшиеся морщинки. Дазай сглотнул. — Ты пожалеешь об этом. И он не определился, к кому адресовывал фразу. Но Чуя выглядел, словно знал о Дазае всё. Он расслабил брови и прерывисто вздохнул. Дазай настоял, не зная, дошли ли первые слова правильно: — Пожалуйста, Чуя, ты пьян. — Ты тоже. Не строй из себя богомольного. Дазай колебался, ни одно его решение не совпадало с тем, что делалось сейчас. Он ведь перед чистым искушением — поддайся вперёд, перехвати ещё раз эти губы и запечатай внутрь по горлу вздох, который вырвешь. Но позади Дазай чувствовал жёсткое эхо, и он не мог понять, да почему же оно всё никак не заткнётся! Дазай действовал себе назло, когда втянул через нос и сам подхватил лицо Чуи обеими ладонями. Вместо крови был жуткий расплав, а упрямство распробовать, сказать: «Хей, да вы совсем не умеете в юмор» и убедиться — «показалось» — горело вместе со всем телом. На пару мгновений Чуя растерялся, но затем, кажется, одобрительно шкрябнул по костям и завёл руку в волосы Дазая, крутя из них петли, вызывающие дрожь. Дазай поступал неправильно, затягиваясь глубже, он поступал в корне наоборот, разглаживая круглые кости плеч, забирая пальцами гармошку рукава, чтобы поднырнуть и прижать ладонь к тёплой лопатке. Стукнулись колени, тихим шорохом отъехали ступни, нечаянно сцепились. Дазай поступал неверно. Тварь внутри жалобно мяукала — Дазай проводил языком по кромке острых зубов. Чуя касался позвонков на шее, ворошил рукой по спине — коротящие мурашки. Дазай не сразу распознал, но у него мелко дрожали руки. Так слабовольно и без капли выдержки. Он сбито ухнул, когда вся комната закружилась тёмно-тёплым пятном, а потом затылок бухнулся о постель, а вместе с ним — и Дазай, рассеянно разглядывающий нависшего Чую. Пахло кровью. Дазай не удивился бы, если бы прямо сейчас прозвучала военная сирена. Он старался отвлечься, когда Чуя сам припал отрывистыми поцелуями сначала к губам, спустился по подбородку и куснул несильно. Откинул голову, подставляя шею. Отвлечься, услышать за шумящей в ушах кровь больше шороха, сконцентрироваться, поймать жар в низу — да, так лучше. Дазаю вдвое тревожно, его горло сводила потребность говорить, а Чуя, как назло, не произносил ни звука. Он неуверенно опустил руки на бёдра Чуи, не понимая границ допустимого. Что вообще он мог делать и как — Осаму не чувствовал, что знал хоть тысячную часть чего-то сейчас. И это не то «не знать», когда он попусту растерян, Осаму не растерян — он не чувствовал свою роль, он не чувствовал Чую. А так не бывает, вякало сознание. У них так никогда не было, они всегда, мать его, предугадывали действия друг друга. Дазай умел считывать дыхание Чуи, его комбинации ударов, привычку хмурить одну бровь чуть сильнее, когда упирался в тупик, Дазай знал о своём бывшем напарнике всё. И Чуя знал о нём больше, чем кто-либо. Чуя умел понимать по морганию изменения в планах и вводить новую тактику, он умел действовать свободнее, зная, что Дазай уклонится ровно в секунду икс. Эта разница коробила вздёргивающуюся жадность. Дазаю нужно именно это — связь выше плотской. И Дазай поменял их местами. Просто чтобы… почувствовать. Мягко сбросил Чую, не сталкиваясь с протестом, и навис, забираясь под футболку. Оттянул её вверх и склонился, замирая губами у сердца. Живого, колотящегося запертой птицей, под бархатно пылающей кожей. Это Чуя, ну Чуя и всё. Дазай не смог бы объяснить, как он хотел убедиться и в чём, но… Что, что, что же, мать его, не так… Он потёрся лицом чуть выше — у ключиц, разбирая остаток концентрата геля для душа — сладкого, грейпфрут, что ли. Провёл по оголённому боку и протиснул руку между Чуей и постелью, потянул его стукнуться грудью о грудь. Ну хоть что-нибудь, хоть какая-то искра не тупой пьяной похоти. Пожалуйста. Живот поджался — пальцы Чуи расходились по торсу и подцарапывали резинку штанов. Холодная лавина снова слетела по плечам. — Эй, Чуя… — позвал Дазай, чуть отстранившись, чтобы руки не доставали до него и у Чуи не было вариантов отвлечься. Он мелко возгордился, что не прозвучал на грани потерянной паники. — Что? — Говори. Чуя медленно моргнул. В этом жесте собирались бесчисленные часы ожидания. — Что… говорить? — Просто говори. Вот. Оно. Растерянность, замещающая мутную плотоядность, делающая Чую знакомым, близким. Она пропускала желанное в радужку: потерянность, сбитость, может, только на крошечный миг причудившееся сомнение, всё то, что хотел увидеть Дазай зеркально себе. — Тогда сними ты уже с себя тряпки, — пробормотал сипло Чуя после паузы. Дазай улыбнулся, может, несколько криво, но в нём нашлось стержня, чтобы успокоить руки, поддевающие футболку. Он изогнул бровь и настороженно предупредил: — Я не буду снимать бинты. На это уйдёт много времени, а перематывать я… Чуя перебил: — Я понял, окей, мне всё равно. Чуе всё равно. — О, — хмыкнул Дазай флегматично, — отлично. Да что же он творил… Терпение Чуи никогда не было его особой гордостью, но всё же Дазай снова упустил, как он это сделал — перетасовал их в пространстве. Магия, не запечатлённая на сетчатке. Он заслонил собой немногий свет, втиснул колено между ног и прижался ртом к губам мокро, тягуче. Дазай рефлекторно потянулся к плечам, обвёл ладонями шею Чуи и снова задел оголённый затылок, испытывая смазанное ощущение необоснованного сожаления. Дазай не должен был мечтать, но он совсем мелочно жалел, что ему так и не удалось коснуться волос Чуи и вмасировать пальцами дрожь по позвонкам по-простому, не тогда, когда он рубил клоки рыжих прядей топорно и неумело или отгибал их, слипшиеся от крови. Он очертил дорожку по выпирающим лопаткам и огладил суженую талию, устойчиво задержав ладони на пояснице. Возбуждение накрывало медленно, Дазай знал, оно есть, оно не могло не появиться, когда проникать по щекам и лизать дёсны делало тепло от живота вниз по бёдрам. Оно было похоже на тучи, которые придвигались по туманному шлейфу алкоголя, плотнее заделывали все пробоины утекающих мыслей. Дазай несдержанно рванул края футболки Чуи, немо намекая. На самом деле, он хотел попробовать коснуться нагой кожей кожи Чуи. Плевать, что Дазай утянут по самое горло, где даже кадык, на который давило, и тот наполовину в марле, а фантом зубов Чуи, оставленных ранее, стремительно терялся. У Дазая хватит сил и так: подушечками пальцев отследить бугры кипящих вен и шероховатость шрамов и родинок. Чуя взял паузу, чтобы сдёрнуть футболку, а Дазай вздохнул чуть шире, и до его тугого мозга наконец дошло, что тело парилось в бинтах, греясь от всего: от Чуи-печки, от концентрации целенаправленно разогнаться ещё сильнее, от злой твари, гложущей и прожорливой. Следовало хотя бы шею размотать. Дазай издал первый среди них приглушённый стон, когда колено Чуи съехало вперёд. Кажется, у Чуи появилась косая полуулыбка, но слишком быстро исчезла, чтобы Дазай на неё поставил. И он хотел бы тоже улыбнуться, но уголки рта будто свело в спазме. Поэтому Дазай годился лишь чтобы шумно дышать, мазать сухими губами мимо по щекам и обхватывать ими под подбородком Чуи, теснее оплетая ладонями крепкую спину. Кожа на ней начинала скрипуче скользить. У Чуи очень плотный каркас мышц, он на самом деле ужасно тяжёлый, а позвоночник — настолько влипший вглубь, что, ведя от впадины меж лопаток до копчика, Дазай умещал два пальца. В этом было что-то сталкивающее с дороги, какой-то дополнительный шарм, которым горел Чуя. Дазай снова невовремя вспомнил: Чуя горел. А всего две ночи назад у него валил чёртов пар изо рта. Дазай разозлился на себя, как ребёнок. К чему сейчас это всё? К чему ему пытаться анализировать атмосферу, почему бы просто не поддаться и не прогнуться под тем, как Чуя мягко напирал сверху? Потому. Да потому что Дазай хотел слышать Чую, и это не значило, что тот должен был пошло драть голос. Дазай слышал тоскливую какофонию, а не Чую, и потому он сгрёб их на бок и уткнулся лицом в ключицу, глубоко и ступенчато дыша. Ноги переплетались, он протолкнул колено между бёдер, теснее вжимая пальцы в кожу. Чуя невнятно подавился, издал сиплый звук, и Дазай испытал мимолётный вкус безликой победы. Вот так. Пусть Чуя игнорирует просьбу говорить, но хотя бы реакцию его тела Дазай мог воспринять как диалог. Мог ведь? Они же и раньше говорили только жестами. Эгоистичный укус под ключицей цвёл в сумраке сгущающимся отливом. Ладони Чуи гладили волосы и мотали кольца, направляли, намекая, что Дазай мог спуститься ниже. Ему позволялось проследовать губами по груди, расчертить линии пресса и, наверное, оставить неприличное количество следов. Но Дазай отказывался от этого в угоду проводить носом у шеи, вжиматься крепче, чтобы чувствовать эту уязвимую, крупно пульсирующую артерию, способную доказать, что вот, Чуя заполошно дышит, он… не то же самое, что тоска. Дазаю помогало напряжение в штанах сохранять отзвуки реальности, он не хотел исправлять положение ровно до момента, пока Чуя не просунул руку между ними и не сжал ствол сквозь ткань. Дазай заглушил внезапный стон плечом Чуи. — Это нечестно, — хныкнул он обижено. Чуя надавил и обвёл по члену сильнее, хрипло произнёс недалеко от уха: — Мы не пили за честность. Дазай знал, что Чуя издевался, поддевал, но чёртова дрянная грудная клетка убого стянулась. Воздуха как-то несильно хватало. Они действительно не пили за честность. Они, мать вашу, правда не выпили ни за одну стоящую штуку, с которой Дазай мог разгуливать, выкидывая направо и налево пачки козырей. Его упущение. Он решил поддаться игре Чуи, опустил руку на ягодицу, лишь коротко обвёл ту и тут же подлез под резинку белья, обжигая пальцы горячими подвздошными костями. Оплёл твёрдый ствол и оттянул большим пальцем крайнюю плоть. Чуя проглотил вибрирующий стон и толкнулся в руку, жмурясь. Это было восхитительно с какой-то стороны, и Дазай сконцентрироваться на Чуе больше, чем на том, как тот прикасался к нему. Даже если поглаживания и ласка верно и последовательно превращали ноги в покалывающее желе. Было тесно, размах руки сделать не получалось из-за штанов, дополнительного давления на предплечье от руки Чуи, всего этого не до конца продуманного положения. Но Дазай ухитрился косо стянуть резинки штанов и трусов почти до половины бедра. Чуя не отставал от него: пустил по позвоночнику лаву, круто прокручивая кистью на высвобожденном стволе. Физиология простая штука — когда есть стимуляция, есть и реакция. И Дазай реагировал, потому что даже груда камней под скелетом не давала ему заграбастать табличку импотента. Он дышал сквозь зубы, смежал веки до вспышек сверхновых и вёл ладонью по венозному члену Чуи, не стыкуя ритмы. Поцеловал его в губы, когда распирающий стон задавить получилось бы только проглотив язык. Неаккуратно, может, даже слюняво — в голове всплыли карточки противных собак, — но как получалось. И Чуе этого хватало, уж это Дазай понимал по неясному телу, которое пытался контролировать. У него ничего не получалось. Дазая крыло возбуждение, оно заставляло пальцы на ногах поджиматься, а сами колени беспокойно елозить по постели. Он знал, что у Чуи так же — каплю выступившей смазки размазал указательный палец. И при этом Дазай ощущал себя безбожным идиотом. Кто ему вбил в голову, что они с Чуей должны по заявленным правилам вселенной дышать в унисон? Почему он был убеждён, что им не составило бы проблем подстроиться, поймать общую волну? Почему ничего из этого не ощущалось красочно, гораздо выше по уровню, чем обычный секс как способ выработки окситоцина? Эти мысли раздражали, они заставляли Дазая смешивать прерывистые движения, то неожиданно влипая ртом в рот Чуи, позволяя тонкой нити слюны стечь с уголка, то непроизвольно толкаясь в кольцо пальцев, уверенно водящих круги на протекающей головке. Дазаю всё ещё хотелось посмотреть на Чую. Они встречались взглядами, прикипали до первого сдавшегося, чтобы Дазай искал в них отражение. В глазах Чуи отражалось что угодно из этой комнаты, а вот беспокойство Дазая — нет. Оно было матовым, обтёсанным и не имело право на блик. Влага на виске скатилась в уголок глаза и неприятно защипала. Дазай ахнул и сильнее прогнулся, запрокинув голову. Телу хорошо, а разум рвался на куски. И поэтому оргазм для Осаму оказался неожиданным цунами. Оно накрыло его, выбив всё из лёгких, задушено впилось в горло, оставляя безмолвно открывать рот, пока перед глазами полосило. И даже чувствуя дробь в мышцах, эгоизм Дазая куда-то волшебным образом делся. Он помнил, что не один, ему тоже нужно работать, Чуя заслуживал, чтобы он не откатывался за грань белого шума. Поэтому, несмотря на подрагивающую до сводящих в судорогах пальцев ладонь, Дазай вёл рукой неизменно и внимательно, боясь упустить что-либо. Для Чуи оказалось не так много надо, но, может, Дазай просто оглушён до той степени, когда время отлетало от него. Влага на руке принесла лишь косвенное облегчение, а спрятанное в матрас лицо Чуи, чтобы задавить стоны и бормотания, наверняка, ругательств, напоминало, что скоро они оба отойдут. Дазай ощутил дьявольскую усталость. Он перекатился на спину и слепо влип глазами в потолок. Грудь всё ещё приходила в норму, бинты неприятно тёрли прелую кожу, и мелькнула мысль о душе. Так положено, так гигиенично. Полумрачная комната взрывалась пятнами тут и там, резинки штанов и белья скрутились в неприятный жгут и давили на пах, поясницу, вообще на всё, что только умудрились. Где-то всё-таки завыла сирена скорой помощи. Ха, ироничное чувство юмора, однако, у кого-то, кто там наверху, над всеми ними. Справа раздался шорох. Чуя выдохнул и сел ровно. Зазвучали направляющие ящика в тумбочке, а затем рядом с Дазаем оказалась мелкая пачка салфеток. Он слепо потянулся к ней, слыша: — Я курить. Если хочешь, можешь спать здесь. Разбираясь со своим видом, Дазай лениво замычал, картинно потягиваясь. — М-м-м, ну уж нет, вот ещё. Постоянно дёргаться во сне с мыслью, что опоздал на раздачу пластиковых котлет, это не весело. — Я разбужу, когда нужно будет ехать, — спокойно ответил Чуя и широко провёл по затылку. Дазай предположил, что это новая привычка Чуи, указывающая на что-то. — Ты не хочешь спать? — искренне спросил он, в самом деле задаваясь этим вопросом. Они, конечно, полуночники с их работой были всегда, но даже Дазай перед таким рейсом предусмотрительно сделал всё, чтобы захотеть спать незадолго, чтобы не свихнуться от усталости. Он видел острый угол челюсти Чуи и то, как тот водил языком по дёснам. — Я… не хочу. — И добавил, как бы одёргивая, что он неизменен: — Я курить. Чуя встал, звякнув пустой бутылкой, поправил сползшие штаны и прошёл к двери. Дазай въедливо прищурился на долю мгновения и окликнул, когда Чуя положил ладонь на ручку: — Чуя? — М? — Мы же это обсудим? То, что произошло. Чуя замер. Он словно проглотил кол, чтобы выламывать так ровно спину. Вздохнув, обернулся, и у Дазая перехватило и без того вялое дыхание. — Если ты хочешь, мы обсудим даже, кто прав, как готовить зефирный сэндвич. Это был его Чуя, до сведённых скул узнаваемый, держащий крепко в кулаке общую нить мыслей. С мерцающими глазами, в которых искрилась острота дерзости. Такой Чуя разом глушил и тревожное голодание. Дазай ласково улыбнулся. — Ты ни за что не будешь прав, шоколад кладётся на нижнюю вафлю, — сказал он снисходительно, тепло, с привкусом ностальгии на языке. — Посрёмся позже. Спи.***
Чуя затушил окурок, моментально пропихнув в зубы новую сигарету. Затянулся до спазма в животе и шипяще пропустил воздух сквозь крепко сцепленные зубы. Поджал губы и постучал пальцами по подоконнику. Третья сигарета оседала кислой сухостью, морщинила щёки изнутри и драла зажатую глотку. Чуя смотрел в окно. Крыша с отломанным сливом дождевой воды бесцельно игнорировалась, дерево рядом монотонно покачивало ветви. Чуя прислушивался к звукам в доме, пробирался звоном тишины. Тигр сопел без звука, второй этаж не скрипел петлями и половицами, терпимое время вязало горло, и Чуя взглянул на экран телефона. Полчаса он беспрерывно курит. Пачка с изображением эмфиземы потеряла около трёх сигарет едва ли не за раз. Чуя рассудил, что с него хватит. В ванной его пальцы впились в раковину, а внутри колотящее нечто достигло пика — у Чуи потряхивало сгорбленные плечи. Из крана текла вода. Чуя окунул в неё руку, зачесал волосы со лба, спустился по щеке вниз и зажал рот ладонью, вынуждая сраные лёгкие дышать носом. Глубоко, тяжело, почти давясь до рези в уголках глаз. Дерьмо. Он не поднимал глаза на отражение, ему хватало периферии, чтобы ощущать себя последним куском дерьма. Чуя закусил губу, заткнул пробкой раковину и впился в неё остолбенелым взглядом. Рывком погрузил голову в лёд, выметая дрожь от нервов дрожью от кусающегося холода. Чуя убеждал себя: он не может по-другому. Он, сука, не может ничего изменить! Он не должен ощущать себя предателем взаправду, он никого не предавал, он делал… что обязан. Обязанности не всегда совпадают с ожиданием, так какого хрена его сжирает, что он предал что-то важное? У него, блядь, ничего нет, так какого дьявола?! В кармане без мелодии вибрировал телефон. Чуя вынырнул, сморгнул срывающиеся капли с ресниц. Слепо нащупал карман и снял звонок, подводя динамик к уху. — Говори. На том конце быстро продиктовали пару фраз. Чуя сипло ответил: — Понял, скоро буду. Отключил звонок и сжал телефон до треска корпуса. Следом бесцветно закрутил вентиль, достал пробку и загрёб руку в корзину для белья, вытаскивая с самого дна заранее упакованную чистую толстовку. Подсвеченный алым, чтобы не издавать ни звука, Чуя взял ключи от дома и вышел. Без медленного копошения, ни в коем случае не растягивая мысленную агонию. «Медлить» — то, что Чуя ненавидел страшной яростью. Это дрянное слово заставляло его сомневаться, а он уже всё решил.Я бы предпочёл живого Чую, который меня ненавидит, мёртвому герою.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!