Вернутся к фанфику
Глава 10
14 мая 2025, 09:34— Подожди, слышишь? Просто подожди блевать здесь.
Дазай несильно похлопал Чую по щекам и зачесал ему взмокшую чёлку.
— Недостаточно живописное место, ха? — усмехнулся Чуя, у которого, между прочим, рука дрожала упираться кулаком в землю, чтобы упрямо подняться. Дазай флегматично хмыкнул и намотал на палец слипшуюся рыжую прядь.
— Да нет, просто не хочу быть свидетелем. Пусть реаниматологи это видят, а не я, — произнёс он и на попытку Чуи закатить глаза дёрнул за прядь. В оправдание Дазай скажет, что контекст «закатить глаза» сейчас не от того, что Чуя выделывался, и дёргать его нужно было, чтобы он не отключился.
— Ты как-то странно произносишь слово морг, — сбито пробормотал он, сдавшись на суд Дазаю и его конченным идеям.
Тот в свою очередь поправил голову Чуи, щекой лежащую на его бедре, чтобы она не сильно вдавливалась в ногу. Чуя ведь такой тяжёлый, это катастрофа.
— Ну, я надеюсь, что моя собака ещё сможет перед смертью вшить отчёт в папку, чтобы я не занимался этим лично.
У Чуи были разодраны шмотки, как в любую другую вылазку, которую Мори-сан нарекал «дезинфекцией». Он в порядке, если не считать раны на плече. Её Дазай уже перевязал куском кардигана Чуи, который очень удачно можно было покромсать и навсегда убрать из поля зрения. Бесячий ведь, как красная тряпка для быка.
Чуя вздохнул.
— Ты никогда этим не занимался.
— Потому и говорю, — хмыкнул Дазай с улыбкой, какую обычно дарят отсталым детям. — Рано ещё тебе умирать. Даже жаль, все шансы есть.
— Ты странный.
Дазай посмеялся, надавил двумя пальцами на рану и под резкое шипение горделиво прокомментировал:
— Не больше, чем Чуя. Скажи, когда начнёшь видеть собачьих проводников или косточки.
— Какие, нахрен, косточки? Мы буквально около горы трупов, — твёрдо рявкнул Чуя, трезвея от боли.
— То есть ты уже их видишь, да?
Дазай наклонил голову к плечу и по-совиному моргнул. Чуя вымученно взвыл, шлёпнув ладонь на лоб.
— Ты невыносим.
— Чуя тоже тяжёлый, поэтому мы застряли здесь. Поменьше ешь моти. Что ты в них находишь? Они же жуются так долго, ещё и крахмал на зубах хрустит.
Дазай нёс чепуху, чтобы крошечный мозг Чуи не потерял способность рассуждать так скоро. Пусть понапрягается и попробует додуматься до высокого юмора. Тащить Чую, беспамятного, так не круто. Уж лучше бы Дазай сегодня прогулял работу, тогда они бы не оказались здесь.
— Ты… господи, — Чуя сдался, вздохнул, и Дазай ощутил, как голова на ноге стала тяжелее. Чуя расслаблялся: невольно, от кровопотери.
— У меня есть ручка, — быстро выдал он в момент, когда Чуя собирался всего раз — какой-то мелкий раз — моргнуть. Дазай знал, что Чуя моргнёт только за тем, чтобы окончательно развалиться на нём.
— И что? Выпишешь мне наконец-то чек за все мои нервы на тебя?
— Мечтай, шляпная катастрофа. Давай сыграем?
Чуя помедлил, а затем с сомнением уточнил:
— Что, прямо здесь?
Он косо очертил кистью в воздухе круг, демонстрируя, что сидели они на земле реально вокруг того ещё дерьма. Дазай бы с ним поспорил: сидели они на траве, а не на груде обломков, как бывало в процентах семидесяти, трупы лежали в двадцати метрах от них, а прогретая за день майская земля постепенно отдавала тепло сумеркам. Тихий, безветренный вечер. Прекрасная температура воды в заливе, куда Дазай не успел добраться как раз потому, что ему нужно было смотреть за дурным Чуей, ведь «о, ты точно накосячишь без меня, спорим, что ты не уделаешь их всех за двенадцать минут». Поспорили.
Дазай занырнул во внутренний карман пыльного пиджака и выудил оттуда чёрную ручку. Гордо поклацал ею и продолжил под скепсис Чуи:
— Давай, угадываешь слово, которое я загадаю, и я, так уж и быть, возьму удар на себя и сам сошью рапорт. За каждую неправильную букву буду рисовать крестики, пока из них не выйдет член.
Чуя вяло покачал головой и раздражённо дёрнул верхней губой.
— Да пошёл ты. Лучше я потеряю сознание, чем куплюсь на это ещё когда-нибудь.
Дазай обиженно выпятил губу и скруглил спину, заглядывая в лицо Чуе. Снова убрал с его лба чёлку и помахал ручкой на манер кошачьей игрушки. Чуя закатил глаза и невольно задержал веки зажмуренными. Дазай нахмурился.
— Если ты прямо сейчас отключишься, то я разрисую всё твоё лицо, а не только лоб, — скучным тоном предупредил он и для большего пренебрежения стал покачивать ступнями, заставляя ноги шевелиться. Так Чуя просто не сможет разлечься на нём и отрубиться.
Спустя паузу Чуя наконец-то произнёс:
— А.
Дазай глупо моргнул, остановился.
— Что… «а»?
— В твоём дебильном слове есть буква А?
Губы тронула снисходительная усмешка. Дазай прикусил изнанку щеки, унял дёргающуюся стопу и охотно боднул.
— Да.
— Вау, — невыразительно протянул Чуя. — Тогда Б.
— Мимо. Рисую первый крестик на пути к авангардному искусству, — похвастался Дазай и царапнул по лбу Чуи чёрной каракулей.
— Н?
— Мимо.
— А?
— Уже было.
— Х?
— Тоже-е-е ми-и-имо-о-о.
— Й?
— Чуя, нет, ты не будешь посылать меня по буквам, — тут же одёрнул Дазай и отвесил Чуе щелбан. В отместку тот попытался поцарапать чужую кисть, но сил на крепкую хватку ожидаемо не набралось. Грузно вздохнув, он отвернул голову и прижал щеку к бедру.
— Согласен. До тебя ни в какой форме не доходит. Ты такой… бесчя… бе… б… бля.
Его энергия практически закончилась. Дазай посмотрел на горизонт с маякнувшими фарами и, придав драматичную неприязнь жесту, смахнул на глаза Чуе его копну.
— Бесячий. Да, я помню. Я, кстати, загадал Проксима Центавра. Если тебе это о чём-то говорит, коротышка.
Высказывание Дазая Чуе ни о чём уже не говорило: он отключился. Фары процессии дали право расслабиться и не тормошить его. Пусть спит, ему ещё отчёт сшивать.
***
— …Проксима Центавра, красный карлик, известный, как самая ближайшая к Земле звезда. Сегодня ночью астрономы зафиксировали новую вспышку на её поверхности. Как известно, Проксима Центавра знаменита самыми мощными вспышками в нашей галактике, поэтому её новый рекорд составил девять секунд, яркость в ультрафиолетовом диапазоне увеличилась в семнадцать тысяч раз, а в миллиметровом диапазоне — тысяча пятьсот раз. Ранее последний рекорд был зафиксирован, как совершенно новый тип событий подобных карликовых звёзд. Проксима Центавра по-прежнему остаётся самой… В комнате отдыха по левую сторону от входа жужжал кондиционер. На подоконниках стояли невыразительные горшки из рубрики «главное не эстетика, а хорошая тара под землю». Гудел телевизор зауныльным голосом диктора, проецируя наложенную на зелёный фон тёмную картинку звёздной карты. Всё вокруг было ужасно ленивым. Дазай улыбался краешком губ, когда три пары знакомых глаз обернулись на него в проёме. Ацуши прерывисто выдохнул и облегчённо приложил руку к груди. — С вами всё в порядке, — сказал он, осматривая Дазая, упирающегося кулаком в косяк двери. Позади него Куникида убавлял звук, когда Йосано, одетая в местный медицинский халат, встала со стула и, отряхнув юбку, перекатилась с каблука на каблук. — Я бы не сказала, что с его головой хоть когда-то бывало что-то в порядке, — хмыкнула она и обвела фигуру Дазая куда более придирчивым прищуром. Дазай повёл плечом — в боку омерзительно потянуло, пустяки. — Я не успел дойти, а ты уже знаешь, что я присматривал тебе милую ассистентку, — обиженным голосом надулся он и сделал пару коротких шагов в комнату, для драмы держась за туго утянутый в бинты бок. — Я не знала этого три секунды назад. Дазай шире усмехнулся. — Если трудами этой медсестрички я буду порхать, как ласточка, то договорюсь о привилегированном трудовом пакете для неё. Как насчёт ввести меньший налог с особо важных оперативников? Куникида на фоне устало, но раздражённо цыкнул. — И откуда только в тебе силы находятся столько трепать после комы. О, Дазай и сам был бы не прочь узнать, как ему удаётся скрывать капризное желание свернуться калачиком где-нибудь в вырытой лесной яме. Казалось, фальшь скапливалась на дёснах дёгтем. Но у него получалось держать себя, а это пока главное. — Дазай-сан, с вами точно всё в порядке? — повторил Ацуши и подошёл, чтобы помочь перейти к скрипящему кожаной обивкой дивану. Йосано неодобрительно нахмурилась и поджала губы. — Насчёт мозгов я всё ещё не уверена. Тебе в кровать надо, а не сюда, — посоветовала она. Дазай хрипло отшутился: — Прости, но моя страховка не переживёт тебя в лице моего лечащего врача. Йосано открыла рот, и, вероятно, у неё было много чего она могла бы предъявить Дазаю, но она почему-то нелепо хлопнула губами. Повела плечами под примятым халатом — Дазай распознал в этом жесте нерешительность. Внутри всё стало обрастать ещё более плотным картоном. — Жаль, конечно, — начал он, растягивая слоги; плюхнулся на диван и шлёпнул ладонями по коленям, — что наш рейс сорвался. Я бы предпочёл бортовые картонные рамены, чем здешнюю суперпитательную жижу. Но я надеюсь, что хотя бы вы оценили сендвичи с просто преступным количеством майонеза и тунцом? — Мы прилетели на частном самолёте Портовой Мафии, — сказал Куникида уж больно хриплым, зажатым голосом. Он поставил стул напротив дивана, закинул ногу на ногу и заученным жестом открыл блокнот одной рукой. Ещё одна деталь, выдававшая искусственный настрой коллег. Но Дазай удивлённо приподнял брови на откровение Куникиды, игнорируя остальное. — У нас появился Портовый экспресс? Какой лимит и насколько сбалансированное питание? Я буду писать напрямую Мори-сану, если в меню не окажется умеренной дозы цианистого калия. Куникида недовольно скорчил физиономию и вполне логично проигнорировал Дазая, давая ему другую информацию: — Адам Франкенштейн связался с нами и Портовой Мафией. Его условием было прилететь быстро и одновременно. Ему требовалось, чтобы мы зафиксировали остатки компаса прежде, чем он заберёт их к себе на правах следователя Европола. Вот как, хмыкнул Дазай. Значит, сюда слетелся весь консилиум. — Кто конкретно представляет Портовую Мафию? — Озаки. Она и двое её подчинённых. Неудивительно. Дазая эта новость не заставила ни вытянуть лицо, ни нахмуриться, что вот же какая дрянь, сестрица приехала со своей неудержимой неприязнью к живучести машины по порче бинтов. Она могла бы откусить ему голову несколько раз за два дня, которые Дазай пробыл в отключке. И не сделала это лишь по одной уродливой причине. Дазай собрал всю артикуляцию в кучу, чтобы чётко произнести вопрос и не получить на него театральную иллюзию, что его не расслышали: — Где Чуя? Вот. Это. Невидимая недосказанность плотным грузом бухнулась на все поверхности. Дазай видел, они — Куникида, Ацуши, Йосано — думают, что он сейчас окаменеет или сделает что-то безрассудное. Они смотрели на него так, словно он дёрнет чеку взрывчатки на себе, и это отвратительно. Наверняка в их мыслях Дазай не в курсе, но он спрашивал не от незнания, а от попытки прочувствовать реальность такой, какая она есть. Просто некоторая мазохистская практика. — Так, давай мы сначала… — заговорила Йосано, и Дазай ровно перебил её: — Я знаю. Я интересуюсь тем, что от него осталось. Под нижней губой Йосано пролегла более глубокая тень, выдававшая, что она здорово укусила изнанку. Она стрельнула взглядом на Куникиду, совсем мельком, чисто чтобы, как и Дазай, разобрать, какую эмоцию тот показывает и принять её во внимание к своим. Смотря на Йосано в докторском халате, Дазай не мог не думать о всех тех фильмах и историях, когда к обеспокоенным родственникам из реанимации выходили кислые рожи и, как по одной киберпрошивке, говорили: «Нам жаль». Вот прямо сейчас Акико должна подойти к нему и или присесть рядом, или опуститься так, чтобы сровняться уровнем глаз, ведь когда сообщаешь страшную новость, нужно обязательно держать зрительный контакт с человеком. Она должна подойти, зажевать уголок рта в напряжении, спрятать руки в карманы или, раз уж она села, сцепить их перед собой в плотненький такой замочек, который по всеобщему понятию должен был заземлять. Она должна сказать: «Мне жаль» и скорчить понимающе брови, чтобы выразить сочувствие. Так делали в кино и в больницах, где Дазаю приходилось допрашивать потерпевших. Йосано была врачом, который говорил «мне жаль» с болью этого человека. Она могла стоять каменной гаргульей столько, сколько потребовалось бы. Но она понятия не имела, что на самом деле для Дазая означала смерть кого-то вроде Чуи. И по ней было видно, она пыталась проявить креативность, некую отличную от шаблонов штуку, ведь Дазай никогда не приравнивался к обычному человеку. Даже если ему не нужно её сострадание ни в какой форме. — Портовая Мафия транспортирует тело Накахары сегодня вечером, — наконец-то озвучила она и, вздохнув, присела на противоположный край дивана. Куникида продолжил диалог за неё, очевидно не желая, чтобы образовывалась пауза. Дазай заметил эту забавную иллюзию контроля. — Франкенштейн и мы должны будем встретиться вечером с местными правоохранителями. Они наконец-то нашли на нас время, хотя я уверен, что они ещё и опоздают. Я собираюсь договориться с роботом, чтобы мы вместе привлекли больше британцев. Это ведь их хрень… — Куникида поёжился, — устроила всё вот это. Как интересно он обошёл проблематичность высказывания «Довела сильнейшего эспера страны до смерти». Когда Дазай открыл глаза, единственными его проблемами были давящий на органы мочевой пузырь и болючий песок под веками. А, и конечно же, зашитое брюхо. Желудок неприятной спиралью скручивало от пустоты, стакан воды стоял на придвижном к кровати столике. Чтобы его взять, нужно было в первую очередь перевести корпус в вертикальное положение, а затем потянуться и прочувствовать швы и бинты на торсе. Подняться и взять стакан не проблема даже с тем, что Дазаю пришлось бы сморщить нос, нахмурить брови и, скорее всего, выдохнуть сквозь зубы. Проблема заключалась в том, что ему просто не хотелось этого. Вставать, моргать, дышать. Всего в общем-то не хотелось. Это чувство походило на опустошённый мешок из полипропилена плотного перекрёстного плетения. То есть раньше там удивительно было что-то, а потом это высыпали на землю и хрустяще смяли. Возможно, мешок был неплохим и крепким, но теперь содержимое раскидано, а полипропилен начал крошиться. И Дазай не знал, правильное ли он испытывал в себе. Так получалось, что испытывал он целое ничего. Дазай открыл глаза спокойно, так, словно прошло пять лет, десять, да почти вся жизнь с момента, когда он видел Чую в последний раз. Он сомневался, что так правильно, потому что на самом деле Дазай считал, что Чую сложно, м-м-м, отпустить. Немного пошло, но как есть. Он считал, что весь энергетический скоп Чуи, прогревающий кости от кончиков пальцев ног до самого черепа, не может так отпустить, когда эта игла была настоящим героином в красивой обёртке. Чуя ведь такой, что в мозг вгрызается, как заедающая попсовая песня, только вот попсой не был, скорее из-за своего безвкусного выбора в одежде, кислого вина казался чем-то близким к винилу. Но это лирика. Дазай открыл глаза, а внутри была пустошь. Ещё и солнце противно резало роговицу, полосив по плитке на полу сквозь неплотно закрытые жалюзи. У Дазая на животе было по меньшей мере четыре ярко выраженных шрама от ножевых. Добавился пятый. Он открыл глаза, а мозг, похоже, так и остался где-то на галёрке, не признав реальность. С точностью в девяносто девять процентов Дазай уже знал, что проснулся он в некоторой степени один. Сюрообразная банальщина говорить, что он один, когда это было не так в самом прямом смысле: у него был Ацуши, Дазай догадывался, что Куникида и остальные прилетят первым же рейсом, и каждая живая душа Агентства не забросит случившееся в кладовку. Он не был один, потому что до недавнего времени сам же и собирал свой круг общения, убеждённо считая, что это — всё, что в его досягаемости — и есть то, что ему нужно. И всё же Дазай рассуждал, пока лежал, держа палец на кнопке вызова персонала. В чём его проблема? Ему не нужно страдать, убиваться и рвать подушки пластиковыми вилками — ему достаточно было бы взгрустнуть. Пустить не имитацию, а настоящую скупую слезу, почувствовать, как кратер в груди распирался от уродливой тоски, и уголки губ, они должны были подрагивать, а не приклеено примерзать к щекам. Дазай же умел реветь навзрыд, так в чём же, мать его, дело? Ответ он обнаружил на лицах Ацуши, Куникиды и Йосано. Их эмоции имели разную точку отправления: все эти А первая, А вторая и А третья сходились в одной точке Б. Они все, Агентство, Порт, с самого начала воспринимали исчезновение Чуи сокращением населения страны на одну человеческую единицу. Дазай воспринимал это оскорблением. Какой смысл во всём этом, когда лицемерие шлёпает по глазам очевидным? Они даже не осознают этого: что имя человека, который болел отвратительным самоотверженным сердцем, для большинства не имеет даже номинальной ценности. Они грустят, потому что знают чувство собственной потери, но они не знают человека, по которому скорбят сейчас. Они проживают не его смерть, они проживают свои воспоминания, свою утрату и свою боль. Они просто упаковывают себя в красивый фрак. Дазай ощущал себя, откровенно говоря, дерьмом с такими выводами. Он словно обесценивал эмоции людей как таковых, но дело не в том, что он самопровозглашал себя судьёй, а в том, что они ничего не понимали сейчас. Потому что Чуи нет сейчас, а не позавчера и месяц назад. Его нет только каких-то там пятьдесят с лишним часов, он не умер ни неделю, ни месяц назад. В этом оказалась разница, которая влияла на Дазая. И Дазай… нет, он не опускал руки — хотя бы потому, что он их и не поднимал, — он просто хотел подумать. Да, именно, ему нужно ещё немного подумать. Поэтому, чтобы стереть с лиц своих коллег невзрачную серость, он продолжил развивать диалог о компасе. — Вот как? Занятно. А Ацуши-кун может рассказать мне, что за ниндзя-объекты случились в воздухе? А то я немножко потерял телестанцию, когда падал в обморок. Ацуши приподнял светлые брови, как поднимают удивлённые совы, широко вдохнул, что грудная клетка распёрлась, словно он в атлеты подался, и… тишина. Он и остальные замолчали по команде. Куникида поправил галстук и вместо того, чтобы расслабить его, затянул по самый дрогнувший кадык. — Говори, как есть, шкет. Мы уже обсуждали это с тобой. Накахара сам виноват в своей смерти. — Я понимаю, — пробормотал Ацуши, потупив взгляд на больничные тапки. — Чуя-сан… он… Я убил его. Я думал, что смогу перекрыть блок, но он неожиданно перестал защищаться, и я… — Ацуши тяжело сглотнул. — Я попал по его груди, а затем меня выбросило красной волной, и дальше воронка начала сжиматься. Меня оглушило и ослепило. Когда всё закончилось, Чуя-сан лежал в центре без пульса. Понятно. Из сжатого пересказа ясно, что Чуя на последней секунде сконцентрировал всё, чтобы вытолкнуть Ацуши из схлопнувшейся дыры, как они с Дазаем и собирались. Но собирались при условии, что Чуя тоже сможет выбраться. Погеройствовал на славу, что уж. — Понятненько. Выходит, Чуя правда решил доказать этим поступком, что имеет крошечный мозг, — мыкнул Дазай как ни в чём ни бывало. Добавил абсолютно убеждённо: — Нет, Ацуши-кун, ты не убил Чую. — Но… — Теперь, — настоял Дазай, открыто игнорируя его смятение, — раз я выиграл спор, могу перепродать его имущество, а деньги слить в залив. — Слушай, Дазай… — начал Куникида, но рот Дазая не закрывался по дефолту: — Или лучше я пропущу это добро в шредере, залью клеем и сделаю уродливую шляпу из папье-маше. Надо будет подумать, как лучше расправиться с выигрышем. Пока я полз сюда, то смог обдумать как минимум восемь вариантов, но залив всё ещё остаётся фаворитом. Или всё-таки папье-маше… — Иди в палату, — Йосано прямолинейно отрезала бурный спич. Встала, отряхнула халат и добавила: — У тебя должен быть постельный режим, не заставляй меня привязывать тебя насильно к койке. Я здесь регистрировалась как твой лечащий врач, поэтому не позорь меня. Картон на оболочке упрямо отклеивался. Уголки губ — Дазай установил — должны шевелиться и подрагивать, класть недалеко лёгкие, улыбчивые морщинки, глаза — моргать хотя бы раз в семь секунд, блестеть, много блестеть. Для этого Дазай даже смочил их тёплой водой перед приходом сюда. Руки должны держать ладони расслабленными так, что потяни кто-то их, и они бескостно покачнутся — иллюзия безопасности, доверия. Дазай упаковал всего себя в эту коробку, но теперь не был уверен, правильно ли было даже это поведение. Он пусто моргнул, когда поверхностно отмахнулся: — Наверное, я всё-таки отговорю ту медсестру идти к тебе в подмастерье. Вот прямо сейчас нажалуюсь на твоё жестокое отношение ко мне. Он встал, дёрнул кадыком от боли, проглотил пустой воздух и был подхвачен Ацуши. Вывести в коридор, медленным шагом прошаркать до лифта, дождаться, потом ещё подождать, снова пройти — и вот палата. Дазай отсчитал этот алгоритм с момента, как открыл рот о медсестре. Порядок, который даже не требовал полного его внимания, позволяя сознанию блуждать. В конце концов, Дазай умудрялся витать в облаках и при эпицентре кавардака. Ему бы воздуха там, кусок льда за щёку, чтобы онемели мышцы. Хотя это ведь о том, как протрезветь, а Дазай на редкость прояснён умом, глазами, да вообще всем телом, выпадая лишь потому, что именно такая «трезвость» подкашивала ноги. Как-то совсем нелогично. Вроде бы хорошо, а с другой стороны… А с другой стороны, Ацуши дозывался до Дазая битый третий раз по имени. Оказалось, собственные глаза смотрели на запертую дверь палаты уже долго. Пятки и позвоночник болели неподвижно стоять, а в промаргивающихся веках взрывались микровспышки. И этот выпад из реальности перед сострадательным учеником трактовался совсем по-другому. Хреновенько как-то столько косячить. — Дазай-сан, вы не хотите… — голос Ацуши пропитывался тревожностью, его напряжённое лицо мелькало на периферии нерешительным колебанием, и Дазай поспешил прервать ненужное: — Я хочу кофе. Сможешь раздобыть миндальный макиато с восьмью ложками сахара и персиковым сиропом? Ацуши сбито нахмурился. Кажется, Дазай смог перезапустить его алгоритм, потому что его брови сложились домиком по-другому, и Ацуши отчаянно вздохнул. — Нет, Дазай-сан, вам нельзя кофе. Йосано-сан убьёт меня, если я позволю. Ладно, не очень-то и нужно было. Дазай хмыкнул и толкнул дверь в палату. — Тогда как насчёт чая? Уж его-то она разрешит своему добросовестному пациенту, слушающему её занудные рекомендации? Неуверенный кивок Дазай почувствовал спиной. Ацуши застопорился в проходе, как прокажённый, которому особое приглашение и размазанный порожек соли требовались, чтобы зайти. Будет неплохо, если его вдруг схватит за щиколотки особая неловкость и утащит прочь без персональной помощи. Ну же. — Дазай-сан. Дазай мыкнул, присел на постель и аккуратно обернулся. Круглые глаза Ацуши смотрели в пол, пальцы прокручивали фаланги, и вся сжатая фигура ничего, кроме зыбкой печали, не приносила. — Мне… — Не забудь восемь ложек сахара, — резким голосом произнёс Дазай. — Температура чая должна быть восемьдесят три градуса, не выше и не меньше. И не пластиковый стаканчик, а керамическая чашка. Да, и чтобы в ней не было осадка на стенках. И я так уж и быть, не буду вписывать в райдер ещё и три грамма лимонного сока, чтобы наша Йосано не зачитывала лекцию о разъедающемся желудке со всеми возможными демонстрациями. Ацуши поджал губы, по-рыбьи хлопнув ресницами. Сморщил подбородок. Дазай должен распознать в этом что-то тоскливое и подавленное, но… кому вообще что он должен? Ему не нужно разбирать эмоции Ацуши, Куникиды и Йосано, чтобы обойти их, ему достаточно просто игнорировать это. — Конечно, Дазай-сан, я… постараюсь, — проглотил Ацуши и фальшиво улыбнулся. Так карикатурно Дазай его никогда не учил прятать обречённость. Дазай один. Чёрт подери, он лицемерно один. Три его коллеги ровно в одном с ним здании, а он лежит и думает, что ампутированная конечность, наверное, перетянула бы на себя больше внимания, чем внутренний бардак. А ещё если бы Чуя попал ножом чуть правее, то задел бы жизненно важные органы. Дазай не встретил бы приевшийся сценарий с белым потолком, потому что его лицо было бы погребено под крышкой гроба, в который вколачивались бы крепкие, серые гвозди. Дазай прислушивался к себе с почти воображаемым стетоскопом. Сердце билось с частотой шестьдесят восемь ударов в минуту. Шумы в реберной клетке перетекали в шумы в висках, стержнем вжимали барабанные перепонки. Обычное материальное тело с прогретой кровью кожей и вредно сокращающимся желудком, намекающим на относительное подобие завтрака. Медсестра сказала, что Дазаю положены высокобелковые блюда. При мысли о дрожащем, съёженном омлете на молоке с прованской приправой к горлу подступил тошнотный ком. Уж лучше Дазай окажется в сахарной коме. Он как переболел, перестал лихорадить. Тоскливое чувство сжирало его повсеместно, а стоило открыть сегодня глаза — и нет ни его, ни температуры в прохладно потеющей спине. Неделю назад Дазай лез на стены в доме Чуи, а сегодня он пытался убедиться, что эмпатия не скатилась к чёрту в пекло. Дазай нажал ладонью на бок и, скрипнув зубами, ухнул, жмурясь. В уголках на ресницах тотчас собралась влага. Нет, со слезными каналами у него всё в порядке, никакой пыльной шмалью он не утрамбовал их два дня назад в пожаре. Дело не в этом. Дело, в общем-то, вообще ни в чём. Просто немного не так, как ожидалось. Ацуши вернулся с чаем и парой безвкусных галетных печений. Без сахара что чай, что печенья. Фу. Причина очевидна, Дазай знал, что его скулам не позволят зазвенеть от ударной дозы сладости, ему, в принципе, многое, что сейчас не позволят. Например, навскидку, Куникида обязательно уведомит каждого в этом больничном крыле, что в палате номер такой-то сидит пришибленный бинтованный человек, который имеет привычку нести чепуху, жрать всё с пометкой «строго для наружного применения» и не до конца отошедший от трагедии. Дазаю не нравилось слово «трагедия». Это так некрасиво, потому что трагедия — это когда рушится крыша в спортивном комплексе и гибнет не пара-тройка оперативников, а пачка из сотен простых граждан, не умеющих видеть отличия между аквамарином и лазуритом. В груди пригревался кипяток по пищеводу, а ещё кислый червяк и вредность, с которой Дазай хотел сгрести руками что-то незримое, отнять и не допускать других к этому. Они вокруг ничего не понимали. Йосано постучала спустя час. Она не успела полностью зайти, когда Дазай, давно отставивший кружку с остатками пустого чая, вывалил ей категоричную претензию: — Я думаю, тебе необходимо знать, что галетные печенья на вкус, как опилки. Она на первых секундах, Дазай заметил, немного растерялась, но потом безразлично пожала плечами. — О, вот как. Закажу тебе целую коробку, если приведёшь мне медсестру. — А знаешь, — тут же звякнул голос Дазая так, что в собственных ушах загудело, — я подумал, что из них можно настоять настоящий греческий коньяк. Нужно только взять спирт из хозблока, какую-нибудь банку, желательно пузатую, и поставить на подоконник. Йосано ничего не ответила. Она присела на стул для посетителей и вдумчиво вперила в лицо Дазая мутным взглядом. Не в плане, что глаза у неё были с плёнкой, а в плане, что была в них какая-то нехорошая эмоция, которой Дазай из принципа не хотел давать характеристику. Йосано поджала текстурные губы, Дазай зацепился за то, как отслаивалась липкая помада, когда её рот складывался в лязгающие по нервам звуки. — Мне кажется, ты не до конца осознаёшь случившееся. Дазай улыбнулся краем губ. Йосано правда почти материализовала бьющее оскоминой в челюсть «мне жаль». — Я всё хорошо осознаю. Если ты хочешь поговорить о шляпной вешалке и том, как я собираюсь распорядиться отписанным мне имуществом — а оно будет отписано, потому что у меня есть доказательства нашего давнего спора Мори-сану, — то могу подробно рассказать, что собираюсь прилюдно выливать кислющее вино Чуи в ведро, а затем гордо поднимать бокальчик настоявшегося на печеньях коньячка. Думаю, это будет удачной местью за тот случай с испорченным виски. — Накахара умер. Дазай скованно замер. Деревенела и улыбка, и чёртовы пальцы, до этого мнущие одеяло. Йосано вздохнула, утомлённо прикрыв веки. — Я не знаю, что между вами происходило, но не делай вид, что тебе на него плевать. Кем бы он ни был, он знаком тебе, и это нормаль… Дазай аккуратно прервал Йосано, стараясь не звучать чересчур снисходительно: — Всё в порядке, я же сказал. На Чуе свет клином не сходится. И, если ты думаешь, что я стремлюсь к высокому и нематериальному, то ты ошибаешься. Чуя во всех смыслах находится ниже. Йосано криво кивнула, но, похоже, не поняла каламбур. Она чуть скользнула пальцами по коленям, так и не сцепив хрящи в замок. Ещё раз ступенчато выпустила воздух и поднялась. — Ладно. Тебе виднее. По поводу сахара: вся больница знает, что тебе его нельзя. Не пытайся пронести его, как кокс. — Да как же я смогу? — невинно изумился Дазай. — Вы переманили последнего и единственного моего дилера. Его смех катился между ними необтёсанным камнем, в каком-то смысле он был совсем неуместным, но Йосано больше не стала ничего предъявлять. Уже у самого выхода Дазай обратился к ней: — Я прав, Ацуши-кун не убивал его. Чуя сам себя убил. Донеси это ему, пока он не стал считать себя монстром. И Йосано, согласившись, ушла. А Дазай опять остался один. Ему ни в коем случае не нужна компания, но странный кокон внутри занимал привычную пустоту, вытесняя гуляющей зябью на кожу. Мир не останавливался — он шёл, а Дазай был словно на неработающей полосе эскалатора. Мимо него шла солнечная полоска по паркету, она немного подбиралась к нижнему изголовью кровати, но до одеяла так и не достала, съехав вниз. Мимо шли звуки персонала, гомон, их смех, топот шлёпок и кроссовок. Реальность была более чем осязаема, а вот тут, в палате Дазая — вакуум. Никаких, по сути, эмоций, но картон коробки набит под завязку, а чем — неясно. Он где-то здоровски ошибся. Вопрос в том, когда именно: несколько дней назад, в момент, пока вскрывал комнату в бильярде, или в ещё более далёкой ретроспективе. Возможно, что у ошибки было даже имя из трёх букв. Сопоставлять себя с другими нужно, чтобы убеждаться в очередной неустойчивый раз, что какая-то вещь безбожно сбоила в Дазае. Ему не давало покоя собственное поведение. Несколько дней назад он раскрыл для себя неприглядную правду: любит Чую, а затем он не мог собраться и принять его смерть, как делали все любящие люди. Не любить трудно, этот навык определяет степень вменяемости человека, а в случае Дазая «любить» — признак, что вменяемости в нём всё же было больше, чем ничего. Дазай любит глутамат натрия, консервированных крабов, спать до обеда, запах грозового моря, замороженный сок, тихо жужжащий проигрыватель компакт-дисков со скрипящими песнями Рея Чарльза. У Дазая есть признаки, что он не психопат, лишённый социально-обыденных благ в качестве удовольствия. Он имеет якорь. И раз Дазай адекватный хомо сапиенс, он ещё и трезво мыслящий: любить неодушевлённое, нематериальное — одно, любить человека — другое. Любовь к человеку вызывала отчаянные эмоции. Когда он приходил в больницу к семьям погибших, их поведение было плюс-минут типичным: заторможенность, стекленеющий накатами взгляд, подрагивающая нижняя губа, если наступала пауза, и, ну, от них смердело скорбью. Дазай предпочитал такое спихивать Куникиде, а самому охлаждать зажимающееся горло в морге, получая на руки результаты вскрытия. Люди ревут, смотрят в одну точку, дрожат, сгорают в агонии, парализуются в ужасе, лишаются кислорода, ломают всё вокруг, берегут до фанатизма последнюю вещь. Они пропускают через себя волокно, которое у Дазая застряло между восьмым и девятым рёбрами. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Так он и просидел до оранжевого солнца. Горизонт неба сквозь жалюзи красился в золотисто-медный, под ложечкой уже около полутора часа неприятно сосал голод, голова разболелась, а вместе с ней и бок. Медсестра наведывалась, чтобы предложить обед-ужин (как получится), но Дазай отказался. В последний момент вспомнил, что Йосано могла залететь к нему гарпией и затолкать все ложки больницы в глотку за выкрутасы, поэтому всё же принял поднос и невпечатлённо потыкал вилкой в сомнительный гарнир. К закату он успел посмотреть все новости в телефоне, перечитать и медийные сенсации, и старт продаж новой шутер-игры. И ещё кучу бесполезной информации, которая трамбовалась в мозг почти насильно, что, отняв голову на стук, Дазай ощутил переваренную кашу в голове. — Входите, — сипло произнёс он и убрал телефон на прикроватный столик. — О… — издал, непроизвольно надув губы и приподняв брови. Дверь бесшумно открылась, а Дазай напрягся всем телом, вперив взглядом в знакомый статный силуэт. Красный зонт-трость, зацепленный за предплечье, шёл параллельно строгим стрелкам на брюках чёрного, футляром слепленного костюма-двойки. Стукнули каблуки, закрылась дверь, и только остановившись напротив изголовья, Озаки посмотрела Дазаю в глаза. На её непроницаемом лице был хороший макияж. Дазай являлся спецом, просто сопоставил искусственный, розово-коралловый румянец Коё в данную минуту с тем гипсовым изваянием, когда она просила его узнать причину предательства Чуи. Подлинность чувств Озаки зависела от её подготовки внешнего вида. Сейчас она лёгким жестом перекинула низкий хвост волос через ровное плечо и сомкнула пальцы на изголовье. Дазай мельком проследил за силой, с которой она вцепилась в металлический прут. В палате четыре стены. Если чисто гипотетически представить, что своим приходом Коё тайно запустила древнеегипетский механизм, то с каждым кратким вздохом Дазаю чудилось, как приближались шипы, выплывшие из бетона по периметру. Промелькнула мысль, что быть заколотым, как худосочная, общипанная курица, не самое плохое. В конце концов, Дазаю не придётся давиться жрущейся, скрипучей кислотой во рту и надломанным хрустом собственной хандры. В носу засвербело. Коё бесшумно двинулась дальше, обошла койку и, перецепив зонтик на спинку стула, мягко присела. Дазай посмотрел на её плотный замок пальцев: вот уж точно у кого идеально вгрызлись ногти в кожу, чтобы сказать тошнотное «мне жаль». Только вот воздух поменялся, и это Дазай должен вырывать из нутра эти слова, а он не мог даже объяснить, почему резко почувствовал подкос ног, когда и без того лежал. Возможно, виной эффект неожиданности. Дурацкое оправдание. Они так и сидели: Коё смотрела на свои руки, Дазай — на свои, скребущие ногтями одеяло. И в тишине. Коё всей собой поглотила все шумы в коридоре, а закат в её волосах походил на пищевой карминовый краситель, от большого количества которого живот сводит спазмами и режет поперёк. Может быть такое, чтобы Коё принесла невидимую отраву в своих духах? Иначе почему так реалистично Дазай хотел проветрить окно? По законам драматичной пьесы принято дождаться заунывной музыки и начать виниться. Принято резко брызнуть слезами из глаз, пробить пробку безэмоциональности и рассказать всё-всё, вплоть до кодовых цифр на обратной стороне банковской карточки соседа через дорогу. Проблема заключалась в несоответствии архетипов персонажей с заданной атмосферой. Дазаю правда жаль: жаль, что не может в должном формате сделать что-то по-человечески. Есть плавящаяся наполненность, распирающая кости не холодом, а чем-то гораздо более сильным. Таким, которое жмётся в тесных размерах, упрямо не давая конкретики, что оно за ватное нечто. Есть подавленность, но нет предчувствия. И совсем никакой скорби. А ведь меланхолия — это то, во что Дазай погружён по задыхающийся нос, но, наверное, у него выработался иммунитет или отрасли жабры. Да, он просто хладнокровная, малоприятная рептилия. Любящие до гроба люди так себя не ведут. Выходит, что сонм раздражающих чувств к Чуе вовсе и не такая уж и правильная характеристика. Опять красная карточка, минус очко, просьба вернуться на запасную лавку. Дазай нарушил молчание первым, почти не внедряя в тон издёвки. — Вы обещали, что я пойду за ним следующим, — как бы невзначай напомнил он слова Коё в последнюю их встречу. Это было… м-м-м, в середине октября, кажется. Шла вторая неделя ноября. — Он не для того спасал тебя, чтобы ты сдох по первому чиху, — неожиданно произнесла Коё, а в её голосе усталый полувздох почудился чем-то похожим на горькое принятие. Спустя непродолжительную паузу она честно созналась: — Я не хочу знать, какие лица будут у Совета, когда им откроют крышку гроба. И не хочу видеть лица подчинённых. Я бы предпочла оглохнуть и ослепнуть до самых похорон. Ясно. Вот зачем она здесь. Она сбежала. — Это… — Дазай посмотрел на свои подрагивающие пальцы и косо повёл плечом. — …Мило. — По желудку гуляло колкое самопоедающееся чувство. Такое удобно списать на травму, невкусный обедо-ужин и даже на метеозависимость к погоде. Солнце ведь вон, жарило на остаток, а у Дазая перенасыщение витамином D вообще-то. Он хмыкнул, гоня это. — Ну, правда ведь мы теперь можем сойтись, что у крошки Чу был настолько же крошечный и глупый мозг? Коё поджала губы, поелозила ими, словно выравнивала помаду, и больше ничего от неё Дазай не получил. Даже неинтересно как-то. — Как вам осмотр на временном КПП к моей важной персоне? — он попробовал прокатить на языке подобие ехидного, но настроения как-то не было. — Ваш тигр прятал глаза от меня. Не думаю, что ему хватило бы смелости возразить мне. Ясно, значит, Куникида и Йосано отправились на встречу с местными полицейскими. Занятно получалось: Коё сбежала от подчинённых и отсрочила неизбежное, потому что не хотела чувствовать от них сожаления. Значило ли это ещё одним подтверждением, какой Дазай в глазах даже проницательных людей? Это можно рассматривать дополнением к собственным выводам, что ничего в Дазае хорошего не чувствовалось. У Коё тонкий нюх, умение ловить правдивую личину в двуличии она переняла из собственного опыта. Если она выбрала палату Дазая местом, где она может не слышать сожалений, значило ли это потому, что Дазай не способен на сочувствие? Потому что, если они потеряли одного и того же равноценно дорогого человека, то он должен понимать её. Просто обязан. И Дазай понимал, но только в общем накопленном опыте других — не в своём. Дедуктивная цепочка якоря на дне тины ощущалась чертовски паршиво. — У меня скоро перевязка, — снова обыденно сказал Дазай. Медсестра предупредила его, что это случится недалеко от отбоя, он не врал. Озаки кивнула, и так они провели… час? Кажется. Дазай точно не уверен, но он занимался тем, что открыто бездельничал в телефоне и показывал, что общество Озаки неудавшимся изваянием призрака никак не влияет на его суперважные дела, как раненого детектива. Поэтому, когда она поднялась с места, Дазай установил новый рекорд в игре и победно нажимал сохранить результат. Озаки выверенными движениями одёрнула пиджак, зацепила зонт за предплечье, качнула хвост волос маятником за ней и двинулась к двери. Стойкий силуэт, твёрдый стук каблуков, ни капли высвобожденного истинного мнения — всё это казалось горячей арматурой, которой рану на боку жгло, жгло и жгло. — Вы не хотите осудить меня? — не выдержал Дазай. Озаки остановилась, медля. Её плечи неровно приподнялись, а затем она обернулась с вкрадчивым вопросом: — За что? — За то, что не испытываю вину за произошедшее. Дазай нервозно облизал обветренные губы. Реакция Озаки… он ожидал в ней то, что прожмёт новый гвоздь в желудок, напомнив, что да, змея, да паразитирующий ползучий ублюдок, кто же он ещё, м? Коё еле заметно дёрнула уголком рта и сделала своим шелестящим тоном во сто крат хуже, чем оскорбления: — Это хорошо. Значит, тебе снова повезло, Дазай. Радуйся, ты сможешь жить с этим спокойно. На него словно вылили ушат смердящих помоев с хлопком двери. Просто сказали, что он… сможет жить дальше. Вот так уверенно и пафосно, как аксиому. Что-то, на что не нужна трата ресурсов, чтобы переработать ядовитым соком и найти полезность. Это так жалко — искать самообман, когда его на самом деле нет. Сову на глобус натягивать получалось так себе, нужно было записываться на курсы фокусников. Дазай мог жить без Чуи, как справлялся до этого. Он мог жить без чего угодно, что он, собственно, и делал, вот только наглядность показывала, что «мочь» не равно «хотеть». Дазай мог жить без глутамата натрия, но не хотел. Так не интересно, вкус любой еды становится похож на больничную лабуду, а ведь это бессмысленно — давиться чем-то невкусным, когда можно взять получше. Дазай не хотел много посуды, потому у него её почти не было, он хотел кофемашину — у него была кофемашина. Но ведь можно и обойтись, не так ли? Так и здесь: он мог, но не хотел продолжать существовать без Чуи, и вопрос заключался в том, связано это с эгоизмом потребителя или всё же Дазай просто сам себя обманул и на самом деле он в глубоком затяжном шоке. Его начинало подташнивать от этой карусели. Прошла перевязка, Дазай получил небольшие рекомендации, предупреждения, что можно, а что нельзя, но пропустил всё мимо, потому что за него об этом позаботятся надзирательные навыки Куникиды. Медсёстры настоятельно попробовали всунуть ужин, но есть действительно не хотелось, а не потому, что Дазай хотел хапануть экстрима с терпением Йосано и персонала. Аппетит терялся сразу, стоило прислушаться к организму и ощутить тяжёлую сытость чем-то невкусным. Даже не едой, а эфемерным — и это обиднее. А ещё накатила бессонница. И опять же забавно, что не от физической боли, тогда хотя бы можно было бы подсесть на уши дежурным медсёстрам, заговорить им зубы, убить время. Дазай рассказал бы свои отважные подвиги с оруженосцем Куникидой и был бы полностью прав: в их тандеме только Куникида мог смастерить быстро какой-нибудь гарпун, поэтому ничем его заслуги не принизились бы. Но вечерняя перевязка сопровождалась и вечерней горстью лекарств, поэтому притуплялось всё, что угодно, только не собственный гул нерешённых и несформулированных вопросов. И оставалось просто лежать, смотреть в потолок и собирать крупицы баланса. В полночь раздался трёхкратный стук в дверь. Дазай удивлённо затаил дыхание, вперив трезвым взглядом в просвет между полом и низом двери. Брови норовили улететь сильнее, когда на бездействие неизвестный просто дёрнул ручку и уверенно щёлкнул язычком. На пороге, подсвеченный каймой стерильного света из коридора, появился Адам. Адам Франкенштейн. — Здравствуйте, Дазай-сан, — поклонился он, не удивившись бодрствованию. — Давно не виделись, — добавил, выровнявшись. Дазай не знал, что говорить, поэтому глупо качнул головой и потянулся к маленькому бра слева на стене. Тусклый свет в палате показал ровный силуэт Адама чем-то мистическим, и Дазай слабо усмехнулся. — Правда давно. А ты всегда к старым знакомым приходишь в часы вурдалаков? Адам закрыл дверь и прошагал в полутьме к стулу, на котором кого только сегодня Дазай не видел. Глаза заметили две папки в правой руке. Важно сев, Адам проинформировал: — Чуя-сама рассказал, что ночью вас легче всего застать в пике мозговой активности. — И добавил неуместное: — Простите, обычно мой компьютер рассказывает шутки, когда встречает давно знакомого человека, но Мэри-сама предупредила, что это будет некстати. Дазай непонимающе нахмурился и чуть повернул голову ухом поближе, будто ослышался. Ещё немного — и он действительно начнёт слышать чепуху на фоне травмы. — Что значит предупредила? Это звучит, будто у тебя есть скрипт на нынешнюю ситуацию. — Так и есть, — кивнул Адам, а затем Дазай замер, смотря, как его рука открыла грудной отдел, как жилетку, всунулась вглубь и высунулась с… плеером. Адам уважительно передал его двумя руками, объясняя: — Это материалы беседы Мэри-сама с Чуей-сама. Прежде чем я покинул дом, мы подключили меня к диктофону, который записал весь разговор. А это, — Адам подпихнул папки следом в руки, — распечатанные карта опроса Чуи-сама и тестирование способностей Накаджимы Ацуши, которые Мэри-сама сделала для вас. Дазай обескуражено принял материалы, ощутив, что тяжесть на коленях казалась невыносимо грузной, чем была на самом деле. Стало немного дурно, теперь всё походило на полудурманный приход в угаре, и Дазай не был уверен, что это не обман вспыхнувшего горячкой сознания. Он косо кивнул Адаму, замедленно и подозрительно уточняя: — То есть Мэри готовилась к тому, что произошло, так? Адам согласно кивнул. — Да. — А ты не смотрел это всё? — искренне поинтересовался Дазай, считавший, что раз через Адама всё это пропустили, то он обязан был знать каждое слово из здешних документов. Может, он сможет подготовить к тому, что за бомба бесшумно тикала в руках Дазая. — Нет. Это строго конфиденциальная информация даже для меня. Мэри-сама было важно, чтобы всё дошло исключительно до вас. — Что ж, в таком случае… — Дазай поводил губами. — Спасибо. Адам довольно улыбнулся и, кивнув, сообщил: — Моё поручение полностью выполнено, сейчас я должен продолжить помогать Уэллс-сан. Ну точно у Дазая лихорадка. Но ему удалось оставить голос ровным и, мысленно отсекая замешательство, сказать: — Ты нашёл Уэллс? — Да, Мэри-сама предоставила точные её координаты и дала задание связаться с Агентством и Портовой Мафией сразу же, как я доберусь до неё. Это… удивительный поворот событий. По правде говоря, Дазай почти не вспоминал об Уэллс хотя бы потому, что были вещи понасущнее, чем рассуждения, что искать псевдотеррористку уже как-то и не имело большого смысла. Если смотреть на факты, где за утилизацию артефакта-катастрофы отвечала лаборатория, то Герберт даже выгоднее будет и дальше не появляться, и Агентство, Порт вряд ли бы продолжили её поиски, когда к ней больше ничего… Дазай оборвался. В затылок стрельнуло прозрение: именно потому, что больше не надо искать Уэллс, встреча с ней будет гораздо безопаснее, чем те же два дня назад. Прочистив горло, Дазай косо боднул головой в сторону двери за плечами Адама. — Понятно, большую картину я получу, когда изучу материалы. Тогда тебе пора, нет? Адам поправил галстук, манжеты, выровнял ещё лучше осанку и улыбнулся Дазаю с потрясающей искренностью ребёнка. — Да, мы с Уэллс-сан обязательно должны будем прийти к вам и обсудить всё вместе, когда изучите сведения. Сияющий Адам открыто настораживал. Дазай недоверчиво прищурился. — Ты не выглядишь, как… м-м-м, робот? Организм? В общем, тот, кто потерял кого-то. Ответ Адама прозвучал удивительно легко, и не знай Дазай, что Мэри и Чуя дефолтно в материнской плате записаны важнейшими людьми, решил бы, что андроид лишён какого-либо эмоционального интеллекта. — Мэри-сама обещала мне, что всё это ненадолго. Мы с ней и Чуей-сама скоро снова встретимся, поэтому я решаю подождать и соорудить новую шутку, чтобы поднять Чуе-сама настроение. В бильярде мне не удалось пошутить про голубя, поэтому я попытаю удачу, как человек, в следующий раз. Как-то так. Дазай остался на кровати неподвижной фигурой даже тогда, когда Адам прикрыл за собой дверь. К чёрту Адама, Дазай сидел, как огретый чугуном, добрых десять минут, прежде чем до него дошло, что ему нельзя так крепко поджимать скованный неясным живот. Лёгкие ныли от коротких доз кислорода, Дазай вдохнул глубже, беря себя в руки. Расчесал короткими ногтями волосы от висков и поджал губы. Охренеть. Нет, правда — охренеть. Своим приходом Адам занёс в палату настоящий торнадо, и в голове начало пульсировать от переизбытка нахлынувших мыслей. И, Дазай понимал, их будет ещё больше, как только он нажмёт на пуск плеера. Для начала не мешало бы освежиться. Он угловато встал, налил стакан воды и осушил его в три больших, болючих глотка. Подошёл к раковине в самом углу палаты и крутанул вентиль. Вода громко свистела в трубах, когда ладони зачерпывали вместе с ней мурашки. По шее снова всё полилось водопадом, как в каждый раз, когда хотелось вытащить кожу, отогнуть изнанку и выстирать её к чёрту. Дазай закрутил вентиль. Он открыл окно, запустив влажный, но колючий воздух сквозняком. Сел на край матраса у работающего бра и взял в руки новые вещдоки. Что же пока раскрывалось? Мэри готовилась к катаклизму из-за компаса и намеренно отослала Адама к Уэллс, чтобы той было проще оказаться здесь. Появлялся вопрос, к чему оно теперь надо, но на это самым очевидным было просто начать слушать и читать. Найти бы ещё смелость. Это ведь «разговор Мэри-сама с Чуей-сама». То есть тут записан голос Чуи. Его хриплость, усталость, раздражённость, рычащие грудным звуком буквы, всё вот то, что мешало даже в воображении всё по часовой венчиком. Это не просто голос Чуи, это голос Чуи, который зачем-то оставил в памяти вмятину в виде своих следов. Дазай думал и об этом: вечернее пьянство, которое не удавалось переложить на данные чувств теперь. Он не обижен, не чувствует предательство и грязь от действий Чуи, он… Дазай, чёрт возьми, аналитический мозг, он естественно, мать вашу, чувствовал двойное дно и нелогичность произошедшего. Прерывисто выдохнув, он поддел комплектующие наушники плеера и нажал на кнопку проигрывания: в уши упал звонкий голос Мэри. — Здравствуй, Дазай. Если к тебе попала эта запись, значит, я умерла, как и планировала. Скорее всего умер и Накахара. Я помогаю тебе, как и обещала, только сделать придётся не совсем так, как хотелось бы. Оговорюсь, заранее: скорее всего, если я окажусь права, у Накахары не будет другого выхода, и это, — Мэри хмыкнула, — заслуга Уэллс. Спроси у неё всё о компасе и его уничтожении, когда закончишь изучать материалы. Первая запись была завершена. Дазай не сразу нажал на следующую. — Сейчас советую тебе посмотреть на дело, которое я завела, — обращалась Мэри к нему в самом начале аудио. — Я собираюсь внести туда все базовые данные Накахары, чтобы ты смог изучить, есть ли здесь расхождения. Я вряд ли успею сама это сделать, да и к честности Накахары будут сомнения. Вы, вроде, хорошо с ним знакомы. Они — повторил Дазай про себя, — вроде, были напарниками раньше. Вроде, ели вместе тошнотные печенья. Вроде, знакомы, да? Хорошо ли — Дазай не уверен. В руках, запястья которых скручивали нервы, в раскрытой папке первое, во что впился взгляд, было фото Чуи. С теми обрубленными волосами, делающими его подростком, которому даже банку газировки не продадут (Дазай утрирует), с острой, хмурой линией бровей и совсем не юношеским стальным взглядом. Чуя смотрелся на этом снимке всё ещё гордо, несмотря на объём толстовки, забирающей всё тело и почти всю шею в кадре. В голове никак не получалось представить такой снимок в рамке с чёрной лентой, как бы Дазай не извращался. Итак, Чуя: рост и вес в норме, давление пониженное, это не самое критичное и подозрительное, так как если ему холодно, эта проблема очевидна. Температура — вот это казалось подозрительным, она была в порядке. То есть это были ровные тридцать шесть, ни меньше, ни больше. Дазай прищурился, вычитав диагностику Смутной Печали и штамп рядом с ней — «исправна». Хорошо, дальше. — А теперь давай пройдёмся по вопросу компаса, — вздохнула Мэри в динамиках. Последовала длинная пауза, что-то дальше немного зашуршало, возможно, Чуя менял положение. Мэри спросила: — Тебе больно? Дазай затаил дыхание так, словно от его внимательности и чуткости зависел ответ Чуи. — Мне было холодно, но не больно, — хриплый голос Чуи заставил его интуитивно напрячь плечи. Потому что следом после вопроса о физических ухудшениях Дазай получил: — Бессонница. Не могу заснуть и всё. — Бывало ли такое раньше? Создавались ли ощущения кошмаров? — Нет, ни разу. Чуя врёт. Нагло и очень убедительно врёт, надо сказать. И здесь даже не ситуация вынуждала его лгать, просто момент слишком личный получался. Мэри была права: Дазай слишком знаком с Чуей, чтобы помнить, как в медицинской карте того стояли описания его депривации сна. Рассказ Чуи был поразителен на детали, которые Дазай не добрал. Например, каким образом он умер в прошлом будущем. К сведениям, что Токутоми готовился к облаве, добавились подробности, как Дазай отговаривал Чую от Порчи. Добавились детали, что Порча не должна соприкасаться с компасом ни при каких условиях, и Дазай интуитивно покосился на вторую папку с делом Ацуши. Также открылась тактика Потрошителей, их почерк, который они гнули в новом настоящем времени чуть иначе. Но больше всего гудел вопрос, как реагировало тело Чуи на приближение к компасу. — Так, давай ещё раз, а то я начинаю путаться, — говорила Мэри после того, как они прошли к месту, где собирались тестировать реакцию компаса и гравитации. — Ты на самом деле был в порядке до момента, пока не попробовал разделить компас? — Да. Я попробовал убрать часть с часовым механизмом, но в результате, пока я не вывез его в Мексику, я не знал, что это повлияло на моё тело. — Грубо говоря, примерно некоторое время ты чисто теоретически мог быть независимым от него? Несложно уловить в этом вопросе наводящий план, по которому Мэри нарочно хотела вести Дазая в записях. Пока было непонятно, к чему конкретно она клонила. Но Чуя ответил положительно. — Да, я же сказал: я сам виноват. — Хорошо-о, — протянула Мэри. — Тогда, — она, кажется, крутанулась и начала что-то делать, — я попросила Адама проникнуть в базу данных авиакомпаний, чтобы проверить, как скоро ваша группа вернётся в Японию. Я узнала, что вы улетаете через несколько часов. Но ты тайно просил Адама достать компас сюда, в Грецию, и назначил передачу сегодня на ночь. Ты собирался лететь с компасом и детективами? — А почему я должен отвечать на этот вопрос? Слушай, то, почему я стал предателем, ещё не значит, что я каждому встречному-поперечному буду трепать о своих намерениях. Понимаешь? — Разумеется, не держи и ты меня за дуру. Я спрашиваю, потому что да, мне действительно любопытно, и да, я пытаюсь увидеть логику и то, чему я помешала. Вдруг я могу этому помочь? В наушниках похрустывала тишина. Ощущая издёрганность, Дазай прижал зубами нижнюю губу, с силой растёр большим пальцем одной руки складку кожи к указательному другой и поморщился от вякающей боли в боку. — Я собирался ехать в аэропорт с ними, — наконец, опять заговорил Чуя. — В изначальном плане я до последнего должен был держаться рядом, чтобы за некоторое время до посадки Дазай не смог бросить Накаджиму. — Что ему помешало бы? — У шкета отходняк после опиоидов. Я дал ему крепкую дозу маковых соломинок. Он бы не получил летальный исход, и ты должна была уже в тест заметить, что у парня высокая стойкость к ядам. — Ровно как и у тебя. Если твою стойкость я ещё могу обосновать лабораторной мутацией антител, то с Накаджимой я пока не до конца разобралась, как ему удаётся жить, будучи на девяносто восемь процентов умершим. Откуда у тебя мак? — Для собственного пользования. Покатит такой ответ? Голосового подтверждения на вопрос не было, но, похоже, Мэри кивнула, раз Чуя продолжил: — Я собирался уже на самой посадке соскочить. Накаджиму оставить Дазай бы не смог, и им пришлось бы сесть в самолёт без меня. Они бы улетели, я собирался договариваться с персоналом. К тому времени, как Дазай со своими детективами снова вернулся бы в Грецию, я бы уже уехал с твоими данными о компасе и координатами Уэллс. — Это хороший план, — искренне похвалила Мэри и помычала. — Но меня всё равно кое-что смущает. — Что именно? — голос Чуи звучал настороженно. — Ты не из тех, кто так крупно заморачивается. Я имею в виду, — тут же спохватилась Мэри, — что по моим данным ты бы предпочёл действовать менее… подло? Ты столько врал, что… — Я не врал почти ни о чём, я собирался вернуться, — неожиданно резко перебил Чуя, и у Дазая похолодели лёгкие. — Уэллс должна исправить свою хрень, которую намастерила, и я хочу вернуться менее опасным. Просто для этого нужно, чтобы никто не мешал. — Теперь я понимаю. Да, Дазай выглядел очень настырным человеком, с таким трудно договориться делать не по его методам. — Но я так понимаю, ты тоже сейчас накрыла и этот мой план к хренам, верно? — Я не могу однозначно сказать, теряешь ты что-то или нет. Давай мы сделаем эксперимент, и после него я скажу, сможем ли мы обойтись малой кровью. Раздались неясные фоновые шумы. Дазай нахмурился, стараясь предугадать, что это могло быть. — Ты, блядь, серьёзно? — с возмущением выдохнул Чуя, наверное, смотря на то, что предлагала сделать Мэри. — Давай, я должна увидеть своими глазами. Снова звуки, через которые Дазаю показались слышными тикающие прокрутки стрелок на подобие часов. Затем раздалось злое шипение Чуи, и снова реплика Мэри: — Сейчас мы с тобой попробовали поднять первый слой компаса, и… вот. Что означало «вот»? Дазай задался вопросом моментально, хотя следом Мэри, словно вспомнила, что вела запись, разжевала: — У тебя опять течёт кровь из носа. На, держи. На стол глухо бухнулась коробка, похоже, Мэри передала салфетки. Следом она добавила больше сведений: — Даже несмотря на то, что сейчас ты и компас находитесь на одной линии, мы не можем поменять точку назначения стрелки так, чтобы не вернуть тебя обратно в оледенение юрского периода, и это отстойно. — Я же буквально рассказал, что так и встрял в эту хуйню с ним, — рыкнул Чуя, и Дазай с не до конца разобранной мутной эмоцией вспомнил, что он ненавидел повторять одно и тоже и видеть, что его игнорировали. Внутри от этого что-то сжалось. Мэри тяжело вздохнула. — Нет, у нас не выйдет, — напряжённо сказала она. — Герберт указала, что для того, чтобы ей не приходилось вмешиваться, субъекту нужно иметь хоть какое-то магнитное окно. — Что значит указала? Вы трепались, как подружки по телефону? Почему я узнаю об этом только сейчас? — Потому что именно три часа назад я наконец-то нашла её и получила дистанционный инструктаж. Не надо здесь возмущаться и срываться на мне. Я всё ещё нужна тебе. Чуя грузно засопел, но последующие слова Мэри заглушили его: — Да, компас невозможно отсоединить от тела. Он связан с тобой и тикает, как бомба. Тронем тебя или его — и взлетим на воздух. Но если мы испытаем способность Накаджимы на материи компаса, сможем оставить всех в живых. Нам нужно обнулить свойства компаса, как говорится, до заводских. Это может сделать только Уэллс при условии, что объект будет полностью не дееспособен и не сможет поддерживаться субъектом. — То есть ты хочешь сказать… — Нам нужно убить тебя. Дазай замер со спёртым в груди воздухом. В висках неприятно запульсировало. — Я знаю, — после короткой паузы осторожно заговорил Чуя, — что, если убрать компас, я умру, но ты хочешь сделать наоборот — убить меня, а не уничтожить компас. Тогда случится обратная схема, да? Динамика поменяется, и вместо затишья будет тотальная херня. — Наверное, я умру вместе с тобой, — с легкомысленным растягом слов Мэри скорее всего улыбнулась. — Ты кидаешься своей смертью слишком беспечно, — ледяно заметил Чуя. — Потому что я умру только в этом будущем, ровно как и ты. Последовала пауза, в которой Дазай сам дорисовал в голове реалистичную оценочную позу Чуи со скрещенными на груди руками и выжидающе приподнятыми бровями. И он оказался прав, потому что Мэри продолжила объяснять: — Мы умрём здесь, и причина, почему погибаешь ты, это то, что при таком раскладе вероятность остатков компаса выше, чем прямой удар по нему. Из остатков Уэллс сможет заново воссоздать артефакт, а значит, после нас Дазай сможет снова вернуться в прошлое, где ты будешь ещё не связан с аномалией. — Ясно, — сухо хмыкнул Чуя. — Вот почему ты хочешь работать по максимуму. И срать, какие политические пиздецы накроют половину стран из-за этого плана и что случится с Токутоми. — Какое нам, умершим, будет до этого дело? А какое нам, живым, будет дело в прошлом? Это потрясающий опыт. Мы даже не вспомним, что с нами случилось точно так же, как этого не знал Дазай. Тишина давила на перепонки, но её вес ощущался на сгорбленных плечах. В руках до бела были сжаты обе папки, а спёртый внутри тела воздух давил на кадык вялым позывом кашля. Дазай хотел вслушиваться в дыхание Чуи, попробовать по нему понять, что с ним происходило в эту минуту. Он колебался, сомневался, может, просто беззвучно достал свой нож, которым потом проткнул Дазая, и примерялся, как и с какой скоростью полоснуть по себе? Что вообще делалось с Чуей, чтобы потом он смог снова заговорить? — Мы можем предупредить об этом? — низко и глухо уточнил он. По голосу казалось, что Чуя старался всё грамотно взвесить, несмотря на уже принятое решение. — Нет, нам нужно, чтобы когти Тигра разрезали материю. Извини, конечно, но Накаджима показался мне слишком сердобольным парнем, чтобы пойти на твоё умышленное убийство. А ещё нет никаких гарантий, что его сила сработает, если он не будет действовать в полную мощь. Раздался шумный вздох. Дазай сам представил, как Чуя отрывочно ерошит короткие волосы, собирая себя по частям. — Хорошо, давай. — Ты уверен, что справишься? — на всякий случай уточнила Мэри. — Я верю, что Дазай справится, — вместо прямого ответа Чуя резко обрубил её. Сталь в звуках прокатилась по позвонкам. Мэри с заумным тоном согласилась, не став лезть, куда не надо: — Он кажется сильным стратегом. Ему должно быть ясно, почему мы так поступаем. Чуя отрицательно мыкнул и противоположно уверенным ответам до этого неустойчиво пробормотал: — Нет, не поэтому. У нас есть нерешённый вопрос. Дазай просто… захочет вмазать мне за этот трюк. — Тогда начали. В натренированные почти собачьей реакцией уши упал щелчок снятого предохранителя. Прозвучал выстрел знакомого девятимиллиметрового глока. После этого запись закончилась. А Дазай сидел на краю постели и смотрел слепым взглядом сквозь мебель, пол, материю земли и вообще всего, нахрен, мира. Ему понадобилось время, чтобы стянуть наушники и услышать ночную оболочку больничных стен. Тихую, фонящую круглосуточным электричеством в коридорах и убитую. Просто это казалось неестественным, всё это: просвет от двери, тусклое бра, плеер с голосом Чуи, которого хоронили в каждой обращённой на него эмоции и каждом взгляде, в котором проскакивала тень воспоминаний о нём. Именно это казалось Дазаю изоляцией: ощущение, что ему незачем скорбеть, когда на самом деле он был убеждён, что встретится с Чуей. И это случится точно не у ворот распределения в котлы Ада. Выходит, пучок жмущихся эмоций в центре груди не связан с тем, что Дазай мудак, он просто снова не так разобрался в себе. Снова штрафная карточка, пожалуйста, покиньте поле игры. Дазай нахмурился, поджал губы и сконцентрировался переваривать действительно ценный скарб. Итак, многие карты раскрылись. Первое: Чуя всё равно хотел сбежать, чтобы спасти всех. Эта дурацки отчаянная мини-мафия всё равно хотела пожертвовать собой, но при этом воля Чуи к жизни всё равно осталась пульсировать в его решениях. Дазай думал, что он потерял свои принципы, но они оказались просто чуть крепче упакованы в новые, немаркированные обёртки. Второе: та рана на плече Чуи связана с выстрелом Мэри в него для того, чтобы он быстрее выдохся. Третье: оба, и Чуя, и Мэри, прекрасно понимали, что именно Дазай будет следующей ведущей фигурой на доске. Иначе Чуя бы запротестовал или подозрительно уточнил, почему Мэри так самоуверенно убеждала, что план подстраивался под него. Тут играли несколько факторов: смерть Дазая в прошлом и то, что тогда он, похоже, был близок к мотиву Токутоми, но не успел узнать до конца; потом то, что Чуя попал под влияние компаса и будет в новом будущем, если именно Дазай не остановит его. Потому что они были «хорошо знакомы». Ха. Дазай почти потерял истинный подтекст словосочетания. Встряхнув голову, он открыл папку Ацуши. «Это исследование проводится с целью узнать, каков диапазон когтей Лунного Зверя и возможны ли такие функции, как прорывы атмосферы при условии, что данное явление будет вызвано чужой способностью». Ниже Мэри подробно задокументировала все реакции и скорость регенерации когтей, а также выводы, благодаря которым папка ощущалась золотым слитком. Итак, Дазай понял: всё можно было остановить, если влететь в промежуток аккурат перед заморозкой Чуи и пресечь это. В операции с компасом нужно использовать не только Смутную Печаль и Расёмон, но и Тигра. Такой вариант стратегии выдвигала Мэри. У Уэллс сейчас была протекция Адама — детектива Европола, с ней она гораздо более свободна на коммуницирование, следовательно, она может перемещаться под шумок катастрофы, как под зонтом, который ей любезно подставила коллега по цеху. Благодаря отведённому вниманию Мэри давала шанс изучить нового Чую, безбашенного, такого, который сначала обещает разговор после поцелуев, а потом умирает в центре открытой космической хтони. И Чуя прав: Дазай чрезвычайно сильно хотел вздёрнуть его. Благодаря аудио-допросу было ясно, как не стоит перенаправлять силы Ацуши, исходя из подробностей прошлой битвы. У Дазая теперь сплошные тузы и одни козыри, если вникнуть. Осталось только назначить встречу Уэллс. Обсудить с ней, что вообще такое этот сраный компас, как вышло, что он не утилизирован, что за философия лежала в его основе и как можно его наконец-то навсегда уничтожить. С этими мыслями и снова-снова включающейся записью в плеере Дазай пролежал до рассвета, задремав только перед самым подъёмом. Ему однозначно стало легче дышаться.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!