Вернутся к фанфику

Глава 11. Часть 2

23 июля 2025, 20:27
Граффити на густо расписанной стене у платформы негостеприимно оглашали: «Пошли нахер, утырки, гондоны, пидара…» — дальше краска кончилась. Тёплый приём на плесневелой станции метро. Спёртый запах сырости, рвоты, мочи тоже не благоухал цветочным освежителем. Ботинки хлюпали по лужам с подтекающей кровли. Темно, сыро и блевотно — скверное место. Переступить через чьё-то полусонное тело, пузырящее нос в жидкой грязи, и не поморщиться — дело выдержки. По наводке требовалось спрыгнуть с платформы на рельсы, естественно, включить заново фонарик, чтобы не навернуться, и идти до следующей станции — иного пути не существовало, ветку не закончили, проект метро под Токийским заливом заморозили с начала Великой войны. Там, на следующей станции, должно быть «поуютнее» — так сказали. Доверять выродку Сурибачи можно было с условием абсолютной правды за пакет героина. «Поуютнее» означало застеленный продавленными, вонючими матрасами угол станции, в котором сбивалась в слитный ком кучка людей. Кто-то повернул голову на лишний свет, но слепой взгляд рассеянно оббежал станцию и, ни за что не уцепившись, вернулся к бесконечно мигающей единственной жёлто-оранжевой точке. Человек хихикнул, повалился на бок и задрожал в беззвучном приступе. Сидящие рядом не реагировали на него. «Поуютнее» также означало характерный смог дыма от травки, палёного дерева и коптящего костра, разведённого в железной бочке, на которой осталась облупленная маркировка «ДТ». Короче говоря, бочка из-под солярки. В купе всё это можно было охарактеризовать обычным наркопритоном с дилером во главе. Где-то лет пять назад рука сама потянулась бы к набору вызова полиции, но сейчас — не дай блядский боже полиция узнает об этом месте. — У нас здесь вход платный, светик, — хриплый, астматический голос оттолкнулся от грязных стен, а усмешка прозвучала подобием на животный стон. Так обычно стонут на забое. — У меня предостаточно этого дерьма. Брезгливо вышвырнутые из-под плаща чёрные пакеты глухо ударились о землю. Парень, который понаделал «уюта» в подземке и который только этим и прославился в Сурибачи, одиноко сидел на подстилке на противоположной стороне, разделённой бочкой, щурил острый взгляд и с показательным удовольствием слюнявил косяк, уперев локти в широко разведённые колени. — Сколько там? — наконец спросил он тем же убитым голосом животного. Поразительно, как он вообще не стал полностью немым от шмали, которую жрал. — Двадцать раз в Ад и обратно. Плохо сгибающаяся кисть парня медленно поднялась вверх и слабо двинула двумя пальцами — из кучки торчков некто безобразно худой безропотно встал и поплёлся к мешкам с дурью. — Каждому? — с задорной насмешкой продолжил парень. В голове невольно появился вопрос из разряда «и вот это нечто мне нужно?», он же просто смехотворная ущербность. — Каждому. На лице представителя «уютного местечка» появился оскал, словно он купил все акции Мори Корпорейшн за гроши. Возможно, в его замызганных карманах не было ни копейки, а рубцовые ладони никогда не держали жирной котлеты с лицами мёртвых президентов США, однако это не мешало ему клонить голову к плечу и рассматривать вид перед собой с торгашеской заносчивостью. Его смех, единственный звук на станции помимо вонючего треска костра, оказался надрывным, но упрямым. — Ты, конечно, считаешь, что мы падальщики, но извини, объедки за кем попало собирать не будем. Торчка, почти коснувшегося пакетов, неестественно выломало назад, возможно, сломался позвоночник — хрустнуло »по-вкусному«, как трещащие крылышки в медовом соусе, — но он пошёл прямой дорогой к парню и, присев рядом, заменил ему косяк. Деревом стало вонять сильнее. Прошла одна жадная затяжка, затем вторая, затем короткий дрог пальцев в сторону выхода выразил тотальное презрение. — Вали-ка ты отсюда, пока я ещё вижу на твоей гражданской роже розовых короедов. — Я знал, что так будет. От того, как незамедлительно прилетел ответ, в светлых глазах парня поверх бликов огня легло удивление, быстро замещённое живым интересом. Но лицо… лицо выражало, что на рельсах происходил комедийный номер дилетанта, и от этого невольно закорёжило, а зубы затрещали, елозясь друг на друге. — Я не могу взять в толк, как при такой способности ты живёшь, как червь в собачьем дерьме, — вырвалось с желчью. — Червь? М-м, это что-то новенькое. — Парень бездумно покачал головой, нисколько не задетый высказыванием. Прокашлялся, не так закурив. — Обычно хватало простого разложенца. Иногда, правда, были ещё инкубаторский выблядок и Хуйноккио. А тут червь. Получается, зажиточно живу. Из стены набросилась обволакиваемая бетоном рука и, вырвав из зубов косяк, смяла его в сыреющую крошку. Отряхнувшись, рука впилась в горло несчастного торчка и крепко прокрутила голову до щелчка так, что из линии поперёк шеи стали сыпаться опилки, а тело — обмякать и падать на бок нескладной, трухлявой кучей. Щебень под ногами на рельсах дрожал, круглый свод фонил угрозой. — Вау, какие мы грозные, — взглянув на расправу со своей марионеткой, парень пассивно присвистнул и сильнее развалился на подстилке. Его совсем не парило, что он кого-то разозлил. — Прекращай, иначе я… — Ну вот что? Что? Убьёшь? Не-е-ет, я тебе живым зачем-то нужен. — И предвосхищая дальнейшие слова, на его лицо легла чёрная тень. Парень ледяно, без спеси предостерёг: — Торопись, пока я не вывернул твои кишки в костёр, забив твоё тело таким же дерьмом, как я сам. — У меня есть предложение. Что если я скажу, что дам тебе шанс отомстить тем, кто сделал это с тобой? Бесцветные глаза вспышкой наполнились чем-то близким к свирепости, но с окраской страха. Так обычно происходило, когда человек не рассчитывал слышать о своих секретах от чужаков. Но у парня то ли сыграла защитная реакция, то ли истерия от трипа: он снова загнано и безумно надолго рассмеялся. — Ты такой чудик. Наверное, со зрением, как у меня проблемы. Посмотри же. — Треморная, сухая ладонь кое-как вцепилась в торчка и поискала на его теле нескуренный косяк. С горячей ненавистью сжала самокрутку в ещё один слой пыли на коленях. — Я разлагаюсь, а ты хочешь, чтобы я поднялся и въебал тем, из-за кого курю дурь с чужих рук? Да? — И повторил громче, злее: — Да?! — А если я помогу тебе стать сильнее? Я дам тебе формулу, которая сделает тебя стоящим на ногах. — Альтруистичный пряник, — кисло поморщился парень, щёлкнув языком. — Ну, а потом ты захочешь звезду с неба и тёлку из Голливуда. Или подсадишь меня на новую шмаль, чтобы был как те утырки Сурибачи, чтобы я лизал тебе пятки за дозу. Ха! Ты же не знаешь, но их помойка, оказывается, привилегия для такого, как я. Слушать развязный монолог укуренного человека, не фильтрующего базар, было отвратительно. И это пора было заканчивать. — Ты поможешь мне найти компас. Воцарилась тишина, потрескивающая огнём в бочке. Она не от того, что слово знакомо в «том самом» значении, она про то, что никакого «того самого» значения в расширенных зрачках не было. Пустая башка. — Ты, видимо, не про рыбацкие прибамбасы, да? — невесело усмехнулся парень, подключив часть неубитого на логику мозга. — И не про походников. Конкретнее давай. Что такое компас? — Артефакт, управляющий временем. С помощью него можно вернуться в прошлое. У парня обоснованно изогнулись брови в вопросе, который он тут же озвучил: — И что у тебя там? — Я не стану говорить об этом такому, как ты. Парень тут же по-простому пожал плечами. — Ладно, могу вместо тебя, я-то не брезгую. В моём прошлом осталось детство, и я не помню, хочу ли видеть его вновь. Так что, — он начал небрежно стрелять пальцами травку со штанов, — поищи себе того, кто увидит будущее в прошлом. Мне ничьё не интересно, сечёшь? Я польщён, что ты обратился ко мне, но найди кого-нибудь, кому не в кайф знать, что у других тоже всё хуёво. Может, бонусом, такой чел умеет ходить ещё и на огромных чёрных ножищах. Я помню, видал когда-то пацана со шавкой из его рванья и… — Я возьму и твоё прошлое. Парень так и замер: ошарашенный, сгорбленный над ногами, у которых валялся опилочный труп. Непонятно, что творилось у него в голове, но можно было сделать поблажку на замедленность от дури. В конце концов, трясти парня начало не на шутку. — Да какой тебе с него прок… — просипел он спустя минуту, обессиленно царапая ногтями щёки и шею с длинным швом от уха. — Мне никакого, но моему прошлому ты не помешаешь, если я возьму тебя с собой. — А если я не соглашусь? — Я сам уничтожу лабораторию, лишу тебя формулы, а затем пущу слух, что вы тут нарко-переворот крутите. Портовые быстро вас встряхнут. Слышал, их Вундеркинд та ещё мразота редкостная. Лицо парня передёргивали сразу неприязнь, удивление, восхищение и в купе не делали его ни капельки приятнее. А его сиплое, поражённое боромотание всё ещё резало ухо: — Что же там у тебя такое… Ты из тех, кто «всё ради любви», что ли? В ответ скупое ничего. Вредно дёрнув носом, парень закусил ноготь, клацнул по нему зубами и перешёл на заусенцы. Глаза тормозили туда-сюда, показывая примерную дорожку мыслей и взвешиваний. Парень завёл вторую руку в волосы и взъерошил их, слипшиеся, у висков. Возможно, он хотел бы вцепиться и выдрать клок, но пальцы не сгибались. Наконец, от него прозвучало: — Так как, ты говоришь, тебя звать? — Токутоми Рока. — Зови меня Габ. Несказанно раз знакомству, светик Рокки.

***

— Ты только посмотри на себя. Вы с Накаджимой спасли город, и вот как ты ведёшь себя сейчас. Дазай вернулся. Дазай вернулся и лежал животом на диване в уголке для посетителей, не чувствуя никакой боли. Дазай качался животом по дивану в уголке для посетителей и гундел в подушку зауныльным тоном: — Мы с Ацуши-куном вечно за всё Агентство работаем больше всех. — Чего? Ты совсем охренел? — тут же предсказуемо въелся Куникида, никогда не спускавший подобное с рук. — Раз прекратил катастрофу, так всё? Теперь будешь вечность припоминать этот подвиг? Дазай напрягся всем телом, стремительно соображая, какие апокалиптические предпосылки были в последний год помимо Потрошителей, за которые мог бы выклянчить отгулы. Никаких, кажется. Но он мог забыть что угодно или Куникида вообще имел в виду что-то совершенно другое. Вдруг, они с Ацуши спасли город от ужасно невкусного соевого тунца? А вот вдруг. — Что ты затих, м? Опять в голову врезалась конченная идея? Дазай обижено вздохнул и оттолкнулся от обивки, приподнимаясь. Недоумённо нахмурился: левую руку обтягивал плотный эластичный бинт. Не выдав заминки, Дазай картинно скривился: — Мне совсем не нравится, как пренебрежительно ты относишься к герою. После такого отношения работать не захочется ещё больше, Куникида. У Куникиды фантастически запульсировала вена над бровью. Ещё чуть-чуть — и он был лопнул на нервной почве, как шарик, который когда-то неосторожно Дазай проткнул ручкой. Директор очень вовремя и очень тихо вырос за ним с напускным незаинтересованным видом. Куникида тут же сдулся, а Фукудзава посмотрел на Дазая уж больно проницательно, словно этот взгляд должен был донести ещё ярче его вопрос: — Как успехи с секретной встречей с Портовой Мафией? Дазай без понятия, о чём речь, его окунули сразу в водоворот и… Ацуши упоминал, что он тоже едва разобрался, в какой клочок событий был оттянут, безбожно тупя от головокружения. У Дазая похожие симптомы. Взгляд метнулся к календарю на рейке ширмы, отделяющей уголок от основного офиса. Ух ты. Июль. Дазай, кивнул и солгал на ходу: — Я договорился кое о чём, но… Фукудзава тут же прервал: — Думаешь, босс Портовой Мафии придёт? Что? Гул авто и галдёж людей из приоткрытого окна уже не казались фоном — распылились в моносилуэт далеко отсюда. Во рту резко стало сухо. Внутри гадость, как по спусковому крючку, пустилась разрастаться в геометрической прогрессии. И несмотря на это, Дазай ответил: — Уверен. Это ведь идеальная возможность убить главу нашей организации. Фукудзава смотрел в глаза ещё какое-то время, потом еле заметно кивнул и развернулся к себе в кабинет. Пять, шесть, семь, восемь… — Слышь, Дазай… Какого хрена?! Секретная встреча с Портовой мафией?! Да, это оно. Событие больше, чем годичной давности — первая официальная встреча Чуи по другую сторону баррикад. Лето, жара, гипс, а у Чуи всё такая же привычка отрубаться на чужих коленях. У Дазая натурально зазвенело в затылке, голова стала раскалываться надвое, и о былом удовольствии пришлось так же воодушевлённо забыть. Он лениво отвернулся от Куникиды и наотмашь ляпнул, лишь бы остаться одному: — Идея Ацуши-куна, большое дело, да. По поводу того, почему именно мне поручили, ну, раньше я состоял в Портовой Мафии, так что такие дела. Опешив всего на короткую паузу, Куникида невнятно подавился: — То есть ты и… Вот же… — Дазай краем уха слышал, как он поскрипел зубами, шумно понадувал щёки, а потом чересчур быстро и смиренно согласился: — Ладно, пускай. Я потом со всеми вами тремя поговорю. Дазай обернулся на него, сбитый с толку. Вот так просто? В прошлом Куникида рвал и метал от того, что именно Дазай занялся встречей, а затем его свехправильный мозг сломался на долгие часы, стоило Куникиде узнать о годах в Мафии. Наверное, это потому, что Дазай отвечал не в точности так же, как год с лишним назад. Разумеется, он не помнит досконально, что и как он произносил, это же кому надо-то! Дазай уткнулся лицом в подушку и абстрагировался от Куникиды на заднем плане. Тот что-то пробурчал ещё, потом вздохнул, потом прошаркал к своему рабочему месту, оставив Дазая в покое почти так же, как полтора года назад. Перевернувшись на спину, Дазай положил ладонь на лоб и свесил вторую руку, на слепую ища подушечками пальцев острые уголки журналов в столике около дивана. Это будет щекотно и раздражающе, именно поэтому Дазай и взялся за глянец, чтобы чувствовать спор внешнего и внутреннего неудобств. Лучше, чтобы глянец победил. В голове появилась теория, что надо бы для профилактики сходить в храм, бумажное желание там загадать, монаху лоб подставить, чтобы он нажал на него двумя мозолистыми пальцами и узрел корень черни, которая сглазила жизнь Дазая. Иначе как ещё ему удавалось так кошмарно лажать без должного напряга? Вернуться на полтора года назад — в самом деле отличительная срань. Дазай должен радоваться, ведь у него впервые предостаточно времени, чтобы что-то изменить. Любой на его месте уже заламывал бы суставы от нетерпения, да хоть взять тех же Ацуши или Куникиду: им было, что спасать и изменять, попади они вот сюда же. Дазай готов поставить на кон традицию брать бинты по акции и заречься покупать премиальные, накрахмаленные, что одно из первых, о чём подумает Куникида, оказавшись на месте Дазая, будет взрыв сирот в метрополитене, тот же принцип с Ацуши-куном — ему, особенно сердечному, каждого животёнка захочется вернуть, вплоть до своего директора приюта. Учитывая сноску, что всё это происходит, увы, не с ними, Дазай ощущал, как желудок разъедался от грузных представлений, как оно всё будет выглядеть. Он испытывал разочарование, а не ликование: ему снова придётся пережить все эпизоды с Гильдией, снова убеждать Кёку-чан, что и на её улице есть принц-альбинос на белом тигре и сахарное «долго и счастливо». Где-то в этот момент в голову будут прорываться слова Мори-сана о жертвах ради организации, о том, что «тебе должно быть понятно и без меня, Дазай-кун, личные привязанности не лучшее для принятия важных решений», но оно всё погасится об красный спичечный коробок. Затем заново столкнуться с Достоевским и заново попасть под руку хирурга, чтобы вынуть из грудины пулю. Не рановато ли? У него только ножевое стянулось. И как бы Дазаю ни хотелось, ему снова нужно встретить Чую по работе более трёх раз и столкнуться с ним вне баррикад ещё столько же, плюс один фатальный разговор в подворотне. Ему заново придётся наскрести деньжат на кофемашину. Если Дазай правильно помнил, сейчас на балансе в жестяной банке около двух третьих от нужной суммы. В общем, подводя итоги, уж лучше бы Дазай вовсе потерялся в небытии, чем заново проходил эти полтора года. Отвратительно. Плыть в бесконечно синем океане и утопать в нём — дело утопающего. Мимо проносимый прохожий скажет, что налито здесь не больше лужи и надо бы быть смелее, пока сам не ступит за край и не начнёт уменьшатся до размеров муравья, живущего в кондоминимуме. Теперь он в луже. Если дать прохожему лицо Чуи, то становится ещё паршивее. С Чуей лужа превращается не в океан, а в планетарное нечто, состоящее только из мути неизвестных ошибок, которые потянут Дазая на дно пираньями, стоит попробовать ухватиться за Чую. Оно же нихрена не будет «по-человечески». Если Дазай сам толкнёт этот запутанный ком, то удавится тем, насколько не приспособлен для такого. Поэтому, Дазай думал, если не давать Чуе повода, не создавать «подходящего» момента, то и жизнь у обоих пройдёт проще. Может, Дазай продолжит нести своё обитание в Агентстве, вспоминая о Чуе ну, раз в день, пару раз в вечер, может, сделает спец блокировку мыслей по субботам и воскресеньям — когда-то же надо отдыхать от навязчивого рыжего карлика, клюющего мозги. Может, и разговор в подворотне не случится, если перестроить с нуля события и найти Токутоми и Габа гораздо раньше, чем они схлестнутся в баттле с Чуей. Тогда им всем определённо будет легче. Думать, что у Чуи на самом деле есть порог, после которого он может лопнуть и яростно вбросить страшные чувства, — ужасно будоражащая штука. Дазай бы на себя не клюнул никогда, особенно если бы кто-то, как он, столько дерьма подложил вместо соломинки и продолжит без зазрения. Вот Чуя: невероятная микровселенная, ошибочно непонятая людской жадностью, а вот Дазай… Даже слов подбирать не нужно, всё и так ясно. — И где его опять носит?.. — внезапно возмутился Куникида, от чего Дазай невольно дёрнулся и прислушался к окружению. Куникида совсем не жизнерадостно бухтел под нос: — В этой организации когда-нибудь кто-то помимо меня будет приходить вовремя? Дазай усмехнулся, догадываясь, что раз в офисе шаром покати, негодование посылалось кому-то из младших: Ацуши и Танизаки тоже не всегда могли поспевать за темпом графика. Решив оставить за собой право голоса, Дазай прочистил горло и высоко крякнул из своего угла: — Может, в параллельной реальности — обязательно! Но тогда ты, Куникида-кун, потеряешь свою уникальность, а мы не можем этого допустить! Тихо похихикав, Дазай перевернулся на бок и вытянул руку с эластичным бинтом. Это странно: в прошлом Дазай сразу как получил выписку из больницы с лёгким сотрясением после аварии с Анго, уже ковылял с гипсом-взрывчаткой. Он ещё тогда испытывал что-то странно мутное в груди к тому, что на новое совместное дело с Чуей спустя столько времени притащится с той же схемой, что была в пятнадцать. Вроде бы и изменился, жизнь новую начал, а как ребёнок захотел подшутить над Чуей и проверить, купится ли он ещё раз на уловку. Купился. Можно ли сопоставить этот порыв со старыми записями о Чуе в тетрадях? Наверное, да. Дазай тогда, в двадцать, посчитал полнейшей банальностью и претенциозностью дописывать опасения, что история взрывных до жара на щеках препираний с Чуей закончится невнятной квашнёй из уснувшей боли в груди и чего-то необъяснимого в двух словах и выражениях. Оно же так и должно было быть, Дазай должен был к его приезду из заграницы научиться сидеть на одном стуле, но плюхнулся на зад между двух. Если дописать опасения, то создастся впечатление значительной важности, а ему оно никуда не впёрлось. Из-за своих чаяний идиота-претенциозника Дазаю снова нужно подыскать гипс-папье-маше, чтобы вести линию времени приблизительно идентично. Встрял по самые уши. Не думал он никогда о подобном омоложении себя: душные двадцать три обернулись ещё более унылыми двадцатью двумя. На нервной почве неприязни к ситуации Дазай бездумно поводил ногтями у кромки бинтов на шее. До ушей донесся грохот, очень хорошо расшифровывающийся топотом стада слонов или пары-тройки местных оперативников. Он выжидающе обернулся на дверь, но стадо пронеслось мимо, куда-то дальше к кабинету Йосано. Брови самостоятельно поползли вверх от скептичной невпечатлённости, а интерес затух в момент. Дазай собирался зевнуть, но застыл с протянутой к лицу рукой. Дверь в офис всё-таки открылась, и Куникида, мониторивший её, как орёл, тут же констатировал: — Четверть первого, Ода-кун. Где застрял? На пороге Ода, заправляющий бумажник во внутренний карман светло-кремового плаща, рутинно пожал плечами, а затем почесал затылок. — Заговорился с хозяйкой табачной лавочки на Второй улице, — просто ответил он, и Куникида шумно выдохнул. — Опять хозяйка… — неодобрительно покачал головой и помассировал переносицу под очками, занимая себя, чтобы не раздражаться сильнее. — Ты всё время привлекаешь особо говорливых людей, и это не славно, нам Дазая за уши. Ты опоздал на три часа. И да, что это за шум был? Ода знакомым, ровным, немного монотонным тоном отрапортовал обыденное происшествие, как все те, где он разминировал бомбы на оружейных складах и спасал жён должников от коллекторов, когда работал на мафию: — Танизаки-кун и Ацуши-кун перепутали булочки с красной фасолью с булочками с острым карри. Им стало плохо, и они побежали к Йосано-сенсей. Наверное, нужно сказать Узумаки-сану, чтобы больше не приносили всё на общем подносе. — И почему я даже не удивлён… — сказав это, Куникида шаркнул колёсиками своего кресла по полу и, встав, направился к выходу. — Пойду проверю, не спалили ли они себе ещё что-нибудь. Например, часы. Пропустив Куникиду, Ода сделал несколько шагов вглубь и озадаченно вытянул лицо, заметив Дазая. — С тобой всё нормально? Опять голова закружилась? — поинтересовался он, клоня голову набок. У Дазая парализовало нижнюю челюсть, а в горло насыпался грузовик песка. Где-то под кадык плеснули кипятка, но лучше бы в глаза, потому что такая галлюцинация для него — это самая жестокая шутка жизни. Больно, унизительно и жестоко. До сосущей под рёбрами тоски было тошно, всё тело взял спазм, а горький ком давил на корень языка. Дазай чувствовал себя безмерно потерянным и обречённым, сердце стучало быстро-быстро. Он сглотнул. Ему же это не снится? О господи, если это галлюцинация, то она самая чокнутая из всех, которые только могли коротнуть в мозгу Дазая. Ода как часть Агентства? Возможно, Дазай неслабо приложился об острый угол тумбочки в больнице, когда падал от карусели компаса. Он заторможенно поднялся с дивана, не до конца разогнув сведённые холодными мурашками колени, и постепенно, шаг за шагом приблизился к хмурящему брови Одасаку. Дазай мог бы предположить, что собственные орбиты глаз были вытаращены криво и неизящно, и это напрягло Оду. Но Дазай вцепился в его локоть, подушечками нащупывая под слоями ткани угловатый шарнир, соединяющий плечо и предплечье. От Оды пахло табаком, тёплой выпечкой из кафе на первом и собственным недорогим парфюмом со свежей отдушкой чего-то солёного. Раньше Дазай шутил, что Одасаку набирал во флакон воду из порта, но сейчас понял, что ничего с Портом этот запах не связывало. — Дазай, всё нормально? — терпеливо повторил Ода, пока ничего не предпринимая. Анализировал, следил. Дазай сипло выдавил скупое: — Да… наверное. Он коснулся второй ладонью другого плеча Оды и, вдохнув, что собственные плечи поднялись почти до ушей, рывком притянул его к себе, обнимая. Дазай его перерос: теперь он несильно наклонялся, чтобы уткнуться лицом в плащ Оды и зажмуриться до рези в глазах. В носу засвербело, а под веками, под белыми вспышками закололо. Как же трудно, мать его, дышать. Дазая мелко потряхивало: Ода тёплый, живой, настоящий и осязаемый лучше глянца на журналах, лучше рубчиковой обивки дивана в уголке для посетителей, лучше… вообще всего. Припылённое воспоминание, какого было терять день за днём осязание Оды и мечтать забыться в алкоголе — чтобы Дазай обтесал похоронный камень в своих рёбрах, — ново и одновременно разрывающее какую-то тонкую материю, на которой держалась последняя воля. Он же… столько времени прошло, когда он молился сгореть одним днём в пьяной горячке именно так: с воспалённым призраком Оды, в последний раз дышащим рядом. «Ты не должен был возвращаться». «Тебя не может быть здесь». «Так… почему?» — Слушай, давай, я схожу за Йосано, — всё-таки произнёс Ода и, положив ладони ниже рёбер, несильно надавил, намекая отпрянуть. Дазай не хотел никакой Йосано, ему нужен Ода и немного кофе, чтобы убрать остаточную сонливость прошлых дней и собрать картину мира воедино. Он беспорядочно провёл по чужой спине, нащупал-зашкрябал лопатки и тихо вздрогнул, когда на собственную макушку легла тяжесть родной ладони. — Хорошо, давай постоим, — вздохнул с образным пониманием Ода и расслабился. Стало так хорошо. Просто адски тепло и больно. Это как достигнуть вершины, к которой лез чёрт знает сколько с изодранными конечностями, и свалиться навзничь. Оконченный марафон, завершённая погоня — всё вместе, пик. Удушливое и горькое счастье. В коридоре послышался стук каблуков Куникиды, снующаяся туда-сюда тень по полу тоже приближалась. Собрав себя по кусочкам в цельное подобие человека, Дазай отодвинулся и начал исправлять ситуацию, как мог. — У меня безумно трещит голова, мне нужно было положить её на что-то мягкое, а у тебя как раз идеальные подушки, — сказал он и для достоверности похлопал Оду по поролоновым подкладкам на плечах. Дазай чувствовал, как улыбка косила собственные губы неубедительно. — Ты выглядел так, будто хотел разорвать меня на несколько подушек, — заметил Ода нешуточным тоном для незнающего человека и каламбурным по мнению Дазая. Запястья под бинтами зачесались, смех из глотки получился искусственный, и, скомкав что-то вроде «ну, что поделать, вот так вот», Дазай очень остро захотел окунуть голову в ледяную реку. Может, чтобы чья-нибудь рука сама щедро макнула его, не стесняясь. Передача надежд и хотений почти материализовалась: Куникида появился в проёме и устало позвал Одасаку: — Ода-кун, иди с Танизаки-куном извинись перед Узумаки-саном, а затем оба отправляйтесь к потерпевшей. Она ждёт вас весь день. — И, заметив Дазая, недоумённо нахмурился: — А с тобой что? Дазай мысленно цыкнул, но в жизни сказал: — Ничего, Куникида-кун. Простецкая мигрень от твоей нескончаемой энергии на работу. — Эй, как это вообще взаимосвязано? — Куникида сложил руки на груди и выгнул бровь. Дазай усмехнулся. — А ты светишься, как лампочка, вот и разболелась голова. — Ладно, я пойду, — вклинился Ода. Он кивнул Куникиде и помедлил, осмотрев Дазая заново. Всё же добавил: — И сходи к Йосано, раз настолько плохо. Говорить Йосано — вот, что на самом деле плохо. Разминувшись в коридоре с Одой и Танизаки, Куникида всё же притянул Дазая за шкирку в медблок, а заодно нагрузил отпущенного восвояси Ацуши работёнкой в наказание за опоздание. Это мельтешение вообще не то, что Дазаю нужно, и он елозил задницей на кушетке, мужественно стараясь стерпеть полосующий по роговице фонарик, пока Йосано раздвигала веко, будто хотела, чтобы глазное яблоко само выпало. — Со зрачками всё в порядке, — пробормотала под нос она и переключилась дальше: всунула в рот градусник, заранее проверив ладонью лоб. — И температуры быть не должно. — Ты же не хочешь сказать, что симулируешь, чтобы не идти на тайную встречу? — скептично спросил Куникида, подпирающий косяк двери. Дазай обижено фыркнул. — Если бы хотел, не стал бы разубеждать, что нуждаюсь в постельном режиме. Куникиде нечего было отвечать, поэтому он вздохнул и закатил глаза. Экзекуции Йосано продолжились ещё немного и закончились таблеткой обезбола со стаканом минералки. — Так, а теперь ты… — начал Куникида, намеревавшийся вставить втык Дазаю, но не успел: его и след простыл, стоило подняться с кушетки, оставив только эхо топота по коридору. Хлопнула дверь на лестничную клетку. Дазай скользил рукой по перилам, торопливо пропуская ступени. Дежавю в деталях кружило голову, и он критически нуждался в свежем воздухе. Может, забить этот самый воздух никотином в лёгких. Не суть важна, главное — сбежать. Чего-то его побеги всё никак не связывались в целостный успешный результат. Хоть под землю проваливайся. На улице было душно, но лучше, чем в четырёх стенах Агентства. Дазай миновал машину Куникиды и похлопал себя по карманам. Компас больно всадился в подвздошную кость, значит, на месте. Телефон тоже тянул карман, немного мелочи — в общем, весь базовый набор нищего ищейки был при нём, кроме сигарет. Видимо, это из-за того, что курить стало хотеться чаще, когда объявились Потрошители, а до этого пока ещё было терпимо. Хозяйка табачной лавки на Второй улице действительно болтливая. Дазай время от времени пополнял свои запасы у неё, потому что милым молодым людям, с радостью слушающим её трёп, она отпускала неплохую скидку. В этот раз при всём старании казаться обходительным Дазая отвлекало многое, чтобы он задержался у неё. Среди основного выделялось то, что здесь, в этом искажённом мире, Дазай не был её завсегдатаем и потому не попал под раздачу с ног рубящих сном историй. — Вы же тот парниша, кто часто в паре с Одой-куном, верно? — спросила женщина, прощупывая почву, как сильно она может насесть. В лавке было неярко и прохладно, ненароком можно было спутать с салоном гробовщика, если бы не миленькие бутоньерки тут и там, стоящие рядом с новомодными электронными свистелками. Дазай слабо кивнул на вопрос, и женщина, шире улыбнувшись, потянулась за пачкой сигарет на верхней полке, куда он вежливо указал ей. — У вас, молодых, такая работа, что без вредных привычек никуда. Я знала, что рано или поздно Ода-кун приведёт кого-то ещё. Вы очень долго ходили мимо. Уголок рта подтянулся в короткой усмешке, но смешно не было. Дазай подцепил двумя пальцами края марли у запястья и принялся теребить их. — Время сейчас, сами понимаете, кризисное, — произнёс он заготовлено, нисколько не искренне. — И не говорите. Вот раньше: всем хватало простого табака, набивай его хоть куда, а теперь что? Надухаренный пар им подавай, — вспыхнув возможностью поделиться жалобами, жестикулируя, женщина лениво поплыла в сторону кассы, которая располагалась в другом конце буквы «П». Дазай её не слушал. Он разглядывал витрины, пол, смотрел на разлохмаченный край марли и думал. Он перебил женщину, сообразив наконец: — А Одасаку… — Осёкся, исправляясь: — Ода-кун давно у вас тут вип-клиент? — Года два, наверное. Не помню, а что? Дазай пожал плечами и свернул: — Ничего. Любопытно, выглядел ли он точно так же, как я, или зашёл сразу с профессиональной выправкой. — И добавил, когда женщина протянула пачку сигарет к сканеру: — Зажигалку ещё, пожалуйста. — О, Ода-кун всегда знает, что ему нужно. Я не помню, чтобы хоть раз видела его растерянным или спешащим. Вас, кстати, тоже сложно назвать новичком. У Оды-куна понабрались? — Дазай глухо угукнул. Женщина махнула рукой на витрины и указала на корзинку на одной из них. — Выбирайте. Вон там подешевле, там подороже, есть с гравировкой. Дазай помедлил, оббегая взглядом ассортимент. Тихо втянул носом воздух, когда споткнулся об премиальную витрину, в которой блестела серебряная, знакомая побрякушка. Осознание плачевности накрыло плечи разом и утяжелило всё тело до состояния ваты, но Дазай указал на корзинку и произнёс: — Мне обычную, я не собираюсь ни перед кем красоваться. Хозяйка подхватила это и пожаловалась ещё на что-то, но Дазай в не самой красивой манере выскочил из магазинчика, вытряхнув перед этим мелочёвку на плошку для денег. Подкуривал прямо на ходу, трудно, еле удерживая козырёк ладони от порывистого сквозняка, но упрямо, потому что останавливаться не хотелось и ждать, когда руки прекратят мелко подрагивать, — тоже. Первая затяжка вскружила голову и отпустила спазм с плеч, вторая пробралась под самые бронхи, третью Дазай втягивал менее жадно. Он сбавил шаг, только когда на горизонте показались ограждение и причал. Воздух тянул с моря соль, с кустов — треск насекомых. Дазай устремился к лавочке и с огромным облегчением свалился на неё. Прикрыв глаза, медленно вдохнул-выдохнул и, сильнее развалившись, запрокинул голову. Безумство — всё, чем можно охарактеризовать бардак вокруг. Одасаку и Куникида — где-то далеко, не здесь, у Дазая даже не хватало фантазии на подобное, потому что не было смысла мечтать о пустом. Но вот они есть вместе, и их фигуры рядом друг с другом шевелили внутри что-то пыльное и подходящее. Вместе с этим не унималось чувство, что что-то пустовало даже больше, чем мог вообразить Дазай. Он просунул руку в карман и достал компас. Открыл крышку: курс стрелок по-прежнему оставался там, где Дазай их размещал перед прокруткой, но он мало того, что налажал с оборотами, так ещё и преломил парадокс вселенной, оказавшись… а где, чёрт возьми, он вообще? Да, Дазай работает в Агентстве, да, рядом с ним такой же детектив Сакуноске Ода, но это не его реальность и есть другой поворот, случившийся четыре года назад. Дазай… успел? Ну, тогда, когда Жид последний раз раскрутил барабан. Дазай успел и оборвал дуэль? Это оно так здесь? Всё в точности повторяет настоящий порядок дел, но переменная Оды каким-то образом вписалась в него, и Дазай — только после сшедшей на нет одурелости и пары-тройки сигарет — должен будет разобраться в своём новом экзистенциальном потрясении. Мозг беспокоил Чуя. Если раньше Дазай нёс браваду, что ничего он править не будет, то теперь страшно представить, в каких они отношениях здесь. Дазай уже не будет встречаться с Чуей так, как изначально планировал, — это он наконец-то распознал по эластичному бинту, а не гипсу-взрывчатке. Натасканный нюх — или как там это назвать — свербел, что в тайной встрече с Портовой Мафией будет ответ на абсолютно все вопросы. Нехорошее чувство подгавкивало, что такие открытия лучше оставлять гнить в могиле.

***

В западной части парка Минато Мирай на склоне, как и полтора года назад, было посредственно. Историческое значение никак не способствовало его процветанию, да и мало кому нравилось идти в гору по крутой лестнице от улицы Мотомати, когда рядом есть пёстрый и богатый парк Ямасита. Дазай полностью разделял как чувства гуляющих, так и их хрустящие колени, поэтому мостил задницу на каменном выступе и залипал в красные лопасти ветряной мельницы. Как в прошлый раз. Из-за неприглядных характеристик парк был по душе кому-то вроде закладчиков — людей нихрена, а кустов дохрена, — или, как в случае Дазая, являлся местом проведения приватных встреч без лишних глаз, но с лишней вооружённой силой. Состав Детективного Агентства не менялся: с Дазаем, не беря в расчёт директора, всё ещё присутствовал по правую сторону Куникида и прятался за стенами развалин старинного французского консульства Танизаки. Без Одасаку. Как и должно было быть. Портовая Мафия явилась в назначенное время и ни минутой раньше или позже. Шли клином, Мори — центр, по разные стороны — лейтенанты Чёрных Ящеров. Спрыгнув с нагретого камня, Дазай получил формальную шпильку по поводу подаренного боссом плаща и ответил так же, как раньше: — Конечно же, я его сжёг. Фукудзава-сан вступил в диалог, и Дазай рассеял сосредоточенный взгляд по стриженным кустам, плитке под ногами и головам присутствующих. Здесь ровно так же, как в неизменном прошлом: звуки, рассуждения Мори-сана на тему предательства одной из сторон, вставка Дазая о Шеллинге, которого босс вбил в голову в юности, как правописание азбуки, и накал градуса напряжения между ним и Фукудзавой. Но растянутая рука ныла, как на несчастье, и Дазай продолжал прокручивать вместе с запястьем каждый фрагмент сцены. Вот Фукудзава слепит светом клинка из ножен и в мгновения ока ломает и выбивает из строя пистолеты Тачихары и приближает острие к горлу Мори. Вот Куникида на периферии, принимающий боевую стойку. Вот скальпель, нацеленный на сонную артерию. Вот передышка перед каплей ностальгичного сарказма. Что-то казалось чужим, недостающим, Дазай проклял свою память, потому что сколько бы он не прогонял воспоминания и сопоставления, всё до последнего выглядело органично, но искусственно, как сон, но реальность. Это же чокнуться можно, а он и так будто уже. — Дазай-кун, — позвал однажды Мори-сан, вынося не первую лекцию о выживании. — Чем меньше тебе нравится что-то, тем пристальнее ты должен уделять этому внимание. Работало наставление очень коряво: для Дазая это был удвоенный повод всматриваться в Чую и не видеть ничего вокруг, оперируя тем, насколько невыносимо следить за ним. Удобное прикрытие и глупая спесь, не уберегшая от халтуры время от времени. Но это было раньше, по дури, а сейчас правило вгрызлось в сознание прописной истиной и никогда не давало осечку. Дазай повёл языком по дёснам и перекатился с мыска на пятку. Где-то в этом промежутке уместно было бы вставить полицейскую сирену. Вместо неё слышался стук каблуков. Применение способности Танизаки прекратилось: голограмма Фукудзавы рассеялась в зелёные пиксели. Выровнявшись, заведя руки за спину, Мори равнодушно прошёл к Ящерам и встал вполоборота. До ушей донёсся слабо знакомый смех, но от него у Дазая интуитивно засосало под ложечкой. Его глаза расширились ровно настолько, чтобы это не успело привлечь внимание. Зрачки обалдело тряслись, когда взгляд, как прибитый, смотрел, как из-за голов Ящеров выплывал лёгкими шагами, чтобы стать справа от Мори, погибший Пианист. И руку по иронии прекратило ломать. «Ясно, — плоско хмыкнул Дазай. — Здесь нет Чуи». Уравнение решено, потерянный икс найден, на его месте стоит игрек. Надо же. Пианист на то и Пианист — у него амплуа чёрно-белого мима, опасная улыбка, с которой он встречал Дазая однажды, и зеркальный ему же прагматично-цепкий взгляд, впитывающий окружение, как в бесконечную воронку. Он жив и меньше всего походил на плод воспалённого воображения. — Босс, можно? — коротко кивнув в знак уважения, Пианист дождался разрешения Мори и чёткой дикторской речью огласил: — Мы отказываемся принимать предложение Вооружённого Детективного Агентства. Этой ночью Кью будет вызволять группа Знамя, и, боюсь, помощь нам будет только лишней. Дазая это, очевидно, должно было задеть, ткнуть носом в громко замолчанное «помощь перебежчика», читающееся в пристальном взгляде. Но всё, что он ощущал от вида Пианиста перед собой, — разочарование. Снова обычное и неказистое разочарование. Словно ему принесли переслаженый кофе или он посмотрел тягомотный фильм. — Тогда, полагаю, переговоры окончены. Мы остаёмся каждый при своём мнении, — согласился Фукудзава, пряча руки в рукава. — Верно. Но кто знает, вдруг, случится чудо, о котором судачил ваш Тигр, — с обманчивым благодушием добавил Мори и окончательно попрощался: — Всего доброго. Множественный топот ног в разные стороны забавно звучал своей необременённой абсурдностью. Ну, потому что для Дазая эти переговоры — настоящая пантомима и сплошные голограммы. — А, и Дазай, я всё ещё жду тебя в Исполнительном комитете. Твоё место по-прежнему свободно. Мори говорил это полтора года назад. У Дазая в тот момент ничего внутри не колыхнулось. Поменялось ли что-то сейчас? Тоже нет. Разве только сам ответ: — Боюсь, там никогда не будет человека, который по-настоящему ждёт меня. Расставшись на ноте ля или си бемоль — пусть Пианист решает, — обе организации покинули парк с разных сторон. Дазай улизнул вбок ещё до того, как Куникида спохватился бы и спросил его о чём-нибудь. Его маршрут предполагал снова подъём в гору, снова ступеньки и снова взгляд с холма. В частном коттеджном комплексе, куда отправился Дазай, стоял дом: белый, без вставок дорогого травертина, с полосками жалюзи на окнах вместо сизой дымки гардин, с широкими двумя клумбами отцветающих гортензий при калитке. У двери в дом тёмный бордовый цвет. Рядом была припаркована синяя тойота, приличная, но не баснословно дорогая. Дазай стоял в тени дерева у соседнего коттеджа и безразлично моргал. Со стороны он походил на тёмного призрака: чёрная пустота в глазах и тень под напряжёнными скулами. Дазаю всё предельно ясно, для него загадка, чем он заслужил и милость, и проклятье в одном себе. Дальше коттеджных рядов, если проехать несколько остановок на метро и повернуть пешком пару проулков, можно найти по точно таким же координатам курса кирпичную малоэтажку, в которой жил или живёт Сакуноске Ода. Опустив глаза на блестяшку компаса, Дазай видел: стрелка всё ещё по-правильному барахталась, но тянуло его совсем не к этому коттеджу без травертина. Дазай присел прямиком на асфальт около дерева. Скрестил ноги, достал новокупленный стартовый пакет для рака лёгких и закурил. Выдыхал без какой-либо единой эмоции витиеватый дым и смотрел, как его размыливало в воздухе. — Наверное, тут надо сказать «ух ты», — пробормотал Дазай, зажав фильтр зубами. — У меня была шутка про разлом по Сан-Андреасу, — добавил он спустя минуту. Опустил голову, нажал краем ладони на лоб и с серой честностью признался в первую очередь себе: — Я устал. — Ты никогда не пробовал поменять что-нибудь? — лениво поинтересовался Дазай, пиная кончиком шариковой ручки привязанный к руке гелиевый шарик. Неинтересный, зато забавно дёргающийся, если смотреть на него лёжа на диване. — Например? — переспросил Чуя, не отрываясь от работы, ведь кто-то же из них двоих носит рапорты боссу. — Ты о чём? Надеюсь, о том, чтобы наконец-то заняться гигиеной? Реально, попробуй хоть иногда менять ёбаные бинты. Воняешь. — Мысли шире, коротышка. Я имел в виду судьбу. Ты думал когда-нибудь о том, что будет, если поменять какую-то переменную? Например, если убрать хотя бы вот этот шарик. Тогда я не задам тебе вопрос, ведь не приду к этому путём ассоциации, что воздушный шар похож на мандарин, а мандарины можно научиться делать квадратными так же, как арбузы. Понимаешь, о чём я? — Ты конченный, — ёмко фыркнул Чуя, однако ручку отложил и нахмурился, чтобы попытаться понять, в чём здесь, мать её, связь. Дазай усмехнулся и покровительственно разжевал: — Арбузы должны быть круглыми, но мы вмешались в их судьбу, и сейчас есть такие, которые квадратные и с тупыми краями, как тугодумский мозг Чуи. — Эй, слышишь… Но Дазай продолжил: — Так вот я и говорю: что будет, если мы изменим переменную сейчас? Как это скажется на будущем и какой процент, что в последствии оно станет гнуться в руках, как нам надо? Или же кара каждому раздаст по заслугам? Чуя тогда смотрел на Дазая сложным взглядом. Может, пытался утрамбовать в свою мелкую голову всю философскую мудрость, которую постигал Дазай вместо отчётов. Может, Дазай всё же повредил ему пару мозговых клеток, и теперь Чуя наконец-то смог бы стать покорнее и слушать команды. В общем, много всякой ерунды понапридумывалось, пока Чуя созревал с ответом. Дазай к тому времени вошёл в азарт, пиная шар ручкой. К вящему ужасу Дазая, что именно в итоге Чуя ему сказал, он не мог вспомнить, но в тот момент ему это не понравилось. На всю улицу бабахнула выхлопная труба машины, выезжающей из гаража соседнего дома. Дазай проследил, как она аккуратно выехала наружу, поменяла направление колёс и заглохла. Мужчина, вышедший из салона, обеспокоенно окрикнул: — У вас всё в порядке? Вам нужна помощь? Какие-то все вокруг сердечные. Дазаю не поможет ничего, потому что ему суждено утонуть в болоте бесконечной хандры и упущенных возможностей. Под внимательным взглядом мужчины он молча поднялся с асфальта, отряхнулся и, затушив окурок об протектор, сунул его в карман до первой урны. Пора, в прочем, уходить отсюда. — Странный какой… — нахмурился мужчина и вернулся в салон. Дазай пошёл вниз к выходу с территории, параллельно рассуждая, что в общем он получил. Он печально улыбался — получил он целое генитальное «ничего». И это в корне неправильно, потому что ему досталось то, о чём он шептал и молил в полубреду каждого жалкого божка, поэтому втаптывать в ноль нахождение живого Оды он никак не мог. Но Дазай поставил на возвращение слишком много, так что игнорировать вторую, не пустующую чашу весов было трудно. Дазай надеялся на одно, но выиграл другое, и он не чувствовал ни радости, ни безотрадности. Он завис в стадии перезагрузки и не мог переметнуться хоть куда-то, чтобы не касаться скверного. Всё это: выбеливание Чуи после его смерти, чтобы не запоминали предателем, гуманность в решениях, выбор, даже если все действия без иронии, как мёртвому припарка — при перемотке всё это канет в никуда. Но Дазай поступал так, потому что осуждения Одасаку боялся даже в посмертном виде, а в купе со всеобщей похоронной процессией над Чуей можно было попробовать искупить сотый процент вины. От явственной могильной тени над образом Чуи Дазая внутренне передёргивало ещё тогда, в больнице, ему же так не хватило прошлых похорон, ему обязательно нужно было застать ещё одни и задаться вопросом, почему они, но никогда не он. С одной стороны, Дазай конченый трус и не скрывал этого: за послесмертными порывами не последовало бы вопроса зачем, а ему не пришлось бы объясняться и выворачивать неприглядную изнанку, засветив, о, надо же, человеческие уважение и раскаяние. Но отчего-то гадко. Чуи здесь нет, каяться не перед кем, даже если бы Дазай осмелел, и он не знал, существовал ли Чуя вообще в этом мире. То, что Флаги живы, говорило только об одном — четырнадцать лет назад Артюр Рэмбо и Поль Верлен никого не похищали из лаборатории. Ещё позже Поль Верлен не нападал на бильярдный клуб и не устраивал в нём филиал съём-площадки «Пилы». Пианист в Исполкоме, потому что не отдал свою жизнь за Чую. А Чуя… Дазай остановился посреди дороги, поднырнул под плащ и прощупал сквозь рубашку и жилет следы шрама на груди от косы прошлого босса и, прерывисто выдохнув, ожидаемо не нашёл их. …не встречался с Дазаем в пятнадцать. Если сделать репрезентацию, отрезав неважное, то Дазай в несомненном выигрыше: его не сильно пятнает прошлая биография — она переписана, — плечом к плечу восстал и никогда не умирал друг, из-за которого болело и кровило, будущее предугадывалось легче и ловче, а в перспективах есть свобода. Есть необременённость, душевное спокойствие и гладкий штиль. Всё это будет у Дазая, нужно только продолжить следовать по пути и выдохнуть. Вот прямо сейчас, взять и расправить рёбра широким вдохом. Ну. Дазай осоловело моргнул. Притормозил. У входа на территорию коттеджей стоял фургончик лапшичной. У него дребезжали оранжевые фонарики, мерно колыхались брезентовый навес, резиновая загородка-имитация стен и плетёный талисман от духов, пустовали два единственных места на круглых табуретах. Компактно и очень малогабаритно среди неровных пейзажей, окрашенных в лиловый и терракотовый. Дазай рассеянно обернулся, потоптавшись на месте, затем поднял голову к небу и сбито напряг брови. Закат рисовал по облакам причудливые разводы, но, когда Дазай поднимался с асфальта, солнце не собиралось за горизонт. Чувство, будто что-то ускользнуло только что. Он снова посмотрел на мягкий свет из фургончика. Повар, а заодно, скорее всего, и владелец, заметив пристальное внимание с возвышения, отнял голову от заготовок и добродушно помахал Дазаю так, словно они знали друг друга минимум лет сто. Пришлось угловато повторить чужой жест с меньшей амплитудой, чувствуя внутри неясное, ностальгичное тепло. Дазай не помнил, бывал ли он когда-нибудь в таком месте, но вполне мог, если жил в этой вселенной. Он прибавил скорости, спустился и сосредоточенно оббежал взглядом место ещё раз. Невольно удивился чудному названию. — «Кошачья лапшичная»? Правда? — вместо приветствия скептично сказал он, падая на стул. — Наверное, да, если вы умеете читать, — ёмко ответил хозяин, но не звучал оскорблённо, скорее позабавлено. Дазай упёрся локтями в столешницу и немного склонился вперёд. — Окей, тогда «Кошачья лапшичная», — Дазай несильно посмеялся, прочистил горло и более осторожно произнёс: — Не поймите меня неправильно, я пережил аварию пару дней назад, и некоторые фрагменты в памяти не до конца восстановились. Скажите, я бывал здесь? Может, с кем-нибудь? Дазай ждал комедийное: «Вы имеете в виду того рыжего, всё время хмурого, словно круглосуточно смотрел на говно, в кожаной куртке и с уродливой, мелкой, как он сам, шляпой? Нет, не видел такого». Вопреки хорошему сюжету хозяин банально помычал: — М-м-м, нет, не думаю. А что? — Да я… — Дазай опустил взгляд на ладони, повёл ногтем по рельефу дерева столешницы и подумал, что он точно выглядел, как идиот. Поджал губы. — Ничего. Хозяин шинковал морковь, не меняя положения, коротко метнул взгляд в Дазая — сделалось ощущение, что собственное колебание было распознано, — и небрежно пожал плечами, качнувшись влево-вправо. — Если очень хотите, можете пригласить кого-нибудь. Вон, второе место свободно. Дазай развернулся полубоком ко второму табурету и прикусил щеку изнутри. Ему бы правда прочистить голову от всякого, а пить пока не хотелось. Дазай желал проклюнуть ясность в трезвой голове, и ему нужно так много узнать, что всё охватить просто невозможно за один вечер. Снизу сбоку раздался протяжный «мяу», что-то упрямо тёрлось об штаны, что-то пушистое. Дазай посмотрел на источник звука и удивлённо вытянул лицо. Трёхцветный кот мигал большими чёрными глазами и мял лапами мыски туфель с видом крайней занятости и высокой нужды во внимании. Петлял хвостом туда-сюда по пыльной земле, как антенной, и вибрировал «мяу-мяу-м-я-яу». — Танака-сан сегодня очень активный. Не сидится ему на месте, — сказал хозяин, шурша доской, полной нарезанной моркови. — Танака-сан, говорите, — озадаченно пробормотал под нос Дазай и на пробу поманил кота на соседний стул. Трёхцветная туша взгромоздилась на него, сделала оборот вокруг себя и села в популярную позу глазурных статуэток на фестивалях. Тёмные глаза мигали на Дазая тёпло-оранжевым от фонариков. «Мяу». — Кажется, я ему не нравлюсь. Боится, что на суп попрошу его? — отшутился Дазай, но внутренне его не покидало ощущение странности, может, чудаковатости. Не только из-за кота. — Ему не нравится, что здесь всего один гость, — глумливо ответил хозяин, набивающийся на более крупную выручку, поставив перед Дазаем незапланированный глиняный стакан с чаем. — Не надумали ничего ещё? Кот наклонил голову, будто тоже требовал решения. Уф. Дазай как в клетку с мягкими прутьями угодил. В качестве наглядного ответа он достал телефон, сдвинул трубку у нужного контакта и принялся ждать гудков. С той стороны ответили после четвёртого, и само наличие поднятого звонка оказалось чем-то паранормальным, потому что Дазай не помнил, когда в последний раз с другого конца доносился спокойный голос Оды и его низкое: — Алло? Дазай? — Поедим в «Кошачьей лапшичной»? — без лишнего сразу напёр Дазай. Взглянул на брошюру меню и тут же прикусил язык. — Правда, здесь нет карри, только лапша. — Всё в порядке, я уже ел карри на обед: булочки, помнишь? Я всегда придерживаюсь правила… — «Не больше одного карри в день», — вместе с Одой процитировал Дазай, щурясь от пойманной смешинки. — Я помню, хах. В кустах около фургончика стрекотало, напротив Дазая начинали кипеть и шкварчать овощи, жара спадала в плотных сумерках, кот скрутился в бублик, дремал, и коктейль из дивного набора подобных окружений служил алкоголем не меньше, чем настоящая водка. У Дазая от тепла горели щёки. Было удивительно приятно. — Ну так что? Мне скидывать адрес? — потормошил он ещё раз, заметив заминку. Ода на том конце зашуршал бумагами и скрипнул стулом. — Да, давай. Буду ждать. — И я. Ждать человека и верить, что он обязательно придёт на встречу — как же сильно Дазай скучал именно вот по этому чувству. Он нашёл нугообразное удовольствие, глушащее лишние мысли, и растёкся по столешнице в ожидании, мягко перетирая пальцами плюшевое ухо кота. Ода пришёл скоро. К тому времени хозяин лапшичной почти закончил с бульоном. — Давно здесь? — спросил он и смиренно подождал, когда кот встанет, зевнёт, потянется и наконец-то спрыгнет с места. — Нет, — улыбнулся Дазай, проследил за тем, как Ода залип на кота, и иронично подметил: — Скажи, похож на Ми-тян? Ода кивнул, добавил: — Я раньше не замечал, сколько в городе цветных котов. — Может, они все последователи Учителя. — Дазай легко пожал плечами, махнул на меню, предлагая сделать заказ, и снова не оставил без внимания название по центру брошюры. — Говорят, тут и правда бульон из кошек варят, но никто не знает наверняка. Будем пробовать. — Что ж, ладно. Самую острую лапшу и зелёный чай, пожалуйста. — Получив охотный кивок хозяина, Ода облокотился одним локтем на столешницу и открыто заглянул в лицо Дазаю. — Как прошли переговоры? Нехотя Дазай вздохнул и подпёр висок кулаком, уныло выкладывая: — Ну, как сказать, на многое рассчитывать не стоило. Пианист со своей бандой сегодня в поте лица будут нянчить Кью. Ода благодарно принял стакан чая и резонно подтвердил: — Это логично. Они всегда были отличной спецгруппой. Но я так до конца не понял, в чём твой план. — Мой план? — Ода согласно боднул. Хозяин лапшичной поставил перед ними две пышущие ароматным паром тарелки, и пришлось сесть ровно. Щёлкнув палочками, Дазай начал прощупывать не только лапшу и варёное мясо, но и почву, по которой должен ступать. — Он простой. Для начала хватит того, что Пианист с компанией засветят перед Гильдией свои умения. Дазай пытался об этом думать: к чему были старания встретиться с Портовой Мафией, когда у неё и так хватало сил без Чуи. Он пришёл к нескольким выводам, среди них — Дазай знакомил Агентство с Портом, чтобы они были готовы к сюрпризам. Чтобы Агентство не могли застать врасплох не только Ящеры, но ещё такие люди, как Айсмэн и Пианист. Если положить Флагов на будущие события, то они должны схлестнуться с Агентством из-за вируса «Каннибализма» Пушкина. Агентство должно вытянуть время до момента, когда Ацуши и Акутагава его выманят, а это значило, что Флагов нужно изучить вдоль и поперёк. — Они сделают это не только перед Гильдией, — проницательно отметил Ода, мотая палочками спираль на ложку, закинул на горку кусок редьки. — Танизаки-кун очень боялся опоздать на место, поэтому я отпустил его и сам закончил работу. Дазай прав: он строил подготовку к Каннибализму и натягивал страховочную сетку над Агентством. — Это ты так набиваешься на компенсацию? — отшутился он и ухнул от неожиданно уверенного тона: — Да, я не против. Можешь, например, оплатить ужин. Ты, я же надеюсь, с кошельком? — Не-а. Дазай упивался этим вечером. Сытный, острый бульон спускался по пищеводу вместе с теплом от голоса Одасаку, его размеренно-обычной манеры рассказывать о деталях, как о чём-то одновременно несущественном и абсолютно важном, наполняющем картину насыщенными красками. Танака-сан ходил по стойке туда-сюда, заинтересованно присаживался напротив повара, продолжающего свои заготовки и изредка тоже включающегося в разговор. К удивлению, его комментарии не были лишними, а наоборот прибавляли свою специю. Ветер прогретого воздуха обдувал затылок мягко и бестревожно, чаинка в стакане Одасаку плавала вертикально до самого конца. И Дазай никогда не был слишком суеверным, предпочитая называться скорее агностиком, но такая мелочь всё равно прибавила несколько баллов к остановке. Позже обманным манёвром Дазай вписал в счёт, оплачиваемый Одой, миндальный тофу и с нарочито подчёркнутым удовольствием задерживал ложку во рту. Танака-сан переместился на колени и спрятал морду под край плаща Дазая. Одасаку поддел, что теперь тот обязан приходить сюда ради этого кота. — Я не против. Он не воняет псиной и не пускает слюни, сплошной плюшевый плюс, — поддакнул Дазай, массируя кота за ухом. — Я думаю, что заведу кота или собаку, без разницы. Меня давно об этом просят. Дазай хотел спросить, кто, но Одасаку мыкнул в стакан, вспомнив о чём-то, и, убрав посуду, произнёс: — Сколько у Гильдии всего одарённых? Если только те двое создали столько проблем, то сколько ещё Фицджеральд привёз в город? — Ну, Акутагаве и Мотоджиро удалось вывести из строя двоих ещё до того, как Порт натравил на нас Гильдию, а Ацуши-кун состроил глазки обладательнице внепространственной комнаты, так что, думаю, осталось человека три. — Акутагава? Это кто-то из новеньких в Мафии? — Что? Ты о чём? Ода что-то сказал, но уши заглушил звон. Дазая ошпарило осознание: среди голов Ящеров не было Гин. Был весь чёртов батальон и Пианист, а Акутагава Гин отсутствовала. Вот он, грёбанный недостающий фрагмент, который так сильно цеплял глаз пустотой. Атмосфера перестала казаться умиротворяющей. Кот, чью шерсть Дазай крепко стиснул, резко взъерошился и соскочил с колен, перед этим выпустив когти и вонзив их в брюки. Он слетел кубарем, лапами цепляясь за что попадётся. Из-за таких кульбитов складки кармана плаща растянулись шире, и из них со всем смачным звоном грохнулся об землю компас. Испуг пробрал по затылку колючими, звенящими иглами. Дазай как можно быстрее сверзился со стула, схватил компас, загнав под ногти мелкий дорожный мусор, и резко выпрямился струной. Сердце ненормально билось под языком. Стало тихо, даже в кустах не звенело. Кажется, всё длилось не больше минуты. Одасаку позади откашлялся и аккуратно выглянул из-за плеча. — Что там такое? — Заметив артефакт, он издал яркое, по сравнению с остальными эмоциями, «о» и заинтригованно проговорил: — Ого, не знал, что ты начал коллекционировать антиквариат. Дазай нет. Но компас был цел и без трещин, хотя что дала встряска механизму внутри, чёрт знает. Лучше переложить его во внутренний карман на заклёпках. — Да, мне его оставили на время, — сообразил он, возвращаясь на место, догнав, что сконфуженная пауза затянулась. — Будет очень неловко, если с ним что-то случится. — Ты точно ещё не отошёл после аварии, — утвердительно изрёк Одасаку, и Дазай опешил. — Давай-ка ты перестанешь пугать всех вокруг своими выходками. Ты себя видел? Дазай прислушался к себе и спроецировал, что душа — если таковая в наличии — отсоединяется и смотрит на его помотанное тело со стороны. Возможно, видок у него и правда недостойный даже Золотой Малины. — Сегодня раз шесть в окнах машин и раза три в туалете, пока мыл руки, — без колебаний отчеканил Дазай. Ода осуждающе нахмурился, затем, видимо, понял, что баран в голове Дазая распёр рогами всю кору мозга, и устало вздохнул, потирая лоб. — Ладно, дело твоё. Все дела, в принципе, твои. Но сделай одолжение: предупреждай о следующих планах, в которых у тебя будет контузия. Дазай почувствовал, как неясный стыд сжал желудок, и сделалось отчего-то невыносимо паршиво, словно он подвёл в чём-то. Опять. Сглотнув кислоту на языке, он просипел: — Я… постараюсь.

***

Дазай жил в комнате в четыре с половиной татами. Это оптимальный размер для кого-то, кому с высокой колокольни на удобства. Здесь полотенце на самоклеящемся крючке в ванной, неубывающая гора чашек в раковине и одноразовые боксы в мусорном ведре на мизерной кухне — лень всё ещё который по счёту фундамент личности Дазая. Здесь стопки новых или с барахолки книг около футона, жестяная банка с накоплениями на кофемашину из большой забавы. Здесь нормально. Дазай вздохнул, зажал в зубах колпачок ручки, вспоминая, где он проснулся этим утром — в своей комнате в четыре с половиной татами. Кажется, ему снилось что-то мутное, как суспензия из воды и муки, и даже чудилось это на зубах до сих пор, хотя, может, это кунжут с булочки из кафе на первом. В любом случае, ассоциация никак не способствовала тому, что сначала Дазай решил, что проснулся после здоровской горячки, в которой были Одасаку и Чуя. Дазай проснулся, заглянул в телефон, увидел три пропущенных от Куникиды, открытое с ночи диалоговое окно с Одасаку и сжал челюсть. Чуи всё ещё не было. Горячки, к слову, тоже. Дазай снова вздохнул. Отхлебнул подостывший кофе и потыкал кончиком ручки, скопившим чернила, в ненужную документацию. Россыпь точек на бумаге складывалась в грязь, которая очень точно громоздилась в голове. Такого бардака он давненько не ощущал. — Что ты всё стонешь, как побитая собака? Куникида, сидевший напротив, критично посмотрел на Дазая поверх очков и стопок с папками и рассмешил — он же его так вообще ни черта не видит, а ещё осудить пытается. Дазай позабавлено прикрыл рот ладонью, чтобы скрыть усмешку. Куникида на это сильнее нахмурился и остро прищурился. — Слышь, работай давай, — в приказном порядке ткнул он и возобновил битьё по клавиатуре ноутбука. Большого запала надирать зад Дазаю у Куникиды пока не набралось. Может, оно к лучшему, хотя Дазай хотел бы, чтобы что-то всколыхнуло ему мозг под новым углом. Печально подперев щеку, он опять заелозил зубами по пластиковому колпачку. Даже потратив два с половиной часа, которые стандартно прогуливал перед Агентством, Дазай не пришёл ни к какой дельной мысли. Он здесь, да, занял место себя из другой реальности и не имел ни малейшего понятия, где эта самая «оригинальная» его версия сейчас. Что, попала в его мир? Тогда он может только пожелать ей удачи, потому что свою реальность Дазай удачно развалил на части. Интересно, какого это попасть в пост-минорную паузу, где отсутствует эдакая утопичность твоего измерения, в котором дорогое до последнего рядом, и есть только беспроглядная тоска? Тому Дазаю хотя бы повезло не встречать Чую. Впрочем, Дазай сомневался, что даже мир, в котором он сейчас, не разнесётся в щепки, потому что здесь не было ключевой фигуры для Ацуши — Акутагавы. Жив он или нет — Дазай без понятия, он до сих пор думал, как узнать, где Чуя. Его же, Чуи, не могло ведь совсем не быть в этой вселенной? Он говорил, что его родители — военный врач и аристократка-самурай, может, им удалось сохранить сына и он сейчас с ними в высоком обществе? В теории у Дазая есть на примете двое, к кому можно обратиться, чтобы достать информацию о врачах Великой войны, и среди этих двоих Мори, разумеется, не было. И пока что Дазай ждал своей очереди в хронологии, где сможет без препятствий в истории заглянуть в палату к Анго и подсесть ему на шею. Вчера Дазай драл изнанку щёк зубами от категоричного «Чуи здесь нет», сегодня он грыз ручку с мыслью «а может, он просто обошёл проклятье этой сучьей жизни и живёт лучшее время, он заслужил». Как же жалко это, наверное, выглядело бы со стороны, залезь кто-то Дазаю в голову. — Мы вернулись! — звонкий голос Наоми бодро отскочил от стен. Дазай повернулся на источник удобного шума: с ними его собственные метания не так громко глушили уши. Фигуру Джуничиро неуклюже косило на одну сторону, на которой висела сестра. Куникида кивнул слипшейся почти воедино парочке и поинтересовался: — Как прошла вылазка портовых? — Нормально, они вызволили Кью и победили Лавкрафта, — сказал Танизаки, выглядящий, как пожухлый лист. Ещё немного — и рухнет прямо здесь в сон бескрайний. — Есть что-то, что не ждёт письменного отчёта? Танизаки задумался, не сдержал зевок, машинально уводя голову в бок, когда Наоми захотела царапнуть по подбородку ногтями. Придержал её макушку от гнева подальше и отказался: — Нет, ничего. В основном они вели себя… — сделал паузу, и Дазай заприметил в глазах Джуничиро ошеломлённая растерянность, — хаотично. Очень хаотично. У Дазая дёрнулись уголки губ. О, он понял, о чём Джуничиро. Куникида принял ответ и отправил восвояси: — Тогда иди отсыпайся, к вечеру жду развёрнутый рапорт. — Пойдём-пойдём, братишка, тебе нужно хороше-е-енечко отдохнуть, — нараспев мурча, Наоми вихляющей походкой утягивала Джуничиро из проёма с коварным оскалом на лице. Надежда, что от семьи Танизаки будет много шума, споро умчалась с этой же самой парочкой неразлучников. Из вредности Дазай скривился и с гадливой ухмылочкой прокомментировал: — Куникида-кун мамочка, цыплятам спатки велит. А как я хочу поспать после ночных дежурств, так сразу лентяй. — Завались и сиди молча. Даже работать не велел, вот так скукота какая. Полностью распластавшись по столу, Дазай из-за баррикад смотрел на Куникиду. Единственная повторяющаяся мысль, которая образовывалась в голове, стоило посмотреть на прямоугольную оправу, тугой узел галстука под идеально стоящим воротником, на заострённые черты строгого лица, — «такой же». Куникида был точно такой же, каким его помнил Дазай и едва имел различие на пару шрамов, которые ещё не успел набить, но обязательно набьёт там, дальше, в будущем. Дазай задался вопросом, кто же теперь самый верный своим принципам и идеалам, но ответ ускользал, как блик на очках Куникиды. Может, о таком и не нужно думать, а лучше увидеть своими глазами, но видеть вновь разбитого до самых кончиков волос Куникиду, не сумевшего даже со своим пресловутым постижением «всех не спасти» справиться с гибелью детей в метро, Дазай не хотел. Ему очень редко удавалась более глубинная часть эмоции «сострадание», а когда она появлялась, становилось гадко, но до пугающего живо. Словно Дазаю очень-очень важно ментальное состояние человека рядом, будто не он регулярно его подрывал. Отвлёкшись от Куникиды, Дазай взглянул на пустое место слева. Одасаку пришёл на работу вовремя и сразу же отправился по мелким делам, поэтому его Дазай не застал. Услышав об этом, в груди поселилась ностальгия, словно на середину рёбер поместили согревающий, антипростудный пластырь. Ода ведь даже здесь без вопросов брался за всё, что попадало ему в руки, даже если это были котята на дереве и даже если маловероятно, что Агентство допустит ещё одну кошачью историю в их офисе. — Я курить, — бросил Дазай, не досидев и полчаса с момента, как ушли Танизаки. Куникида вдогонку удивлённо воскликнул: — С каких пор?! Эй, Дазай! В офисе были только они с Куникидой, директор, Ацуши и бухгалтерия. Ранпо с Йосано получили письмо о встрече, и, если Дазай правильно помнил, это те самые дедуктивные баталии, после которых у Агентства появится ещё больше сведений о Гильдии. И хоть пойдут они туда завтра или послезавтра — Дазай не помнил точно, — Ранпо согласился прошныряться с Йосано по магазинам взамен на сопровождение до места встречи. Поэтому, развалившись на подоконнике в курилке, Дазай с чувством затянулся и блаженно прикрыл глаза, слушая, как царапалось горло от дыма. Ещё, как назло, из-за вчерашней встряски от кота внутренний шов в кармане разошёлся, и теперь Дазай проваливался пальцами в дырку, забыв утром мало-мальски заштопать это. Во внутрь подклада уже угодила зажигалка, поэтому утром Дазай неиронично купил новую из лени искать прошлую, на этот раз в первом попавшемся комбини — к святым праотцам ту болтливую женщину, прости какой-нибудь Ками, Дазай не в лучшей форме. Сознание уморительно хихикнуло, что Дазай уже почти год как в форму не может втиснуться, зато в могильный кофр так и норовит, хоть он мал и жал кости со странно знакомой тянущей болью. Где-то это уже случалось, но Дазай не помнил. Раздался мягкий топот, Дазай подумал, что его желание получить больше шума пошло куда-то далеко на поиски, что вернулось совсем неактуальным. — Дазай-сан? — это был Ацуши. — Я слышал какой-то крик. Дазай закатил глаза и пошипел сигаретой. — Куникида-кун оказался удивлён, что я пробую долговременный способ покончить с жизнью. Ацуши смотрел на сигарету в руке таким взглядом, когда вроде и есть что сказать, но сомнения, а нужно ли, благоразумно сшивали рот. Если умный мальчик, поймёт, что комментировать не стоит. — Я даже не знаю, почему это звучит лучше и хуже одновременно, — всё же пробормотал он скорее для себя. Дазай глядел в окно: мимо шли люди, ветер сорвал с куста некрепкий лист и немного провёз по земле, пышное лето, душистое и влажное, в следующем году оно будет на редкость засушливым. Всплыло воспоминание, что примерно в это время Дазай ходил на могилу к Оде, а там от влажности цвёл мох, а уже в следующем году на могильной плите были мелкие желтоватые проплешины среди зелени. Если бы Дазай оставил всё как есть, то на том кладбище появилась бы ещё одна неприметная могила. За ней точно был бы уход, Коё держала бы клумбу и мох в ежовых рукавицах, и так, что сорняк бы постеснялся проклюнуться. Может, они бы даже однажды столкнулись с Дазаем и обменялись бы не словами, а взглядами, рассказывающими каждый о своём. От Чуи он слышал когда-то очень давно, что на том кладбище у Коё ещё кто-то похоронен, так что при мысли, что они оба ходили бы по двум разным и одной общей дорогах, Дазаю захотелось открыть и так распахнутое окно. Дазай уподобился остальным и поставил крест, ведь так располагало и было проще. Какая низость. Чуя несомненно жив, просто не здесь. Дазай мигом поправился: не здесь — не в Портовой Мафии. Он только лишь живёт в другой части города, а если не этого, так следующего. Да, всё именно так. А ещё у него нет Порчи, кошмаров и рефлекса приставлять нож к горлу того, кто его пробудит малым касанием. Но чего-то Дазай совсем о ванильном размечтался. Отвлечься: посмотреть ещё раз на людей, представить, как хорошо здесь, в более-менее прохладном, кирпичном офисе, затянуться по самые расплавленные рёбра, вспомнить, что сигареты Оды тяжёлые, расслабляющие, а сигареты Чуи — невыносимые, дурманящие, подумать, что ожог языка станет большим подарком всему Агентству, если Дазай прямо сейчас со психа проглотит окурок, потому что хватит столько думать, твою ж мать. — Хочу стать бабочкой. — Зачем? — растерянно спросил Ацуши, данные о нахождении которого рядом благополучно просели под тяжестью других мыслей. Дазай чувствовал его попытку изучить себя, и желал удачи, потому что у самого и того с трудом получалось. — Они жи… — Дазай поражённо сжал зазвеневшую челюсть, осознав, что только что ляпнул. Получилось глухое: — Они жутко красивые. — А, — рот Ацуши понятливо растянулся в тёплой улыбке, и он охотно кивнул. — Да, бабочки очень красивые. Хотя мне больше нравятся стрекозы. Помните, Кенджи обещал в следующем сезоне отвезти всех нас на ферму и рассказать, как ловить насекомых? Если, конечно, выживем, — добавил, стушевался, потирая затылок. — Да… — Ты такой тупой пиздабол. — …Я помню. Дазай помнил и кости тоже помнят. Но вот он смотрел на румяное лицо слегка взъерошенного Ацуши, только-только выбравшегося из-под надзора Гильдии и только-только ставшего на ноги-спички, а впереди его ждало ещё столько событий, столько казусов и открытий, что в голове появилось «а может… я сошёл с ума, может, и нет ничего дальше». И это напугало до чёртиков и холодеющих пальцев. По сюру Дазай обжёг пальцы и, зашипев сквозь зубы, размазал сигарету в пепельнице. Вздохнув, подумал, что Ацуши нужно чем-то нагрузить, чтоб отвял, и шлёпнул по коленям, спрыгнув с подоконника. — Пойду-ка я на свежий воздух, сделаю профилактику от рака лёгких. И обогнул подопечного, который, хлопнул ртом, не сразу подобрав слова, и всё же еле произнёс: — Да что у вас вообще за цель… Дазай и сам не против послушать. Ничего не случится, если он проведёт этот день где-нибудь не здесь. Не сейчас, пока он смотрел на всё вокруг и чувствовал собственную старость. Это в какой-то степени комично: Дазай как бы всегда знал, что не застанет собственную седину и неожиданный радикулит по понятным причинам — если, конечно, что-нибудь не напугает его до преждевременного инфаркта и облысения, — но он вдруг реально стал тем, кто прожил больше, чем все ему знакомые, и откуда-то появилось снисходительное чувство к Куникиде, Ацуши, всем вокруг. Дазай удивительно смотрел не просто на них, а вглядывался в их будущее с несвойственной трогательностью. Он здесь гость, которому просто дали посмотреть на чужой быт, рекомендации к которому Дазай лично написал. Здесь есть Ода, нет всего того мрачного и чёрного, когда Дазай искренне старался жить для будущего и пресловутого «себя хорошего», потому что «он хороший» жил так, что вспомнить можно на анонимном форуме саботажников и даже бан схватить не просто так. В этом мире у Дазая душа залечена не как попало, а с дополнительным геном света, не оставляющего шрамы глубоко отбрасывать тени. В общем, у Дазая есть всё, он счастливчик. Счастливчик, да, он настоящий счастливчик, с золотой ложкой во рту, золотым билетом в шоколадной плитке, с золотом под дёгтем, да, да, да и ещё раз да. Что там ещё есть золотое? Ай, неважно. Он — счастливчик. От беспричинного бессилия хотелось вульгарно нажраться. И чтоб никакого золота. Дазай тормознул посреди дороги. Ему повезло — табачная лавка на Второй улице стояла там же где и Дазай. Ну, то есть на Второй улице. Он, вроде, ушёл гораздо дальше, но пусть. Нравилось оно ему или нет, но уголки рта заготовлено растянулись вверх, лицо приобрело нужное благодушие, а шаг окрылённо прошёл внутрь. Спустя двадцать минут, из которых практически все хозяйка споро заговаривала ему зубы, Дазай вышел с тяжёлой гравированной зажигалкой в кулаке.

***

Дазай никогда не понимал, что Чуя находил в этой картине. По его мнению, Чуя просто выделывался с забавно заумной физиономией, какую корчил, глядя на этот авангардизм, не отличающийся ни от фовизма, ни от остальных матов, которыми орудовали «высокие» ценители. Дазай не был невеждой, но так сложилось, что с Чуей точек соприкосновения не было даже в том, что, казалось, они оба «любили». Нравится скорость? Мне тоже. В смысле это не челлендж «кто быстрее обозлит вражеских снайперов и соберёт все пули в своё тело за секунду»? Нравится кофе? Тогда почему ты не превращаешь его в гликемическую ядерную бомбу? Любишь подолгу в прямом смысле витать в облаках, потому что это делает твой мозг пустым? Я тоже, и нет, я не смотрю на тебя битый час без устали, я думаю, какой ты кошмарно тупой. Серая мрачность гуляла сквозняком в черепной коробке. В галерее летом было прохладно, мохито на входе обязали выбросить, но у Дазая не спроста такой бездонный плащ, поэтому он с несравненным удовольствием сюрпал по донышку остатки сахарно льда, чтобы с пакостным прищуром смотреть на профиль Чуи и видеть, как пульсировало его нижнее веко от раздражения на каждом отвратительном звуке. От реакций приятно до безобразия, хотя… безобразие и должно было дать это самое приятное. — Я сейчас тебе в глотку эту хрень засуну, — сквозь зубы проговорил Чуя, на людях стараясь выдержать лицо. Дазай тут же отнял ото рта пожёванную трубочку и невинно предупредил: — Тише, Чуя, пригни голову, сюда с животными нельзя. — Ха? — Чуя развернулся к нему, а Дазай готов был ставить свои рёбра на побои, что от его силуэта начало бешено нести жаром. Может, Чуя хотел испепелить Дазая не только взглядом. Сделав шаг вбок, Дазай открыл обзор на прозрачную двойную дверь выхода за спиной. Там была куча наклеек, информационные листы и парочка афиш, и глядя, что, как бы Чуя не щурился, увидеть кружочки запрещённого он не мог, Дазай поднёс на уровень лица ладонь и провокационно подёргал пальцами, изображая открывающуюся и закрывающуюся морду пса, волка, кого придумает воображение. Параллельно для доходчивости сложил губы в беззвучном подобии лая. Намекал. Когда до Чуи дошло, в его глазах произошёл микровзрыв галактики, не иначе. Он шумно втянул воздух носом, сжал кулаки и сдержанно, как собака на привязи, кивнул подбородком в сторону. — Просто сделай вид, что мы незнакомы, а. Иди жди информатора вон у той дичи. Вместо того, чтобы походить на бешеную псину, Чуя стал выглядеть ленным и сытым львом, отмахивающимся от надоедливого суриката. Безобразие перестало работать, на нёбе появилась горчинка от остатков лайма. Дазай закатил глаза и утопал выбросить стаканчик в мусорку. Когда он вернулся, Чуя всё ещё стоял и смотрел на картину, которая, казалось, никого больше не привлекала. Дазаю она тоже не зашла: белая масляная подложка, на которой неряшливо раскидывались серые точки от кисточки и больше ничего. Скучно и почти неинтересно. А Чуя смотрел на это всё так, что Дазай всерьёз задумался, как бы он не окосел от наляпистости по белому. Он хотел бы проигнорировать странный взгляд Чуи — потемневший и тоскливый. — Она стрёмная, у тебя нет вкуса, — посчитал важным сказать Дазай, пихнув в плечо, мол, чтоб места дал. Взглянул под углом, попробовал прищурить один, второй глаз, подавил зевок и рискнул искренне спросить: — На что это похоже? Чуя брезгливо отошёл на шаг, как от прокажённого, вымучено вздохнул и выдал: — На ничего. Чуя — загадка с ответами у самого носа. В нём всё понятно, его легко вызвать на желанные эмоции, но иногда происходило это, и Дазай видел перед собой не одногодку, а некто, воссозданного из разрушения по кускам. Нехорошее чувство, в общем. — Нет, серьёзно, что ты тут увидел? — надоедливо повторил он, приближая нос очень близко к лицу Чуи. Тут же получил пятернёй по переносице. — Сказал же: ничего! Дазай намеренно сделал вид, что не понял Чую, и ухватился за его рукав. — А я вот вижу рой комаров! — заносчиво протянул он и незаметно потащил дальше по галерее. Чуя тут же вспыхнул привычными красками и заспорил: — Если это комары, то вон то, — он махнул в сторону огромного пано в красную абстрактную, но, вроде, с каким-то сюжетом крапинку, — твоя ветрянка! И только попробуй тявкнуть, что не похоже! — Похоже. Даже очень, — ответил Дазай воспоминанию, а затем сухо поджал губы. Всё он прекрасно понимал, что Чуя находил в этой картине. Чужое присутствие появилось с лёгкой тенью на плече, закрыв один из стерильных светильников. Стеснив пока ненужные мысли в угол, Дазай расслабленно расправил грудную клетку и с мягким лицом вслушался в спокойный, охрипший от курения тон. — Не скажу, что знаю, чем могу быть полезен, — с ожиданием произнёс Хироцу, тоже смотря в картину перед собой. В прошлом Дазай рассказал именно старику о планах на Гильдию и летающего кита, мягко намекнув о том, что информация-то не особо секретная и босс может как бы между делом узнать о ней, а заодно проговориться какому-нибудь очень пышущему ненавистью к Джинко чёрному плащу. Теперь местонахождение чёрного плаща неизвестно, и его по-хорошему следовало найти. Дазай почти уверен, что уж Акутагаву достать в этом мире будет полегче, чем Чую. — Дошёл слушок, что у вас в рядах подающий надежды тёмный ассасин. Вот, хотел узнать, так ли это, — необременительно поведал Дазай, и услышал скупой хмык в ответ. — Те, кто вам это сказал, должны уже есть собственный отстреленный язык, извините меня за подробности. Нет, у Ящеров никого нет. Дазай не удивлён — он подкрепил свои догадки. Гин среди них нет. — На самом деле, — неспешно завёл тему, — я хотел узнать, остался ли в городе кто-то из Агнцев. Ну, помните, гремела когда-то группировка из пубертатников, грабили оружейные склады Мафии? В действительности Дазаю не нужны все Агнцы. Его интересовала их участь без их «козыря», она ведь должна была настигнуть эту шпану гораздо раньше с таким-то дерьмовым руководством. Дазай прижал язык к нёбу и затеребил двумя пальцами нитки в разодранном кармане, не заметив, как взгляд поплыл смотреть дальше, в никуда, пока Хироцу задумчиво молчал рядом. Серое и белое перед глазами расплывалось в неизящную квашню. — За сейчас не ручаюсь, но в прошлом мы, вроде как, оставили двоих, — наконец, медленно вспомнил старикан и искоса кинул на Дазая вопросительный взгляд. — Это важно? Заготовленная ложь полилась легко и быстро, потому что в ней была также часть правды: — Мы собираемся отправить Ацуши-куна на Моби Дик и подыскиваем ему двойника для отвода глаз. Я как раз вспомнил, что среди той группировки был похожий типаж. Хироцу без лишнего принял эти сведения и повёл плечами, оставив всё как есть. Какое-то время они вместе смотрели на серо-белую ораву комаров, не говоря ни слова. — Что вы на самом деле хотите? Около сердца неприятно сжалось. Дазай ждал этот вопрос, но почему-то в голове он звучал не настолько остро и обличающе. У Дазая был ответ, он подготовил несколько версий в зависимости от поставленной грамматики, а чёртова жалкая душонка впилась в вопрос так, словно прикрывала им уродливую наготу. «Чего ты хочешь на самом деле?» — Что ты здесь видишь? — спросил Дазай, кивнув на картину, около которой, он резко решил, они неприлично долго тёрлись. Хироцу, если и растерялся, то умело не показал этого. Он с усердием всмотрелся в холст перед собой, чтобы сказать прагматичное: — Я не очень люблю подобный жанр. Здесь… пустовато, на мой взгляд. Дазай бы сказал, что пустовато не только здесь, но от этого могло стать вдвое нехорошо. — Хироцу, — обратился он, заинтересовавшись собственной обувью — всяко лучше авангардизма. — Я хочу попросить тебя об одолжении. — Помедлил, собираясь с духом, и тихо добавил: — Это очень важно для меня. — Слушаю. — Мне нужно досье военного врача периода Великой войны. У него должна быть жена из семьи самураев. Это всё, что мне известно. — Хорошо. Перед тем, как разойтись, Дазай предложил: — Давай в следующий раз встретимся в другом павильоне. У натуралистов, например. Авангардные шизофреники нагоняют мигрень.

***

Следующие несколько дней походили на обратный эскалатор: Дазай движется, коленки хрустят, спина ноет, а прогресса никакого. И изломанная призмой реальность ужала стенки. Дазаю казалось, что он спал, больше, чем когда мозг насильно выключался к рассвету, встреченному не на футоне, а на полу у приоткрытого окна и постепенно наполняющейся пепельницы. Язык он так и не набрался духу пропалить. — Пойдёшь сегодня со мной? — спросил после рабочего дня Ода в четверг. Бумажки пересобраны, дела уравновешены, возня домой сопровождала каждый стол в офисе. Дазай, правда, уже был далеко-далеко, то бишь стоял на улице у входа и искал пачку сигарет. Опять провалились в чёртов карман, да сколько можно, честное слово. На предложение Оды Дазай не задал вопрос «куда», он задал вопрос «зачем». Так понятно, что он знает место (на самом деле нет) и не видит мотивации туда идти (на самом деле видит). Одасаку на это пожал плечами и легко ответил: — Если незачем, то не иди. Из груди вырвался полувозмущённый-полувосхищённый смешок. — Нечестно переводить ответственность на меня. Ты предложил — ты и скажи, почему я должен принять предложение, — настоял Дазай, не скрывая потешности в прищуре и переключаясь с сигарет на вещи поинтереснее. Курить пока перехотелось. Поводя губами в стороны, подумав, Ода всё ещё без двойных умыслов качнул головой. — Я просто хочу выпить с тобой. У Дазая не было планов, он даже не думал о том, чем собирался занимать вечернее время. Наверное, ну, ничем? Он на сегодня сделал всё, что мог. Согласиться на предложение Одасаку звучало тем, что априори не имело отрицательного ответа. — Тогда конечно. В конце концов, когда бы ещё Дазай… — Ода-кун! Ну наконец-то! …встретил бы… их. Он моргнул. Затем ещё раз. Ещё. Ещё. Дазай стоял на пороге ресторанчика, впитавшего запах специй для карри в стены вторым узором. Плафоны над стойкой покачивались от лопастей вентилятора под потолком — жужжал мотор. По левую сторон остаточный жар готовки гулял туда-сюда, а впереди непривычно шумный гвалт из кучки подростков, толпившихся у столов. Живой, пышный хозяин ресторанчика помахал Дазаю из-за стойки, как совсем недавно делал повар Кошачьей лапшичной, и жестом загребающей к себе кисти намекнул, собирать ли порцию еды на Дазая тоже. Пряно, тепло и смятенно. Ноги, ватные, придавились к полу. Смазано махнув головой, не определяясь точно, для хозяина это или для самого себя, Дазай хрипло забормотал: — Слушай, а мы как это сюда… — Ткнул большим пальцем на интерьер, обернулся назад, ища вывески магазинов и кафе у входа в Агентство. Это всё было тут всего одно моргание век назад. Точно же. Замолк, смотря, как маякнула сигнализация в машине Оды на пустой парковке. На горизонте пробивались неоновые очертания Космо Клок — далеко. Посреди узкой улицы Агентства невозможно увидеть Космо Клок. Дазай сглотнул густую слюну. — Ты о чём, м? — Ода оглянулся на него, и Дазай тут же замахал руками, беспечно поводя плечами, чтобы стянуть пальто. — А, да нет, я просто чувствую себя бессовестно обманутым, что мы оказались здесь. Кое-кто обещал мне бар. Было во взгляде Оды что-то нехорошее, такое, что обычно встречалось в глазах Чуи, когда он находил Дазая со слабым пульсом на миссиях и от души срывался. Ода, конечно, почки отбивать не будет, но и радости чего-то от сего факта у Дазая в туго скрученном животе не было. — Но ты сам вспомнил, что сегодня пятница, — сказал Ода, а в его голосе удивительным образом не было той же настороженной эмоции, что и во взгляде. Как будто отмахнулся. Хорошо. Вдох. Ода, пятница и дети — какая тут связь? Легко: когда Одасаку понял, что ненормированный график на побегушках в мафии освобождает его в выходной под названием «никогда», взял за правило стараться появляться хотя бы по пятницам. Дазай помнил, он тасовал дела Оды, чтобы тоже в пятницу быстрее слинять. Только вот сегодня четверг, это Дазай тоже хорошо помнил. Пятница будет завтра. Мышцы на лице подводили неестественным спазмом. Во всех местах, где оказывался Дазай, так или иначе, висели календари с красной рамочкой текущего дня. Календарь, который болтался на гвоздике за стойкой готовящего накрыть порцию карри хозяина недалеко от доски с меню, показывал красную рамочку аккурат около пары дней отличительно-салатового цвета — выходных. Всё верно, в данный момент пятница. Внутри что-то дрожало. Неустойчивое ощущение контроля, которое должно было держаться не туго и не вяло, оказалось натянуто тетивой вокруг шеи и давило. Дазай наигранно засмеялся, перебросив пальто на ближайший барный стул. — Я про это и говорю. До сих пор не понимаю, как купился на то, чтобы добровольно увидеть… это. Под «это» Дазай подразумевал банду ниндзя-конспираторов, которые чёрт-те во что вырядились. Как камуфляжная инсталляция. Смутно напомнило о старых гиперфиксациях этих детей. В прошлом они плотно подсели на какого-то Короля чудовищ, косили под него, ища всякие мохнатые шмотки, и однажды короновали Дазая. После выплыло, что его хотели принести в жертву и собирались побрить, поэтому идея сдохнуть от верёвок хоть так переконфигурировала в экстремальный побег: Дазай спёр у них DVD и ещё долго не возвращал, бесстыдно эксплуатируя в офисном кинотеатре, заманивая Чую посреди работы на «плановые» просмотры в переоборудованном чулане около серверной. Но теперь DVD у них, наверное, Дазай так и не украл, и это всё ещё было потому, что порядок хронологии событий безжалостно раскромсан в клочья. — А в честь чего маскарад? — кивнул Одасаку, скинув верхнюю одежду на вешалку у входа. — Это для постановки на следующей неделе! — похвасталась… Сакура, да? У остальных имена, вроде, Ю, Шинджи, Коске и К… Кацуми. Сакура тряхнула одним коротким хвостом волос так, словно за ней развивалась коса в диаметре приснопамятного Космо Клок. — Ага, точно, вы как раз попали на репетицию, — усмехнулся хозяин ресторанчика, по совместительству старший «нянь», поставив карри для Оды и поиграв бровями Дазаю. Тот кисло скривился, не воодушевлённый. — Какое великое счастье, — буркнул он, подперев кулаком щеку. Чужим лёгким движением, как само собой разумеющееся явление, к локтю подкатился обыкновенный стакан для сока, однако в нём плескался медовый виски. Хозяин подмигнул «не кисни», откупив все неожиданные «неудобства» долгожданным спиртным. Дазай придержал желание осушить стакан залпом. Одасаку, кажется, хватило пренебрежения и фривольничества в его жестах и голосе, что он, севший неподалёку, переключился на детей и устало вздохнул: — Как у вас дела? Переглянувшись между собой, Шинджи и Ю — Дазай мысленно подкинул монету, кто есть кто — предстали перед Одой с самыми комично ненатуральными, десневыми улыбками и хором воскликнули: — Отлично! — У-у, кто-то здоровски подрался, — весело фыркнул Дазай в стакан и получил если не угрозу про расчленение и в лес, то хотя бы предупреждение о мелкой пакости в его адрес. — Да как ты…?! — начал один из подростков, и Дазай вытянул указательный палец вперёд, приказывая замолчать. — А, а, а. Меньше в гляделки играйте. У тебя сияет потрясающая решётка из зубов, хотя, конечно, я поверю, что у тебя просто так выпали сразу несколько молочных зубов. — Откуда уверенность? — несгибаемо сложив руки на груди, Шинджи — это же он, да? Боги, Дазай не помнит — отвернулся. — Они могли выпасть когда угодно и ещё не вырасти! Если бы приходил почаще, увидел бы. Но ты нет! Губы расплылись в снисходительной улыбке. Не говорить же подростку, что Дазай знает по меньшей мере около двухсот способов вырвать зуб у пытаемого. Он не отказал себе в порыве отвесить щелбан мальцу и с самым коварным наслаждением ткнул в щёку: — У тебя дёсны припухшие, красные. На вскидку, не больше трёх дней с момента, когда тебе сделали тюрьму для острого языка. За него отгрёб, да? — Всё было совсем не так! — А как на самом деле? — вклинился Ода, прервав трапезу на стакан чая. Лицо Шинджи сбавило злую краску, он начал чесать затылок, а голос приобрёл забавную растерянность. На самом деле да, Шинджи потерял три зуба из-за драки, свалившись в оркестровую яму. И если про яму правда, то фингалы оказались постановочными для спектакля, который их класс будет показывать на благотворительной ярмарке в парке Ямасита. Шинджи просто не рассчитал шаг на репетиции на новой сцене. Дазаю подлили второй стакан, когда немногий виски скоро кончился. На языке оставалась смазанная крошка пропущенных суток и всей неясной картины как таковой. Он пропустил целый день и не помнил, каким образом. При всём огромном желании поддаться — а оно, на минуточку, растекалось, как приятная мышечная боль после массажа, — Дазай не мог отделаться от ощущения, что ему открыто заговаривают зубы. И дело тут вовсе не в приятном выражении лица хозяина ресторанчика — его Дазай не видел лет пять, и только теперь осознал, что у себя в мире не увидел бы его больше никогда, — не в шумных подростках, где самая высокая была пока, очевидно, Сакура и умело пользовалась преимуществом, перехватывая больше взглядов старших. Дело было даже не в Оде, на которого, пока он не видел, Дазай смотрел с нескрываемым поражением и капитуляцией собственной нескончаемой гонки чёрт-те за чем. Дазай понял это не сразу: его голова опустела, когда он услышал душещипательную историю Шинджи и поглумился, что если они не смогли даже этот зубатый косяк театрально скрыть, то ему очень жаль зрителей на спектакле. Потом Оду выпытали на рассказы о делах, которыми он занимался в Агентстве, и он, совершенно буднично и по-обычному загибая пальцы, выдал длинный перечень дел, которые покрывали весь годовой план продуктивности Агентства. Где-то после второго стакана дешёвого виски, какой-то незначительной истории Сакуры и споров Ю, Кацуми, Коске, кто из них ошибается в показаниях какого-то события, Дазай поймал это: полную безмятежность, вовлечённость, то, как расслабленно он растёкся по стойке, и ноль вопросов, что, мать вашу, происходит в этой вселенной. Очевидно, что ничего хорошего для инородного Дазая. В его голове точно происходило что-то, Дазай наугад прикинул фантастичную теорию, что «система» этого мира подгоняет его под рамки и каноны, чтобы не выбивался. Дерьмовенько выходит. Почти фильм ужасов про развитую шизофрению. Дазай отвлёкся на мигнувший телефон, чтобы смахнуть долой сообщение с глаз. Полистал туда-сюда иконки и зашёл в календарь, лишний раз убеждаясь, что сегодня та самая пятница. Когда он почти положил телефон обратно, в затылок укололо со злым упрёком прозрение, что там могли бы быть следы вчерашнего и капли сегодняшнего дней. Вот, об этом он и говорил: что-то замедляло ему мысли, и это, увы, не алкоголь. В телефоне ничего интересного не оказалось. Переписки не раскрывали тайну, а в галерее не прибавилось фотографий. Пусто, в общем. — У тебя завтра выходной? — спросил Одасаку, завесив своей тенью тусклый плафон. Дазай отнял голову от телефона и удивлённо дёрнул бровями: в руках Оды так правильно и обычно зажимался гриф старой гитары, обклеенной стикерами с подачи более мелких версий Шинджи, Кацуми, Коске, Ю и Сакуры. Когда-то хозяин ресторанчика купил её за бесценок, но так и не научился играть, он говорил, что ему очень повезло с Одасаку, раз вещь всё же не простаивала почём зря. Дазай остро почувствовал себя подростком, достав из глубины настолько запылившееся воспоминание. Ему снова восемнадцать, он язвит направо и налево, придерживая эгоцентричную мантию на плечах, и не признаётся даже самому себе, что очень привязчивый. В нём уродливого больше, чем объяснений, от чего так, он не знает людей, хоть утверждает обратное, он смотрит сквозь алгоритмы и интегралы, имеет дефектный модуль эмоций, в котором запрятана уязвлённая одинокость. Волосы вьются меньше, планы на будущее состоят из верёвки и мыла, Дазай храбрится и думает, что Чуя всегда будет, потому что на паршивые мелкие породы правило «терять, что дорого» не распространяется, ведь Дазай делал всё, чтобы доказать, что ни в каком месте он им не дорожил. О, теперь-то конечно, дорожить даже не каменной плитой, а абстрактным отсутствующим — та ещё тленная глупость. Он умничка, что уж, сам виноват в корявом ТЗ своего желания. Заметив за собой заминку, Дазай кашлянул в кулак и отвернулся, налягнув локтями на столешницу. — Кхм, да. Наведаюсь в больницу к Анго, — сипло сориентировался он, с трудом вспомнив вопрос. Одасаку состроил непонимающее лицо и уточнил: — Опять? Дазая всего прошибло током. Да какого хрена вообще? Он там уже был? Да твою мать! — Я всё ещё думаю. Может, завтра решу, — пожал плечами Дазай с ходу. — Хм, — кивнул Ода, вздохнул, тряхнул головой. — Ладно. Позади кто-то противно завыл. — Мы дождёмся или нет, а? — недовольно спросил Коске, игнорирующий стул, как и остальные, размахивая ногами со стола в нетерпении. На шее у каждого подростка в какой-то момент оказались проволочные гирлянды на батарейках. Сейчас Дазай видел, как все они сияли ореолом лампочек и создавали шумный праздник без повода, а он, Дазай, держал даже не на подкорке, а прямо в своих глазах, радужках то, что в этом здании пляшут призраки, смерть видела надрыв каждого и даже сам Дазай без перемотки Чуи был бы кормом дождевых червей. Парад мёртвых мог бы стать неплохой идиомой, приди сюда чёртов Чуя и докажи он, что у Дазая тупая, тоскующая, перпендикулярно летящая вниз крыша. Дазай безумно хотел сказать Оде. «Представляешь, вы все живы и дышите, потому что здесь нет человека, который отдал жизнь за такой шанс для меня. Для подобного человека нужно иметь мужество, а у меня, ну, его, похоже, несильно-то и было, раз я говорю в прошедшем времени. И ты никогда не узнаешь, но он шумный, как три батальона, и упрямый, как баран. Его вкус во всём просто убийственный, а я так и не увидел больше после него никого, кто настолько абсурдно смог бы соединить классическую федору с рокерской курткой. Он дикий и гордый, а рост едва метр с кепкой перетягивает, но я не могу представить, чтобы ещё кто-то так возвышался над человеком. А ведь он та ещё мелкая шляпная вешалка, поверь. Он безжалостен, но его милосердие отвратительно в своей искренности. Его предавали из раза в раз, а он всё равно говорит — то есть говорил, — что не станет таким же говнюком. Понимаешь, да? Он пастушья собака, идущая за выдрессированной командой защищать. Я так сильно не люблю собак. Да ещё таких. Пожалуйста, Одасаку, возьми детям лучше кота. С ним не будет так тяжело, что дышать нечем. Он не будет хуже всех, кого ты знал. А Чуя настоящее воплощение жизни. И ты, должно быть, впервые слышишь это имя, но оно такое приставучее, хоть и под стать Чуе короткое. Так вот да, воплощение жизни — говоря это, я не имею в виду, что он сиял позитивом и рвался вперёд на крыльях добра или что-то в таком духе. Уж он точно нет. Он сиял жаждой, рубцами, кошмарами и верой, что всё это не забирает у него его самого. Он… горел так, что сжигал мне кости. Ты можешь себе представить? Одасаку». «И знаешь, у меня был шанс встретиться с ним заново, с практически чистого листа, но нюанс. И вот ведь ирония, это дерьмовые приоритеты, в которых он снова оказался на втором месте». Чуи по-прежнему не было. Дазай мысленно взмолился, чтобы аккорды на струнах надорвали тонкую мембрану времени и дали кусочек подумать, не получая затем последствий. Ода красиво играл на гитаре, Дазай так и не узнал, в честь чего и где он этому научился, но сейчас ему меньше всего хотелось вновь поднимать этот вопрос. Когда-то у Дазая был пункт пригласить Оду на парное музицирование, составив ему компанию за роялем. Там же был подпункт выбрать какую-нибудь ужасно тошнотную для Чуи мелодию и сыграть её как раз тогда, когда он будет проходить мимо. Ничего из этого не успело осуществиться. Глядя на то, с каким плещущим за края обожанием дети смотрели на Оду и как у самого него в низком, хриплом голосе была вся отдача и ласка, Дазай чувствовал щекотку облегчения и нежной грусти в животе. Ошмётки души бередились по-своему приятной болью, хрупкая сопричастность моменту сжимала сердце. Лучше было бы остаться где-то здесь, нажать на паузу, прикончить виски в пару глотков и покинуть кинотеатр тихих надежд, запомнив последним именно эту мизансцену. «Чего ты хочешь на самом деле?» Дазай хочет помогать людям. Правда: криво, косо, может, местами не отметая своей гадкой черты, но искренне, с желанием. Чтоб чувствовать в груди сытое удовлетворение, чтоб под кожей шла приятно будоражащая дрожь. Чтоб коты на улице доверчиво ластились, доказывая крепче всяких слов, что не колышет их застарелый запах крови и черноты прошлого. Чтоб уметь смотреть в глаза и не искать побег за матовыми стенами мнимости. Он хочет быть хорошим человеком и получать от этого удовольствие. Это то, за чем Дазай гнался последние несколько лет, и то, что успел мастерски похерить. Но, кажется, это не весь ответ, который он может дать.

***

— Вот оно как, — пробормотал Дазай, с нажимом перетирая подушечками пальцев страницу папки в руках. Под брезентовую крышу заходил горячий сквозняк, тень была ещё более обжигающей, чем прямое солнце, бутылка воды на выступе фундамента ветхого дома без преувеличений закипала. В такую погоду Дазай мало того, что с трудом сохранял имидж, теряя плащ и плотный жилет, он терпеть не мог вылазить дальше кондиционера в Агентстве и искренне думал собирать деньги не на кофемашину, а на охлаждение комнаты в общежитии — там совсем невыносимо спать под звук цикад и липкость потной плёнки на теле. Дазаю даже не приходилось находить причины бессонницы в этих условиях. И всё же он стоял именно там, где стоял — под старым навесом непримечательного домишки, в котором жил калека-наркоман около года назад, а теперь никто. И это-то при ажиотажном жилищном вопросе в Сурибачи. Дазай подлез двумя пальцами под влажные бинты на шее и оттянул марлю, снова бегло просмотрел информацию в папке и, не получив удовлетворения или облегчения, швырнул её в железную бочку. Достав из брюк зажигалку, Дазай забросил её дешёвый корпус следом, не забыв чиркнуть по колёсику. В бочке, которая раньше стояла в доме и служила обогревом в холодный сезон, разлился адский котёл, жадно поедающий следы последнего доказательства, что Чуи никогда не существовало в этом мире. У его родителей прекрасная, непыльная биография и они никогда не собирались заводить детей, как указывала лично в своих резюме мать Чуи — законченная карьеристка высшего сословия. Причины? Это уже личное, в кровать к таким людям страшно лезть без иммунитета. Но Дазаю не требовалось более, чтобы окончательно понимать, что всё вокруг изменилось, а он — нет. Он, как в юности, не представляет себе, чтобы промолчать перед Одой о Чуе, о том самом бесячем мальчишке, который до белых вспышек перед глазами не поддавался Дазаю. Огонь удушливо пёк щёки и вынудил сделать пару шагов назад и подхватить тёплую бутылку воды с фундамента. Дазай продолжал смотреть перед собой, всё больше принимая, что вот такой он — потерявший двоих людей, которыми дорожил, нескладный — тут совсем один. Дазай не знал, почему именно сейчас, когда он читал дело родителей Чуи, у него потряхивало руки и кололо в затылке. Чуя, кстати, взглядом в мать пошёл — такой же ураган, скованный в аккуратную рамку радужки. Стыдно, но Дазай не железный — то, что он держал себя в узде и до последнего думал «нет, не так, ещё рано», в итоге обернулось «нет, всё так, уже поздно». Он снова не успел, и, похоже, что, как и в прошлый раз, проиграл с самого начала. Бросать вызов Времени ему нужно запретить на законодательном уровне. Гадость абсурдно протестовала в голове. Дазай отвёл взгляд и сжал челюсть. Он уже проходил это: в больнице и даже на несколько лет раньше, опыт, так сказать, накопил, чтобы суметь вовремя купировать очаг воспаления. Только дышать от этого легче нихрена не становилось. — Здесь душно, — буркнул он в сторону и тут же поправился: — Не от костра и жары, хотя и от них тоже. Всего лишь как стою в огромной давке на Шибуе в Хеллоуин. Неприятно, в общем. Ещё немного больно. А ты оказался прав, когда говорил, что Пианист мог стать первым Флагом в Исполкоме — он стоит рядом с Мори. Ты можешь себе представить? — Дазай коряво смолк и расправил плечи, чтобы торопливо выскочить из-под навеса в охотно обнимающее его пекло. Сбегал? Естественно. «Ты заслужил увидеть их, но не я», — Дазай не в том месте, чтобы озвучивать нечто такое, а ему невероятно сильно хотелось. Оправдываясь, Дазай двигался вниз в яму с прямой целью, потому что в бочке догорали не только сведения о некоем военном враче и его жене, но и о двух «овечках», которых Мафия оставила, как наглядный пример, что будет с выскочками. Один из них мёртв, второй снимал комнату в двухэтажном многоквартирнике, слепленном из картона и песка. К тому моменту, как Дазай добрался до точки, ему чудилось, что давление смогло перенести сердце со всеми клапанами прямиком под кадык — вот так его кровь с трудом качалась в ушах. Солнце било прямиком из центра неба, трущобный муравейник зловонно отбивал охоту приближаться ещё на шаг, но Дазаю не впервой, поэтому он столкнулся с разыскиваемым парнем буквально у двери в его квартиру. Ну, как столкнулся… спотыкнулся правильнее. — Эй, гараж, подъём, — громко позвал Дазай, пиная мыском чужое отрубленное тело. Естественно, живое, вон, под грязной ладонью блистер с продавленными выемками для таблеток, а в углу блестела стеклянная тара из-под газировки. Тело издало протяжный, мучительный стон и приняло попытку перевернуться, но ничего не вышло. Тогда Дазай, цыкнув и грузно вздохнув, вскрыл бутылку воды и с высоты опрокинул на парня кипяток, представляя, как от контакта с не менее распаленной кожей вода начинает шипеть и взмывать облаками пара, как в сауне. Дазай наблюдал желаемую реакцию и невнятное, припухшее спросонья лицо, отлипшее от асфальта, сверкающее наймоднейшим загаром с лозунгом «аэрогриль». Парень обессиленно свалился обратно и простонал: — Воды… — Хватит, напился уже. Вставай, — Дазай пнул его в бок сильнее, и несчастный зло закряхтел, бубня под нос: — Да ты вообще кто, нахер, такой…? Опять от Мацуды пришёл? Так передай ему, чтоб в сраку шёл со своей травкой. С такими условиями он может только пососать. А клоун-то весёлый. Дазай улыбнулся, согласно кивнув. — Я приму к сведению и обязательно расскажу Мацуде о том, какой Масаки-кун предложил компромисс. Вот он обрадуется. — Какого…? — неуклюже встав, худощавый Масаки продемонстрировал, что он не просто пьянь, заснувшая под дверью квартиры, даже не торчок — под полупрозрачной, несвежей, синтетической рубашкой наливались сине-чёрные кровоподтёки. — Кто вы? Масаки оббежал напряжённым взглядом с иголочки одетого Дазая и испуганно икнул, похоже, мысленно себе и ответив. — П-простите, это не то, что вы подумали. Пожалуйста, подождите. И засуетился: угловато примял светлый ёжик волос, нерасторопно отряхнул рубашку, передёрнул плечами, ища лучшую осанку или прикидывая, сколько гематом ему мешают выпрямить спину. Интересно, у него все позвонки вправленные? Глядя на необоснованную спешку парня, у Дазая пессимистично кривился уголок губы. — А что подумал ты? — резонно уточнил он. Очевидно, шестерёнки в голове Масаки прокрутились не в том направление. — Что вы от Курокавы-сан, нет? Однако, хах. Дазай раздосадованно вздохнул и покачал головой. — То Мацуда, то Курокава. Везде мимо. Пообещай никогда не покупать лотерейки, угадывать точно не твой конёк. А меня Дазай Осаму зовут, ну так, к слову. Масаки смотрел на него долго и не мигающе. В какой-то момент Дазай предположил, что он прям так отключился, но потом парень с придыханием то ли кашлянул, то ли усмехнулся и в итоге выдал неверящее и надломанное: — В-вундеркинд Портовой мафии? Проглотив ком неприязни к прозвищу, Дазай как можно проще поправил: — Детектив Вооружённого Детективного Агентства. Ладно, это не проще, но тоже ничего так. — А, да, это тоже, — рассеянно согласился Масаки, не впечатлённый. Дёсны неприятно заныли, всё тело непримиримо порывалось поспорить с чужой вялой реакцией, а потом: к чёрту, люди идиоты, без исключений. Масаки резко спохватился и с ещё большим паникующим видом взвился к двери в квартиру. — Твою мать! — яростно прошептал он, навалившись на спрессованную щепку всем собой. Как ни странно, квартира была не заперта. — Если кто-то сейчас увидит меня с Дазаем Осаму, мне крышка. Нет, нет, нет. Давайте, проходите. Быстро! «Об этом и речь», — мог бы развеселённо сказать Дазай, если бы парень не заволок его за локоть внутрь и не пропихнул быстрее вглубь. Очень оперативно, тут нельзя не согласиться. — Ценю смышлёных наркоманов, — равнодушно прокомментировал Дазай, деловито подогнув обратно примявшийся рукав. Быстро оценив обстановку, он мысленно подметил ни в коем случае не касаться ничего подозрительно липкого, вонючего и малость плесневелого. В общем, всей квартиры целиком. Кухня, утопающая в грязных боксах из-под холестериновой еды, здесь была вместо коридора, поэтому, когда Дазай аккуратно прошёл дальше — и всё-таки зацепил пивные банки, грохотнувшие на весь многоквартирник, — Масаки еле как закрыл дверь, и поманил за собой со спринтерским бесшумным полупрыжком. Его комната была иной — чистой. После общей кухни и захламлённой гостиной комната Масаки обладала только пожелтевшими обоями, вздыбившимися татами, серебрящим овалом зеркала, висящего на ручке традиционного шкафа-стены, футоном и книгами. Аскетичный и не самый предсказуемый набор кого-то из Сурибачи. Дазаю очень быстро стало уныло осматриваться, да и дышать прокуренным душным воздухом тоже счастья не приносило. Убраться бы отсюда побыстрее. Масаки спешно и очень пылко захотел реабилитироваться в его глазах, поэтому начал сбито оправдываться, бродя по комнате. — Да нет же, вы всё не так поняли. Это всё ублюдок Мацуда, он, как узнал, что я на мели, хотел, чтобы я его дерьмошмаль втюхивал кому поприличнее. А он платит пять процентов, если не намахает. Ну вот оно надо, скажите? И это, — Масаки смял блистер и выкинул в мелкий пакет с мусором около футона, — это сосед мне дал обезбол, когда уходил на ночную смену и нашёл меня. Эти ж конченные воспитательную беседу со мной провели. Я вообще не… — Масаки прервался, поймав себя в отражении зеркала. Ошарашенно поднёс пальцы к коже и нажал на неё на пробу, будто за ночь она преобразовалась до рептилии, а не загаром. Дазай мысленно отсчитал пять счётов, после которых Масаки страдальчески взвыл и, подхватив с ручки зеркало, почти влип в него щекой: — Блядь, серьёзно? О-хо-о, меня теперь с такой рожей ни один работодатель не наймёт, ебись оно всё… — икнув опять, Масаки бросил округлённо-волнительный взгляд на Дазая, кашлянул и неловко закончил: — Короче, плохо. Поразительный случай. Дазай сложил руки на груди, собрался было подпереть стену плечом, но потом вспомнил, что делать этого лучше не стоит, и покачнулся. Поразглядывая Дазая на наличие оружия и не найдя его, Масаки деликатным, прорезавшимся голосом спросил: — А вы по какому поводу, простите? Вы ж это, вроде как здесь больше не ходите. Или да? — Ты помнишь своё время в Агнцах? — без лишних вступлений спросил Дазай, а после встретил не впечатляющую гримасу замешательства и тухлой подавленности. — Это было моё детство и моё всё, пока ваши люди не растащили нас по стране, — бесцветно произнёс Масаки, отложив зеркало на футон, неосознанно загородив немногий скарб всем собой. Дазай снисходительно улыбнулся. — Громко обижаешься. У вас не было шансов с тем идиотом во главе, вам нужны были козырь и тактика. Ничем из этого он вас не снабдил. — Вы пришли напомнить мне, как я остался без друзей и семьи? Это такой новый аттракцион у легавых? Я ведь и так стараюсь, как могу! — Ты знаешь что-нибудь об Акутагаве Рюноскэ? Дазая встретила тишина. Только после паузы Масаки наклонил голову к плечу и с сомнением брякнул: — Эм… нет? — Хорошо, — кивнул Дазай. — А если я скажу вспомнить, были ли где-то в трущобах пацан со сверхспособностью и мелкая девчонка у него под боком? Скажем, в то время, когда вашу банду расформировали? Масаки отвёл взгляд и задумчиво нахмурился. Для того, кто так лихо впустил незнакомого человека, да ещё и Дазая, в свой дом, у парня очень быстро взялись под контроль мелькнувшие эмоции, близкие к узнаванию. — Нет, не думаю. Пожав плечами, Дазай здорово крутанулся на пятках и помахал руками. — Ну что ж, в таком случае мне больше нечего спрашивать. Желаю удачи выжить в следующие несколько дней. Что-то позади нешумно упало, подушка, что ли. Масаки в панике окликнул: — Эй, погодите. В-вы о чём? — О, так ты не знаешь? — заговорщицки улыбнувшись, удивился Дазай и как бы по секрету перешёл на деликатную речь: — В вашем райончике одарённый промышляет похищением людей под видом буйной передозы новой синтетикой. Помнишь, что на днях было? Все как озверели, да? Говорят, он заодно с каким-то Акутагавой, и у него есть сообщники среди наркотрафика. Не этим ли Мацуда хотел тебя впрягнуть? Причастен ли он? — Вообще нет. И дело здесь совсем не в этом. — А в чём же? Масаки колебался. Дазай без большого интереса вернулся на позицию и подтолкнул: — Давай же. Ты не удивишь меня своей голливудской мечтой. — Я встретил девушку. И Дазай… сконфужен, но не удивлён. Масаки продолжил: — Это хата Мацуды, он занимается всяким бизнесом и арендой тоже. Я позавчера бросил работу. А у нас тут порядок такой, что ты либо деньги крутишь, либо тебя будут, чтоб жилплощадь не занимал. Он решил, что из меня можно сделать ещё одну ездовую лошадь, а я вообще отсюда уехать хочу и жить по-человечески. Ну, ради неё. — Пошёл против местного барона из-за девушки? — Блядь, такое не объяснить, она не похожа на нас с вами и на всё это, — Масаки обвёл ладонью гнетущий антураж вокруг и рассеянно рассмеялся. — Не то, чтобы до этого я не мечтал выбраться отсюда, хах… просто она живёт заразительно. И я решил дать себе ещё один шанс… Понимаете? — Как… оригинально. Принцесса и нищий, — резюмировал Дазай. Масаки цокнул языком и закатил глаза, с чувством рубанув ребром ладони по воздуху. — Ой, вот только не надо, — ощерился он. — Я хочу семью и жить лучше, это преступление? Не, ну раз Мацуде не зашло, то, видать, преступление. — Я не сказал ни одного отрицательного слова. Мне не интересно тебя судить, я здесь по работе и только. Масаки заново взглянул на Дазая приценяющимся прищуром. Прислушался к звукам снаружи, настороженно поводил глазами из одного угла комнаты в другой и только после этого поманил Дазая ладонью. На том расстоянии, которое Масаки счёл удобоваримым, он шёпотом уточнил: — Обещаете никому не рассказывать? Дазай с невозмутимым лицом флегматично заверил: — Клянусь жизнью матушки Гусыни. Выкладывай. Масаки приблизился почти вплотную, обдавая душком крови и пота, и, сложив губы, как фырчащая лошадь, громким шёпотом выдал: — Его убил Габ. — Облизавшись нервно, набрал в грудь воздуха и принялся бормотать: — Это было, наверное, лет шесть назад, не помню, но Агнцы уже тогда были растасканы. В том месте подростки часто кучковались, поэтому и я там был, идти-то мне некуда. Там… была банда торговцев, да, и пацан, на вид лет тринадцать, может, на самом деле он был старше или младше. Он этих торговцев за что-то хотел убить. Я помню, как у меня челюсть отвисла, когда он из своего рванья сделал какие-то ожившие конусы, которыми всех проткнул. А потом появился этот Габ. Я наблюдал с начала улицы, а этот вышел из угла напротив и хлопал пацану. — Он именно шёл? Ровно? — тут же перебил Дазай. — Хромал страшно, как будто у него ноги задом наперёд, но оно и ясно. Он что-то сказал, а пацан с дикими глазами на него кинулся и, — Масаки сглотнул дурной ком, — он его взорвал. Как пиньяту сраную. Я драпанул оттуда к чёртовой матери, помню ещё перелетал через девчонку мёртвую и до усрачки перепугался, когда случайно нашёл её. — Шокировано зажав рот ладонью, Масаки втянул носом воздух, отнял руку и ещё более смятенно протараторил: — Если вы говорите, что того пацана зовут Акутагава, выходит, они подстроили его смерть ради торговли? Это же сколько они эту схему готовили, монстры? Он же был ещё ребёнком! — Не тебе забивать этим голову. Лучше об Эвридике своей думай. Дазай отошёл и, заново перебрав рассказ, переспросил: — А почему ты так уверенно называешь того человека Габом? — Потому что это точно Габ. — Видя, что эмоции на лице Дазая не изменились, Масаки добавил: — Был мужик, который рассказывал, как выглядит Габ и что он пробирочный, сбежал из какой-то там секретной лаборатории, но калека бескостный. У него от человека только голова, а набита опилками, я думал, что это туфта какая-то, но мужик ещё говорил, что у него силы какие-то есть и после них у тебя ни мозгов, ни хрена нет. И его из-за этого здесь не жаловали, потому что он ничего делать не умел, жопу ему подтирать надо, а сама эта схема, что тебе мозги промоют, никому нахер не сдалась. — И где же он тогда обитал? — Под Токийским заливом, в заброшенном метро. Там ещё нарики всякие тусовались, которые тут не могли выжить. — А давно он отшельник? — Я не знаю, мужик не рассказывал, но как лично я понял, Габ появился здесь, когда война закончилась. И сразу же уполз в катакомбы. — Помолчав с минуту Масаки вспомнил: — Кстати, потом мужик куда-то пропал, и я не удивлюсь, если его, как свидетеля, убили. После того случая с пацаном я про Габа тоже вообще ничего не слышал. Про него теперь без шуток только три калеки знают. — Кто ещё кроме тебя слышал истории про Габа от этого мужчины? Масаки надул губы, но быстро покачал головой. — Без понятия. Он пьяный всегда был, болтал с каждым встречным, словно со знакомым. Могу сказать только, что его почти никто не слушал, просто выпивку или сигареты воровали, иногда травку. Выслушав до конца, Дазай кивнул и двинулся к выходу. — Премного благодарен за ценнейшую информацию, Масаки-кун. Не болей. — Эй-эй! Вы точно уверены, что никто меня не порешает после того, как вы уйдёте? Не останавливаясь, Дазай пожал плечами. — Если бы я сказал, что точно уверен, значит, ты уже труп. Ни в чём нельзя быть уверенным, но для тебя можно выразиться, что уж ты угрозы мало представляешь. Если беспокоишься, съезжай из этой халупы побыстрее в своё супружеское гнёздышко. Оставив Масаки позади, Дазай вышел из квартиры в по-прежнему адское жерло вулкана и двинулся к новой локации. Пока картина выстраивалась следующим образом: Акутагава мёртв, Гин, вероятно, тоже, и это тотальное поражение. Ломались все схемы, ломалась структура, сыпалось будущее, в котором Дазай был резво уверен. Теперь оно вновь неизвестно, стабильности нет, простая, кратковременная иллюзия. Если попробовать сопоставить гибель Акутагавы с отсутствием Чуи, то Дазай врезался в стену, которую лихо воздвиг ранее. Чуя был тем, кто стал одним из спусковых крючков к тому, что Дазай захотел подобрать собственную животинку и дать ей смысл. Дазай хотел попробовать дать что-то значимое, потому что ему кошмарно сильно хотелось заткнуть Чуе рот. Тот выдвигал перед ним неспособность к состраданию, умению помогать и главное — нести ответственность. Как бы, Чуя оказался прав, потому что результат с Акутагавой получился не ахти какой. Дальше шёл Габ. И именно что шёл. Почему здесь он мог ходить, а в реальности Дазая прирос к инвалидному креслу? И зачем ему понадобилось убивать Акутагаву? Что если он может ходить вообще в любой вселенной, но в одной из них симулирует? Масаки сказал, что он хромал, а осмотр врачей Отдела показал, что у Габа почти атрофированы конечности. Это самое «почти», оно такую значимую роль играет? Чёрт возьми, Дазаю многое нужно пересобирать заново. Первое: Акутагава умер… два раза. Дазай запнулся на этом моменте и сам себе же ответил, что, конечно, тот раз, когда умер он сам, умер и Акутагава и ровно от способности Габа. Это то, что называется судьбой, да? Неважно, возьмёт его с собой Дазай или нет, Акутагава всё равно падёт серпантином от неизбежной паучьей сетки. И что теперь? Дазай усиленно перебирал варианты развития событий и высчитывал вероятность наиболее выигрышной схемы. Где-то на полпути к новому месту осмотра Дазай подумал: «Даже в такой реальности всё сводится к дурацкой энтропии. Я больше не могу завидовать другому себе — этот мир обречён на разрушение не меньше моего». Он подумал, что здешнему, настоящему, неизвестно, куда девшемуся ему ужасно не повезло не знать Чую. Если убрать Чую, если просто убрать одного человека из жизни — мир уже не тот, что есть. Неужели Дазай ошибся, и за такое нужно бороться? Проблема в том, что он пытался одновременно держать и давать этому исчезнуть. Вот только исчезать без хлорки в полушариях ничего не собиралось, а рука, ловящая в хватку, уже стёрла кожу до мозолей. Такая… чудовищно банальная аллегория его трусости, что тошнота удивительно не хотела идти из отвращения. Даже у избитого Масаки мужества и стремления больше, чем у Дазая. Ему дурно об этом думать, возможно, не лучшее время, возможно, жара. С какой стороны не посмотри, а всё равно пока безрезультатные попытки пропилить мозг изнутри. Дазай ехал в автобусе, когда на стекло упали первые капли дождя. Тело промёрзло оцепенением до костей, пока он смотрел, как окно планомерно покрывалось влагой. Тучи — рыхлые, тёмные; люди, здания — фрагменты, неоформленные резкостью. Голова звенела до рези в глазах. Дазай зажмурился, надавил двумя пальцами на веки и решил, что бессонная ночь обдала последствиями. Сейчас нужно зайти в аптеку и докупить снотворное, потом он вернётся в Агентство и проведёт последний инструктаж для Ацуши перед операцией на Моби Дике. Дазай потратит остаток вечера за книгой и бутылкой сакэ. Он полез в карман за телефоном, бегло взглянул на табло остановок впереди, а затем — вылетел из автобуса сразу же, как тормознулись колёса. Дазаю не в автобус надо — в метро. — Твою ж мать, — процедил он сквозь зубы, несясь мимо прохожих. Сырое тепло парило горящие лёгкие, а рубашка промокала от усиливающегося дождя. Большой медиафасад, показывающий рекламу на чьём-то флагманском магазине, сменял кадры, оставляя в уголке местное время — половина пятого, почти вечер. Меж лопаток с водой липло дурное предчувствие. Через четыре остановки Дазай бы вернулся в Агентство и закончил рабочий день, в котором даже не появлялся ни разу. Он бы подшутил как-то над Ацуши и его параноидальной скрупулёзностью, состыковал бы последнее уточнение для Танизаки, пилотирующего вертолёт, может, если Йосано была бы ещё в офисе, подсел бы к ней в прохладный кабинет и дожидался бы возвращения Одасаку, чтобы вместе с ним пройтись к общежитию. Но Куникида разрывал телефон ещё пару часов назад сообщениями с приевшимися угрозами расчленения, а он, Дазай, всего несколько минут назад распланировал подать голос ближе к вечеру, часам к пяти, или вообще только утром явиться, когда начнётся операция. Под ногами хлюпали лужи, улица, битком набитая разряженными по-карнавальному людьми с разномастными зонтиками, направляла движение в противоположную Дазаю сторону, поэтому он петлял от спицы в глаз, от таби по пальцам, от локтей и кулаков — многозадачно, врезав в подкорку следить за цифрами времени на любых попадающихся табло. Уху удалось схватить обрывочную фразу о ярмарке в Ямасита. Разве она не на следующей неделе? На улице холодало. Дазай добрался до ближайшей станции и окоченевшими пальцами елозил проездной по сканеру — он не работал. Чертыхнувшись, переместился на другой — не работал. Затем ещё один и ещё один — не работает. Писк чужого исправного пропуска дёрнул нерв под глазом — молоденькая девушка без задержек юрко пронеслась через турникет, отряхивая зонтик. Дазай попробовал заново — и, о надо же, сканер противно крякнул, что карта с истёкшим сроком действия. Какое совпадение. Следом в автомате случилась редчайшая ситуация: его тариф закончился. В двух рядом с ним — тоже. Отупело прикипев взглядом в экран, Дазай почти не моргал и очень скоро вызвал тревожно-угловатые поползновения охраны куда-то в сторону. Отмер он резко, с громким голосом прожав кнопки новой операции: — Плевать, возьму только до Башамичи. Да, ему точно нужно именно Башамичи, от этой станции до Агентства восемь минут пешком, ему очень надо именно туда. В руки упал одноразовый билет. Дазай победно прикусил губу и поторопился к эскалатору. На платформе было едва ли меньше людей, чем на улице, большая часть оборачивалась к стороне линии Шибуи и ждала поезд, идущий через Башамичи. Иными словами, Дазаю нужно постараться с первого раза втиснуться в вагон. Но он ведь не спешит, не так ли? — Уважаемые пассажиры, на поезд, прибывающий на станцию Нихон-одори, посадки нет. На станцию Башамичи-эки отправится следующий поезд. Просьба отойти от края платформы за разметку на полу. К чёрту. Желудок мутило, бинты душили и саднили, словно кто-то или что-то стягивало их всё уже и уже в надежде выполнить когда-то навязчивое желание убиться хотя бы так. Дазай запрокинул голову назад, надрывно дышал ртом, сжимал и разжимал кулаки и едва чувствовал, что стоял твёрдо. Люди вокруг давили на воздух, но их словно не было. Словно Дазай по-прежнему один, и он тонул. А тем временем циферблат на станции показывал без одной минуты семь вечера.

***

Комната в четыре с половиной татами внезапно показалась расширенной и помноженной надвое. Конечно, она ничуть не изменилась по сравнению с Дазаем, вихрем ворвавшимся на татами в чавкающей, грязной обуви. С него текло водопадом, бинты оттягивали каждую конечность тяжестью, а кожа сырела до бледного. Найдя плащ нескладной кучей около тумбы только лишь по силуэту и памяти — потому что лампа и выключатель были слишком далеко, чтобы тратить на них урезанное время, — Дазай рухнул на колени и судорожно зарылся пальцами в сухие складки. Под тканью прощупалась утерянная в недрах зажигалка, что-то пошелестело, а затем — вот, оно. — Давай, приятель, покажи, что ты творишь… — сбивчиво пробормотал Дазай, держа в подрагивающих ладонях компас. Стрелка сходила с ума. Её колебало на все триста шестьдесят, и Дазай с трудом смог поймать и прокрутить её, порезав пальцы, чтобы добраться до циферблата вторым слоем. Там тоже было плохо: секундная, минутная, часовая — все стрелки барахтались вразнобой. Вгрызаясь почти заволочённым взглядом в беспрерывный микро-хаос, Дазай неуклюже сел боком и сипло хватал холодными губами воздух. Кажется, он понимает, что происходит — он теряет себя. Он… ему казалось, что он в принципе не имел цвета и формы, и из логичных наблюдений его жизнь точно не весила так, чтобы ощущаться вспоротым без анестезии, опустевшим брюхом, но Дазай оставил что-то от себя в прошлом, и сосущий глубокий голод жаждал этого. Дазай вечный мученик собственной дурости, но сейчас как никогда был близок к её краю. Можно сколько угодно обманываться, но здесь не его чёртов дом. Здесь всё точно такое же, как и у них, но Дазай не может становиться частью этого. Забыть фрагмент своей настоящей жизни, той, которую оставил вместе с частью себя, это ведь о том, как в самом деле отречься и потеряться, а он так хотел найти спокойствие. В этом был смысл. В конце концов, он надеялся, что данные из прошлого помогут сохранить этот мир в целостности, а у него забирают последнее. Это несправедливо. Дазай подполз и подпёр спиной стенку, распрямил плащ и проследовал пальцами по карманам в поисках затерянной зажигалки. Она, скользкая, почти достала до самого низа подклада, и прежде, чем Дазай наконец-то выловил её, он натолкнулся на плотную бумажку. Потянув всё вместе, он меньше всего ожидал, что находка окажется последним гвоздём, загнанным под ногти. Чуя на сделанной Мэри фотографии всё ещё был красив в своей усталой решимости и выбивал дух. Глянец несильно припачкался липкой кровью с пальцев, и его даже можно было не держать — сам приклеился к подушечкам. Что-то отдалённое царапало по мозгам, набивалось на то, чтобы об этом вспомнили. Такое, будто вот-вот поймается, но исчезает у самого носа. Дазай в замешательстве смотрел на Чую. Чуя, Чуя, Чуя… — … Началась странная чертовщина. Меня выкидывало то на поле, то на странный промежуток времени между весной и осенью. — Люди это летом называют обычно. — Умный самый? Я тебе язык сейчас вырву. Дазая пробрало на смех: сначала помалу, на тихий и закрытый, затем отчётливее, громче, а после — накрыло. Плечи бесконтрольно тряслись, истеричные всхлипы сами рвались из горла, спазм то схватывал живот, то отпускал. Глаза заволокло белой мутью, и оставалось гадать, слезные ли каналы прорвало, с волос сорвалась влага или это давление подскочило. Дазай ничего из этого не был в состоянии выбирать. — Ха-ха-ха, я идиот! — Свалившись на бок, он закачался по полу, обняв себя и вжав ногти в плечи. Получалось только кривить губы в ядовитом смехе, сглатывать холодную воду с прилившей к лицу чёлки и считать, сколько всего километром протоптано по бестолковому кругу. Выкашлявшись до хрипоты, Дазай ударился виском об пол, сцепил пальцы под затылком и сжал голову, зажмурившись. — Одасаку… я такой идиот. Дело тут не только в Одасаку, хоть его роль неоспорима, — дело в том, что ради людей в этом мире, своём, любом другом, Дазай умер бы ещё раз. И от него, скажи он подобное вслух, всё прозвучит издёвкой, шуткой, но Дазай не сбегал или трусил с бравадой, просто люди, окружающие его, заслужили, чтобы он никогда не был центром истории и никогда не влиял на их судьбу. И Дазаю противопоказано нуждаться в чём-то помимо кусков неполноценной пустоты, противопоказаны неясные чувства в отношении отношений коллег к нему, их беспокойство, когда он умирал на Стандарт-Айленде, когда слышал их угрозы добить, будучи раненым стрелком Достоевского, когда чувствовал, что они все — вместе. Дазай безумно хотел перестать чувствовать себя одиноко, чтобы люди вокруг смогли нарушить барьер, чтобы он не был один в вакууме, а получалось, что беды сплошь от этого желания. Если есть этот мир, эта развязка, то точно есть другой сюжет, где Дазай становится до безобразия говорливым и окатывающим Чую чаем, откровениями о высоких чувствах, ненасытной страсти к касаниям, сверхтупыми способами выражения себя. В этом сюжете он бы не вышел без травм, но, может, получилось бы отдать корявую исповедь и будь что будет. Может, Чуя был бы настолько ошарашен прямолинейностью и открытостью, что его не хватило бы на конструктивную ругань и он бы дымил-дымил-дымил, а Дазай смотрел бы. На профиль, на блестящий бликом из окна ровный нос, на отражение немого изумления в синих глазах, на взлохмаченную на нервах копну рыжих волос, щекочущих шею без чокера — Дазай убеждён, что сюжет состоится с домашним Чуей. И всё это будет у того в квартире: может, вечером, после работы, когда усталый Чуя будет мечтать о ванне и ужине, а не о мозгоебле, как бы он тут же выразился, попытавшись с порога прихлопнуть Дазаю нос, пах и ноги. У них ничего не прошло бы гладко, потому что за таким в их случае полагается идти в морг и ложиться на секционный стол — блестяще, гладко и прохладно, самое то. А здесь было бы жарко, потели бы ладони, живот лип к спине, не обошлось бы без першения в горле от спешки, с которой Дазай тараторил бы, не давая Чуе слово. А может, сюжет, где нет ни откровений, ни нужды в них, потому что ненависть есть ненависть, а неприязнь не скрывает остро разряженное хотение заполонять чужой мозг одним собой, потому что хотения тоже нет. Между Дазаем и Чуей ничего нет, этот сюжет волен звучать электрогитарой и холодным абсентом. Он… не грустный. Наверное, думал Дазай, один из самых неплохих, дающих меньше созависимости. Но Дазай застрял здесь: в том самом неясном промежутке между весной и осенью, о котором упоминал Чуя. И «система» компаса выметала из головы лишнее, непреклонно направляя на «правильный» курс. Так получилось, что сквозь года правильным ориентиром был и есть Одасаку. Больше всего Дазай боялся увидеть разочарование на его лице, услышать с его беспримесной честностью колющие слова, что Дазай — сам творец своих несчастий, и ему незачем сострадать, но вот откуда взялась эта чёрная тревога? Ничего не заставило бы Одасаку так поступить, но у Дазая получалось думать о людях всё самое худшее и лучшее одновременно, ничем не отличаясь от Мори. Кажется, об этом предупреждала уже Уэллс, когда подготавливала Дазая, — прошлое проглотит быстрее, чем успеешь обернуться вперёд. Дазай взглянул на компас рядом и испытал заправдашнюю слабость, смешанную с придавливающим к полу камнем усталости и почти осязаемым похоронением себя заживо. Перевернувшись на спину, взяв в руки артефакт, он с потускневшим видом бродил глазами вслед за обезумевшими стрелками. Туда-сюда. Чую тоже бросало туда, затем сюда. Туда-сюда. А он тоже пропустил через себя нечто похожее и потому выцвел до неузнаваемости или искренне не помнил? Какую цену заплатил бы он? Хотел бы Дазай знать, каким ненастьем откупиться, чтобы перестало клокотать в горле излишне горько. Туда-сюда. Его шатало туда, затем сюда. Если он сейчас сдастся, то перегорит и светом, и тьмой одновременно, и неясно, какое существо восстанет в его мешке с костями, заменив. Получится самозванец в квадрате. Эврика, твою ж чёртову мать! Стрелки на обоих слоях замерли, как прежде.

***

На плесневелой станции метро граффити неприветливо оглашали: «Пошли нахер, утырки, гондоны, пидара…» — дальше краска кончилась. Дазай проводил взглядом потёки с потолка и коротко сморщил нос — воняло адски блевотно. Придержав запах пальто, он спрыгнул на рельсы и двинулся по туннелю дальше, наводя фонарик под ноги. В тишине мелкий мусор под подошвой хрустел без шанса на бесшумное движение. Но Дазай никого не встретил ни у входа, ни на первой станции — только остатки существования по мелочи в виде использованных шприцов и окурков, пустой тары из-под чего угодно спиртного вплоть до банок аптечного спирта, гниющих тряпок и матрасов, а также бочку для разведения обогрева. На следующей станции была похожая картина: бочка по центру, большая гора промокших, распадающихся матрасов с одного боку и пара совсем далеко на отшибе с другого. Между бочкой и той самой последней парой матрасов в стене зияла огромная дыра. Дазай приблизился к ней почти вплотную и провёл здоровой ладонью по пыльным краями, изучая. Бетона, несомненно, больше, чем земли без примесей, и Дазай, нахмурив брови, поводил языком по кромке зубов, пока отбивал мыском несильный ритм по уложенному плиткой полу платформы. Заглядывать в бочку было фатальной ошибкой — смрад застарелой гари от жира и дерева вгрызся в само сознание через носоглотку. Омерзительно. Дазай как никто знал, каков на деле запашок у горелых трупов — перевидал всякого, как с руки Чуи, так с рук тех, кто хотел оттяпать руки Чуи и падал пред карой гравитации. То, чем извозюкана бочка, ничто иное, как остатки чьих-то тел. — За неимением ничего, я получил даже слишком много информации, — подытожил Дазай и вздрогнул от прокатившегося по коже холодка. Теперь сакэ будет не блажь, а профилактика простуды. Но Дазай не испытывал разочарования, когда думал о вероятности заболеть, ему в кои-то веки понятна целостная составляющая, и всё, что было ранее, несомненно этого стоило.

***

— Представляю, как бы ты сейчас ржал надо мной, — почти бесшумно пробормотал Дазай отражению, искажённо транслирующемуся под лимонно-жёлтым фильтром очков. — Как хорошо, что ты этого не видишь. — Тебе хватило? — из-за ширмы выглянула голова Йосано, и её лицо на этот раз не передёргивали эмоции скептичности. В погоне за контролем дикой реальности Дазай смотрел на Йосано через ярко-жёлтый фильтр стёкол в очках и на слепую проталкивал двумя пальцами пятку обратно в узкую туфлю. — Вату ещё, сенсей. — Ты что, жрёшь её втихаря… — возмутилась Йосано, которая уже давала Дазаю и вату, и пластыри, и перекись обработать мозоли. — Не подавай мне идею, — усмехнулся Дазай, благодарно приняв толстый рулон ваты, и отщипнул от него ещё кусок, чтобы протолкнуть под пятку. — Только попробуй это провернуть, и я буду ставить тебе клизмы вместо промывания. Дазай невольно застыл, переживая дежавю, когда такой же угрожающий голос Йосано пробирался через его стены «не такого» человека. А затем, ровно, как и в прошлый раз, Дазая пробрало на смех, на что Йосано скептично приподняла брови. — Это настолько смешная угроза? Фетиш на клизмы? Смеяться было одновременно отрадно и грустно. Дазай покачал головой и помахал ладонью. — Йосано-сенсей, обижаете. Клизмы — скучный фетиш бархатного возраста. Мне пока рановато подобным увлекаться. — Рада это слышать, — хмыкнула Йосано и вновь осмотрела прикид Дазая по-прежнему непонимающим, но очень пристальным взглядом. Однако вместо ещё одного комментария она лишь едва покачала головой и развернулась обратно к своему столу. Дазай решил, что они исчерпали диалог, а он, в принципе, больше ни в чём не нуждался здесь, поэтому встал с кушетки и направился к выходу. — Эй, стой, — окликнула Йосано у двери. Развернувшись, Дазай удивлённо поймал прилетевшие в него пачку пластырей и пару ликёрных конфет. — Это забывчивым пациентам, — проинформировала она со смешком и покрутила указательным пальцем вокруг фаланг другой кисти, намекая на обтрёпанные жгуты на правой руке Дазая. Дазай закусил щеку, угловато кивнул и карикатурно попятился за дверь. Туфли на два размера меньше скрипели, пока он шёл по коридору. Идти в неудобной обуви, в цветастом галстуке и флисовых брюках, пить матчу без сахара, оставленную на столе, и прятать за чёлкой выведенное маркером «придурок» по центру лба. Дазай выглядел, как клоун, откровенно говоря, но ему до безобразия нравилось чувство намеренного хаоса, который создавал он, а не нечто иное. Прокатывая по нёбу тающую ликёрную приторность, Дазай вовсе вышел из Агентства. Возможно, это было не самым удачным решением — приходить сюда, когда покой нынче был привилегией для кого-то вроде Дазая. До него всё доходит с колоссальной разницей, и его можно назвать самым непроходимым слепцом, однако Дазай… он немного, самую малость счастлив, что оказался здесь. Ещё до того, как зайти к Йосано, у самых дверей в кафе Дазай встретил Одасаку. Всё ещё от одного взгляда на него и понимания, что тепло человеческого тела доступно на уровне «протяни руку», а не на уровне «рой землю и ложись рядом», Дазаю было одновременно страшно и щемяще. Словно на мгновение его подпустили под ширму таинственного купола и дали приблизиться к чему-то сокровенному. Дазаю же так чертовски повезло, идиоту. — Как насчёт допустить мысль, что где-то есть мир, в котором тебе перепала та стычка с Мимик? Один на один, — спросил Дазай, отпустив последнюю, особенно туманящую разум затяжку. — Я бы скучал по тебе, и ты бы даже представить не смог, как. Курящий рядом Ода молчал не так, что становилось тревожно, а наоборот — спокойно и меланхолично. Для Дазая удивительно то, как ощущалось тело в двадцать два года и как резонировал с этим двадцатисемилетний Одасаку. Магическое чувство. В конце концов Ода лаконично изрёк: — К счастью, ты видишь меня ежедневно, если не считать те дни, когда ты куда-то пропадаешь, чтобы откосить от работы. — Именно. Я вижу тебя каждый день. Прекрасно, не правда ли? — Ох… Ответ Оды был как ипостась разрешения, что поступал Дазай правильно и делал ровно то, что хотел, — «помогал». Так выходило, что помощь в самоустранении была юмореской Жизни, не иначе. — Что ж, посмотрим, псина я или всё-таки девять жизней имею, — Дазай стоял напротив высоченного жилого комплекса, когда выуживал из кармана спящий в покое компас. Всё просто, если «придурок» у него на лбу исчезнет, значит, Дазай им не являлся, но если же нет… ох, Дазай конченный тупица. Пальцы в пластырях открыли корпус и откалибровали стрелку компаса так, чтобы её координаты упирались в высотку. Зажав покрепче заводной ключ не столько для уверенных движений, сколько для того, чтобы мышцы позорно не дрожали, Дазай сглотнул. Он мог сотворить нечто похуже и непоправимее со своим экспериментом, пока вся идея держалась лишь на мысли, что дальше «ничего» он не уйдёт. Дазай крутил обороты компаса без счёта: механизм пощёлкивал, иногда стопорился, потом снова, как перетирал орехи или зёрна. В один момент Дазай дёрнул уголком губ, что из него мог бы выйти неплохой бариста, делающий выручку на одних только разговорах и показательном ручном помоле. Воображать подобное отвлекало — не так подкрадывались следом ассоциации, что кости тоже хрустят как-то вот так. Дазаю стоять на солнце плавило всё. Душно, жарко, пёстро и ярко — по спине скатывался пот. Жёлто-лимонные очки будто и не спасали хотя бы видимостью чуть заниженной яркости, наоборот, чем больше Дазай смотрел на компас и моргал, тем больнее становилось держать глаза открытыми. В какой-то период это дошло до того, что, зажмурившись, Дазай шипел сквозь зубы, а потом — прошибающая по всем нервным окончаниям молния. Чертовски убийственный контраст. Широко растирая лицо, Дазай с трудом устоял на ногах и вскинул голову. Мелко-мелко заморгал, брызнув слезами. Он качнул головой в сторону и тут же дёрнул её так, что в шее свело. Было похоже на сон или очень качественную голограмму: Чуя поодаль стоял возле своей холёной машины и смотрел в экран телефона, вращая на пальце ключи. Карамель волос деликатно блестела из-под шляпы, пальто перекинуто через предплечье, оголяя стройную выправку. Серьёзный, собранный, такой… живой. Ещё немного — и Дазай ослепнет. Он сделал шаг вперёд — и тут же, надсадно ахнув, скруглил спину. Жар окатил мурашками с ног до головы и зашумел в ушах, а боль в боку, она напомнила… Дазай в холодной панике зашарил пальцами по жилету и взглянул на себя — нож Чуи торчал именно там, куда он его вонзил перед тем, как убиться от компаса. — Вот дерьмо… — пробормотал Дазай, чувствуя, как ноги всё стремительнее мякли. В это же время Чуя садился в машину, и Дазаю понадобилось ровно полминуты, чтобы окинуть территорию прищуром и найти шлагбаум, через который Чуя обязательно проедет. У Дазая практически никогда не было не травмоопасных способов привлечь внимание. Особенно Чуи. Если он его задавит, то хотя бы заслуженно. Дазай кошмарно устал, и всё же последнее, что он успел сделать: броситься под колёса, теряя сознание в падении. «И будь, что будет».

***

— Ты вернулся, — констатировал с малым удивлением Ода, на что Дазай, застопорившись у входа в офис, непонимающее наклонил голову к плечу и переложил букет маков в руке получше. — Ну да, — брякнул он с неровной усмешкой. — Я вернулся, потому что сегодня опять моя трудовая книжка здесь в заложниках. И завтра вернусь тоже. И так, пока не отдадут её. Ода задумчиво следил с нечитаемой эмоцией, как Дазай располагал цветы на столе. Вернее, эмоция была, но маловыразительная, чтобы дать ей какую-то единую характеристику. — Это хорошо, — произнёс он в итоге, а затем, переведя взгляд на загипсованную руку, подозрительно спросил: — Это же не то, о чём я думаю? — А о чём ты думаешь? — Новый повод ныть. И вызвал у Дазая прилив хохота. — А я-то уже решил, что ты раскрыл мой суперплан. Не пугай так, ладненько? — Я не собирался, так получилось. Что это? — Ода указал на букет. Глаза Дазая при взгляде на маки стали теплее на несколько тонов, походя на густой ликёр. Откинувшись в кресле, он усмехнулся чему-то своему и с удивлением, что даже для него это было в новинку, рассказал: — Кто-то оставил его под моей дверью, я решил, что, может, пора порадовать женскую половину коллектива и задобрить бухгалтерию. Я хочу премию на Рождество! — Сейчас только июль. — Женщинам свойственно помнить мелкие поступки, которые они потом закинут тебе в карму, Одасаку, — заумно прищёлкнув пальцами, веселился Дазай. Опомнившись, он тут же лихо сменил тему: — И кстати, пойдёшь на этой неделе к своим? Сегодня у нас встреча с Портом, и скорее всего, она подтвердится, так что к пятнице в городе тишь да гладь будет, выведешь их куда-нибудь. Ода задумчиво почесал подбородок, выпятил нижнюю губу и после мысленного вывода кивнул. — Да, надо бы. Они заваливают меня сообщениями о том, что, если не приду, они нагрянут посреди рабочего дня и представятся группой захвата. — Ничего. Переживут.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!