Вернутся к фанфику
Глава 14
26 мая 2026, 14:13Тихий писк ИВЛ за стеклом мазал мимо метафорического метронома. Очертания тела под объёмным одеялом были бездейственны и скучные, чтобы влипать в них взглядом порядка четырёх минут. Дазай не без иронии отметил, что больничная чехарда навевала дурноту: все эти медбратья и медсёстры, врачи в разноцветных кроксах с обвесами, спиртовой шлейф за каждым халатом — невольно выедали глаза воспоминаниями о греческой комфортабельности. Ничего плохого сказать о тех сотрудниках Дазай не мог, а вот о приквеле этой эпопеи — ещё как. Но всё лирика, не о том ушли мысли.
Мысли, вообще, штука достаточно забавная: Дазай не мог собрать пирамидку из тех, которые странно подхрипывали на затворках, отказываясь вытягиваться под софиты, зато легко перехватывал всякую мелочь, вроде воспоминаний о вытянутом в ошалелости лице Куникиды, который слушал план Дазая и Ранпо и не мог поверить, что они предлагают взорвать тело какого-то из Потрошителей над Йокогамой.
— Не «какого-то», — важно поправил тогда Ранпо бормотания Куникиды под нос. — А уже готовую болванку, в которой остались только кожа и кости.
В переговорной тогда было мало света, а тот, что имелся, уродовал локальным холодом фигуры, поэтому серые синяки под глазами Куникиды напомнили, почему Дазай так торопился заканчивать эту свистопляску: люди вокруг разгребают именно его дерьмо, потому что именно ему не сиделось на месте ровно и не хватало смелости признать, что иногда убеждение всё просчитывать первым даёт осечку. Забавно, что даже сам Дазай лишился полных воспоминаний, что он там когда-то лажанул в другом времени. И понаблюдав в тот день, как субтитрами наружу вытягивались сомнения и колебания Куникиды о том, насколько морально взрывать тело человека, пусть даже уже мёртвого, пусть даже не имеющего органов, пусть собранного из мусора, Дазай пожал плечами:
— Мы не то, чтобы призываем тебя вступить в клуб мизантропов, Куникида-кун. Скорее предлагаем думать о покойнике, как о троянском коне, которого эта шайка хочет подкинуть в город.
Куникида сосредоточенно поправил очки и выжидающе пригнулся к столу.
— Ты что-то знаешь?
— Это неподтверждённая теория, но мы думаем, что Габ проецирует на каком-то теле свою способность, чтобы раздвоить вирус. Эдакая его мёртвая копия, которая должна перенять часть груза способности на себя, а после — снова вернуть ему всё управление, но не десятками людей, а тысячами. Мы с Йосано прорабатываем предположение, что если Габ сейчас частично парализован, то это может быть как раз из-за его управления другими. Есть вероятность, что от инерции притока ещё большего количества людей Габ просто сдохнет.
— И ты вышел на это чужое тело, потому что…
— Потому что в другом времени Габ начал эту операцию в ноябре. У него к тому моменту было парализовано всё тело. Источник: безвкусный шляпный гриб.
Куникида не смотрел на Дазая сквозь рентген, как делали то же Ранпо или Чуя, имеющие крупицу форы из разных ресурсов. В какой-то период тыняний между Агентством и «информаторской фешн шляпкой», как выразился Ранпо, Дазаю пришло в голову, что у Куникиды такой метод взращивания стыдливости — беспрекословно пропускать через себя всю ту липу, которую может выдумать Дазай с ходу, чтобы не раскрывать, что компасов четыре; что Одасаку был бы причиной очередных порванных идеалов в блокноте, опаздывая на работу по спасению мира, спасая по дороге чью-то дочь, бабушку, тётушку, кошку; что у Дазая потеют ладони от мыслей, что это его последняя проба перемотки, и она должна пройти идеально. И средства не важны, важен результат. Это то, о чём молчал Дазай, и то, что, он надеялся, не шумело громко в его жестах и окольных словах. Поэтому нерентгеновский взгляд Куникиды и его хмурое лицо были хуже, чем средне базовые допытывания: Дазай сомневался абсолютно в каждом своём чёртовом шаге.
Куникида согласился неохотно, несколько раз убедился, что ни один мирный гражданин не падёт насовсем от будущей проказы, и если бы с этой идеей стоял только один Дазай, то Фукудзава, отправившийся в Отдел, был бы всё ещё здесь в ровной шеренге сплошного подозрения вместе с остальными коллегами.
— Он будет недоволен, когда мы потеряем одного из преступников, — произнёс Ранпо, стоило Куникиде скрыться. Дазай растёр висок двумя пальцами и расслабил плечи, поискав в голове неказистый ответ:
— В прошлые разы эта попытка взять всех живыми привела к наличию нас в начальной точке. Работаем по новой схеме: кто уцелел, того и эшафот.
— В прошлые разы, говоришь? Занятно…
Ранпо подметил оговорку таким ровным тоном, что Дазай даже замер на миг, ожидая ещё каких-то обличающих слов, но ничего после он не получил: английская клетка на детективной накидке быстро крутанулась следом за Куникидой, а звук причмокивания леденцом и скрип фантика стали последним аккордом самого сигнал о том, что пазлы Дазай сыпет перед Ранпо, как из дырявых карманов. Разве только сам ещё палкой-указкой пазы деталек не подсказывает.
В его карманах по неприглядному опыту пропадали зажигалки, фотографии, эмоции, поэтому пальцы Дазая то и дело прощупывали подкладку. Просто так. Для профилактики.
— Дазай! — лицо Йосано за стеклом палаты появилось вместе с её пронзительным окликом так внезапно, что Дазай невольно отшатнулся, выдернутый из мыслей. Йосано меньше всего волновала его реакция, поэтому следом она ещё зычней выкрикнула: — Ну чего ты там застрял? Иди ты сюда!
Моргнув один раз, Дазай послушно засеменил к приоткрытой двери. Весь этаж больницы был отцеплен с помощью Особого отдела, охранялся у каждого входа-выхода и ставился на дистанционное наблюдение Катая по камерам. Напротив палаты Габа на другой пластиковой двери висела табличка с маркерным «Токутоми Рока», но пока в этой комнате было пусто, в то время как остальные двери вели в технические помещения и перевязочную. Дазай почти уверовал, что в дверях последней он и окажется, потому что стоило ступить за порог палаты, как ему в лицо со всего размаху прилетело мокрое вафельное полотенце.
— Тише, дорогая, ты так покалечишь невинного человека, — усмехнулся он, отбросив тряпку в раковину у входа.
Йосано ничего ему не ответила, лишь продолжила порывисто шелестеть юбкой по комнате, загребая в ладони все банки-склянки, какие на её усмотрение были бы полезны. Металась от тележки с медикаментами к своему саквояжу и напоминала Дазаю пружинящую статуэтку гавайской танцовщицы на приборной панели. Когда-то Дазай не совсем такую, а более страшненькую подарил Чуе в машину, которую подорвал. Но выглядела Йосано правда расшатанной: рубашка выправлена из-под пояса и только ради приличия застёгнута на две пуговицы посередине, бликуя ажурными лямками лифа. Чёрный вихрь волос хлестал по разгорячённым щекам, когда Йосано круто оборачивалась и прислушивалась с секунду, как дикая кошка, а потом снова скрипела каблуками по плитке и гремела жестянками. На одном чулке от края туфель тянулась длинная стрелка, ползущая с каждым шагом вширь и ввысь.
Почти прыжком приблизившись к Дазаю, Йосано крепко вдавила ему в неподготовленные руки слегка помятые листы бумаги, похожие на заключения анализов, кардиограмму и ещё ворох макулатурного хлама.
— Этот придурок подыхает каждые шесть минут, — тяжело произнесла она, подбирая измочаленную чёлку со лба. Облизала губы, прижала ладонь к щеке и ещё раз оббежала глазами медицинскую шушару, в один момент сделавшись невероятно потерянной. — Я не понимаю, что ему надо. Давай-ка, ты не будешь гнидой и отнесёшь это какому-нибудь амбалу из Отдела там, внизу. Пожалуйста, Дазай, очень прошу. Пожалуйста, — повторила несколько раз настойчиво, с акцентом.
И, хлопнув по плечу на прощание, вытолкала вон из палаты, громыхнув дверью. Дазай только и успел, что обернуться, взглянуть на опустившиеся жалюзи и крикнуть:
— Обувь сними хотя бы! Сама убьёшься скоро! Эй!
Неизвестно, внемлет ли Йосано этому совету, но, по крайней мере, Дазай предупредил.
Суета в палате никак не касалась остальной больницы. Другие этажи работали в штатном режиме, а «амбалы» Особого отдела стояли сначала на выходе к лестницам и в холле ниже, где зона отдыха посетителей и пациентов не жаловалась на отсутствие людей — народу было достаточно.
Дазай был вынужден приехать сюда за тем, чтобы лично курировать Йосано, которая, стоило пыльному смогу осесть, обрывала автоответчик. Габ был способен поддерживаться ИВЛ до момента, как вся операция с Токутоми подошла к развязке, после — его сердце отказывалось запускаться, количества крови просто не хватало для обезвоженного, живущего только за счёт опилок тела. Надо сказать, произошло это чересчур быстро, Дазай предполагал, что одного воскрешения после отката способности хватит, чтобы Габ хотя бы снова вернулся к ИВЛ. Они ошибались и всё ещё не понимали природу этой проказы.
Спускался в холл Дазай с тайной надеждой не заметить среди халатиков, больничный сорочек и «амбалов» шляпную подставку. Но похоже, его теории, надежды и вероятности окончательно утратили гениальную жилу и канули к чёрту в пекло — Чуя, доставивший сюда Дазая без единого слова, всё ещё стоял и ждал.
Ох… У них всё получалось так коряво, что Дазай сбился со счёта, сколько раз он уже переиграл предполагаемые сценарии, делая воздух между ними только гуще. Конечно, вина Чуи тут тоже есть, но вряд ли хоть один здраво мыслящий человек увидел бы проблему в желаниях Чуи знать ответы на свои вопросы.
В голове Дазая всё было просто: ему нужно попасть к Габу как можно быстрее, Чуя — единственный человек в окружении, знающий практически весь айсберг событий. Здесь ничего трудного, пока дело не касалось слепых точек.
Это случилось, когда они оба, оставив Ацуши на попечение Анго, сели в машину, а Дазай начал поднимать в мыслях то, что не придётся Чуе по вкусу больше всего, ведь тут как минимум можно получить по роже за выходку с пыльным туманом. Идея с Моби Диком не покидала Дазая с того дня, как он вернулся из перемотки. Вся эта муторность вокруг способности Токутоми, честно говоря, достала скотски, поэтому разобраться с ним хотелось за один раз и наверняка. Те пару дней перед первым собранием трёх сторон, когда Дазай не видел Чую, он много думал о том, что у них обоих было. Так получалось, что они в равной степени метались в напряжении не облажаться, и это могло поднасрать хуже, чем… да хуже уже некуда — только облажаться. Финально, опционально. Завести речь о Моби Дике на собрании было нетрудно: Чуя уже слышал гипотетическое предложение чуть раньше, теперь — увидел более обширный план, не имея права выказывать личные претензии на глазах у всех организаций. В той летающей рыбной консерве предусматривалось практически всё, кроме процента, что сквозь толщу военных стен Токутоми таки сможет пошатнуть своей способностью если не почву, так плиты. И вот здесь Дазай искал брешь, которая бы не заставляла его фигурировать в центре событий насильно. Дазай должен делать собой лишь видимость страховки и на самом деле носить лишь декоративный эффект.
План «постановки» появился из-за умершего Масаки, который отдал свою жизнь за жизнь Акутагавы. Получалось, что те, кто взаправду должны были умереть, оказались живы в симуляции компаса — Флаги, Масаки, Одасаку, — они были тем звеном, исключив которое, терялся шанс существовать. В общем, если Дазай хотел избежать своей очереди в исповедях с булькающим горлом, ему и всем остальным нужно полностью инвертировать события. Дазай жертвовал собой в прошлый раз? Значит, он не станет держаться второй линии и будет в гуще событий просто потому что. Чуя не мог найти идеальное соотношение гравитации с Токутоми? Значит, Чуя тут, собственно, и не нужен. Акутагава постоянно падал ниц перед способностью Габа? В таком случае стоит исключить его из цепочки и найти альтернативу на расстоянии. Зачем переставлять одни и те же фигуры по полю, когда в коробке лежали другие? У них, на самом деле, столько неопробованных комбинаций.
И пока оно работало: вместо Чуи — Ацуши, вместо Акутагавы — Люси, вместо цельной атаки Потрошителей — раздробленное нападение на «верхушку» паучьей пирамиды. В каком-то смысле Дазай сделал то же самое, что Чуя и Мэри сотворили в Греции — умолчал о деталях и заставил фигуры сплясать нужную партию.
Точно так же, как Чуе нужен был Ацуши-кун ведущим звеном для уничтожения компаса, Дазаю тоже, благодаря данным Мэри, нужна была его тигриная непробиваемость.
— Ты знаешь, что такое землетрясение? — уточнил Дазай с ходу, стоило выйти с собрания четырёх сторон, и сам же быстро продолжил: — Землетрясение вызывается разрядкой напряжения. Тектонические плиты всегда двигаются, плавают там в этой магме, как в мисо-супе, и эта скорость накапливается, чтобы затем высвободиться и отдать всё нам, на поверхность. Это если кратко. А теперь, Ацуши-кун, загадка на время: что нужно, чтобы некто, способный потирать не только руки и дальше по списку распущенности, но ещё и тектонические плиты, не смог сдвинуть их? Время пошло.
Растерявшийся было Ацуши беспомощно приподнял почти прозрачные брови, попытался быстро собраться и оперативно забормотал под нос:
— Его нужно обезоружить, то есть он обязан быть не в среде для своей способности, но он же может применять её почти везде, а значит… нет, не подходит, тогда что если взять… нет, тоже не годится…
— Быстрее, Ацуши-кун, тик-так.
— Можно отцепить… тряпка… блок…
— Тик. Та-а-ак.
— … да-да-да. Да! Точно! Мембрана!
Проголосив на всю улицу, Ацуши затаил дыхание и покосился на расслабленный вид Дазая.
За спиной раздался тихий прыск. Дазай обернулся.
— И где же ты найдёшь эту мембрану, шкет?
Вышедший за ними следом Чуя вальяжно обошёл их фигуры на пути и достал портсигар. Дазай демонстративно закатил глаза и отвернулся.
— С помощью более сильной способности. Вы, например, — с толикой смущения хрипнул Ацуши, забегав глазами.
Чуя на эти слова удивлённо вскинул брови, чиркнул зажигалкой и наклонил голову к плечу.
— То есть… считаешь, я сильнее? Приятно, пацан, далеко по службе пойдёшь. Однако я не сильнее землетрясения, — покачал головой и затянулся.
— Н-нет? — Ацуши искренне опешил и мельком посмотрел на Дазая в поиске ответов, но тот развёл руками и, лениво зевнув, всем видом показал, что такова судьба взросления: искать решения самому.
— Каждый человек обладает процентом гравитации, — продолжил Чуя. — Токутоми это тоже касается, но с поправкой. Оно же как будет: среднее гравитационное поле человека почти не колеблется, максимум он ходит, как слоняра, потому что масса тяжелее, и чтобы его поднять, сначала можно откинуть этот процент, а дальше калибровать.
— А Токутоми? — понятливо переспросил Ацуши и получил следом хриплое и сердитое:
— А этот утырок применяет свою способность и резонирует с ротацией плит и гравитационным давлением на них. Догоняешь? — Ацуши очень сосредоточенно кивнул вкось, усердно теребя подтяжку бридж. Чуя счёл это положительным сигналом. — Он берёт на себя часть гравитации, потому что в этом и прикол землетрясения. Давить, смещать, менять магнит частиц. Мелкие вещи делают охуеть какие большие изменения.
Лицо Ацуши прояснилось.
— Теперь понятно, — решительно кивнул он. — Если вы вместе будете влиять на какой-то предмет, это создаст диссонанс. А мы с вами говорим о целом слое планеты…
— Ага, вот так вот, пацан. Короче, рассчитать это можно только вживую, потому что это всё равно неполная гравитация. Она у него то есть, то нет, это такой геммор, прости господи. Поэтому Моби Дик, — Чуя задумчиво приложил пальцы к подбородку, — м-м-м, неплохая штука. Главное, сделать всё не через жопу.
— Выглядит, словно вы вдоль и поперёк изучили законы физики.
Чуя небрежно отмахнулся и цыкнул под нос.
— Тц, клал я на эти законы. Это опыт, пацан. И удача, что я уже дрался с этим придурком.
Однако уголок рта Дазая тогда невольно дёрнулся: льстило беспримесное внимание Ацуши, очень льстило Чуе. Он всегда любил с мелочью таскаться больше, вон, пусть теперь делится секретами ниндзя. Но вот Чуя как будто бы и не против отточить с Ацуши приёмчик-другой, но Дазай сократил им время ожидания и изменил тренировочный полигон на центр миниатюры апокалипсиса, и теперь за это надо рассчитаться. Наверное, с этого стоило начать Дазаю, сидя на пассажирском в тачке Чуи после Моби Дика.
И он уже было открыл рот, чтобы начать оправдываться:
— Так, ну сначала…
— Масаки всё никак не выходит у меня из головы, — резко произнёс Чуя отстранённым голосом, и Дазай по-глупому хлопнул ртом, каменея. — Ты не тот, кто помнит имя кого-то настолько мелкого, ты Акутагаву, блядь, с четвёртого раза запомнил, а теперь он бесится на каждого, кто ему имя коверкает. Так… что в личности Масаки тебя зацепило, м?
— Я же говорил, он был полезным, — ровно отозвался Дазай, лениво мазнув взглядом по видам за стёклами тачки.
— Как? — Чуя скрипнул перчатками по рулю, не сдвинул профиль ни на миллиметр в сторону Дазая и, ну, на вскидку, он спиливал себе зубы, сжимая урывками челюсть. — Я реально хочу просто понять, лады? Мне эта хрень мозг сверлит. Это я знал Масаки, никто больше не мог, и значит, я же и рассказал о нём что-то. Просто объясни мне, и я пойму.
Дазай бы с радостью, но на языке стало кисло от одного воспоминания того дурманящего жарой дня, зловонного и разочарованного, холодящего внутренности страхом забыть и палящего пощёчинами из сыплющихся на части ожиданий. В мышцах тянуло.
Вместо внятного ответа Дазай измучено упёрся затылком в изголовье, отрешённо гипнотизируя мыльную точку перед глазами. Внутри откровенно раскручивался бардак, и чем больше требовалось говорить начистоту, тем меньше этого запала хватало у Дазая. Не то, чтобы раньше он был кристально честен. Хах. Но это будет так ничтожно, признаваться, что в какой-то момент усталость стреножила ноги и заставила осесть на разворошённое поле из собственных осечек под слоганом «так будет лучше». Ничего у Дазая лучше не получалось, а замалчивать о тёмных деталях становилось только труднее. И не перед Чуей одним — Дазай жил с этой постоянно свербящей заразой уже несколько лет и даже адаптировался к её жужжанию меж лопаток, но в последнее время это нечто стало проталкивать кол всё ближе к лёгким, а это — охеренное дерьмо.
— Масаки знал Габа, — начал и закончил на этом моменте Дазай свою правду, облизав сухие губы. Прикусил нижнюю и медленно вдохнул носом, контролируя тон: — Нам это стало известно по наводке Хироцу-сана, когда я стал шерстить всех трущобных личностей периода, когда объявился бывший босс. У нас же была теория, что Габ тоже должен был маякнуть где-то там в те годы, вот мы и поднимали архивы. Масаки оказался среди тех, кого этот Габ грохнул, вроде, из-за какой-то междуусобной потасовки. Я нашёл его дневник. Думал, их пишут только девочки-подростки и Куникида-кун, но у Масаки такой валялся под половицей. Вот почему я понял, что что-то не так с марионетками Габа. Он имеет лимит людей, которыми может управлять. Ему нужно поддерживать тело в относительной стабильности, высасывая для каждого органа по отдельной личности. Чем больше людей, тем больше его личных ресурсов уходит на то, чтобы ими управлять. То есть понимаешь? Способность Габа искусственно создана, и вероятно, раньше она была лишь пассивным стимулятором существованию его тела, но она мутировала и стала одновременно единственным источником жизни и идеальным воплощением милитаризации. Возможно, именно поэтому Йосано сейчас не может его стабилизировать: у Габа больше нет опоры на других, а его органы, вероятно, уже сгнили в труху за столько лет.
Из всего нагромождённого лепета Дазай сам с трудом пометил, что правдивость относительно догадки про Габа начиналась с момента, когда до него дошло, что та покорёженная, как описывал Масаки, походка не от параллели и симуляции компаса, а от того, сколькими людьми тогда руководил Габ. Это же даже не батальон Чёрных ящеров по численности, логично, что количество тех лет проигрывало количеству нынешней группировки.
А дневник у Масаки с точностью до семидесяти процентов был — среди тех книг на полу. В мелком пакете с мусором, куда полетел блистер, распирались смятые тетрадные листы, и Дазай мог бы подставить к типажу романтика-гопника Масаки потуги к какой-либо лирике на бумаге. Мало ли, как там ему девушка голову вскружила? Дазай вот был из тех, кто режет чужую душу на части и складывает к себе в затёртые карманы.
На неопознанный промежуток времени в салоне стало тихо. Дазай соскользнул взглядом с пейзажа за окном на плечо Чуи, увидел пыльный отпечаток, подумал, что вечером в его стиралке будет много чёрных вещей и некому будет забросить к ним белую рубашку. Чуя прочистил горло.
— Это действительно правда? Я имею в виду про Масаки.
— Ты в праве сам считать, что правда, а что — нет.
Чуя издал раздражённый полустон-полувой и ударил краем ладони по рулю.
— Дазай, я хочу тебе верить. Я не хочу обелять тебя, потому что и без этого в курсе, какой ты пиздабол! Пойми ты, я просто хочу знать, что ни одна твоя недосказанность потом не грохнет нас, как когда… — Чуя осёкся, коротко сморщил нос и скомканно завершил: — В общем, ты понял.
Дазай-то понял, но по шее прошёлся горячий ком к крепко сомкнутой челюсти, а решимости не появилось. Нет, Чуе не следует знать подробности, они для него ничего не решают.
— Я сказал тебе завуалированную правду. Если хочешь однажды услышать полную версию, подожди, пока я не закисну на смертном одре.
Мрачная тень на глазах Чуи не говорила, что он доволен, всё его тело, огороженное и прямое, не говорило, что Чуя доволен, и намекало, что он унимал тягу вывернуть руль к чёртовой матери. В конце концов, что бы там не бурлило под кожей у Чуи, он задавил это и проглотил. На затворках едкая желчь шипела, что Дазай конченная сволочь, и он был примерим с этим.
— Мудак же ты… — тихо шикнул Чуя, немного погодя. — Но если опираться на твои слова… Вся эта пыльная эпидемия, это способ разорвать Габа на части?
— Я считаю, что Токутоми не собирался оставлять Габа в живых. Тот их план с эпидемией в ноябре выглядел, как вычеркнутый из моего любимого пособия способ самоубийства. Жаль, я не могу написать автору выпустить лимитированное издание с этой схемой.
Чуя не обронил никакого комментария после. Шутка, Дазай посчитал, изжила себя, а на нечто новое не было сил. И хуже — ощущение, что всё — этот разговор, планы — можно было сделать по-другому.
В конечном итоге теперь Дазай, стоящий посреди холла, как заблудший пациент, понятия не имел, что делалось в голове Чуи, раз он до сих пор не ушёл из больницы. Зачем вообще заходил сюда?
Эхо поездки в машине высверливало из черепа стружку. Дазай отмахнулся, прекратил в открытую тупить на проходе и подошёл к Чуе, который что-то отпечатывал в телефоне. Завидев тень над собой, Чуя тут же погасил экран и вздёрнул голову.
— Меня вызывают на объект. Я поехал, — резко произнёс он, будто был наготове, что к нему подойдут. Вернее, подойдёт кто-то конкретный. Дазай приподнял брови.
— Я тебя здесь не сажал на цепь, мог бы уже смыться.
Чуя цокнул, закатил глаза и взглянул на Дазая тем намекающим взглядом, что он был ничтожен, как насекомое под подошвой.
— Это не я сейчас припёрся сюда. И что там вообще? — Чуя кивнул на папку.
Ради мимолётного интереса Дазай пробежался глазами по наполнению.
— Кардиограмма этого чахоточного… — И скривился. — Твоя была поприкольнее, по ней можно было гонять муравьиные бега.
— Что с ним? — закономерно спросил Чуя, проигнорировав пустую подколку. Грустно, раньше он хотя бы шикнул.
— Я не знаю, но точно ничего хорошего.
Молчание было дурным, весь их разговор звенел чем-то страшно похожим. Взгляд Чуи прошёлся по трём точкам: панорамное окно за плечом, как некая ответка поведению Дазая в машине, пластиковый стенд с памятками профилактики гриппа и само лицо Дазая, на котором россыпь внимания Чуи задерживалась то в прямом взгляде в глаза, то на разводах пыли на щеках. Чуя хотел уходить: развёрнутый плечами к выходу, буквально кричал, что вот сейчас он сдвинется прочь, но эмоция в его фигуре была какая-то пожёванная и смутная. Знакомая на зеркальном уровне.
— Мы же потом всё обсудим ещё раз, да? — наконец обронил Чуя.
Под языком взорвалось нервное от маслянисто-горького, крепкого дежавю, но Дазай проглотил это, косо растянул губы и согласно кивнул.
— Обсудим вплоть до зефирных сэндвичей. Не передавай приветов Мори-сану — ещё свидимся.
Чуя слабо кивнул, повернул голову в сторону и, завидев какого-то медбрата, маякнул ему рукой. Чуя ушёл споро, поверхностно попрощался с Дазаем, кинув сухое «свистни, как появятся новости», получил какую-то бумажку от медбрата и оставил после себя вязко двигающееся ощущение, что в чём-то Дазай снова промахнулся.
Думать над этим в данный момент не шибко хотелось, поэтому Дазай намеревался отдать документы Отделу и вернуться к Йосано. Её следовало проверить. И как оказалось, проверять было что: когда Дазай задержался в проёме палаты, её по-прежнему очумевшие глаза впились в него с таким испугом, словно с шагом за порог Дазай загонит в стены комнаты туберкулёз, чуму и вишенкой — холеру. Даже неловко захотелось отпрянуть назад, но Йосано и это пресекла и устало подозвала к себе около койки. Крепко стиснула плечо Дазая, стоило поравняться, и ткнулась лбом в рубашку, крупно подрагивая.
— У меня сейчас кишки наизнанку полезут, — откровенно сообщила она.
— Только не на мою рубашку из альпийского льна, пожалуйста. — Дазай придержал её за лопатки и, помедлив, корректно уточнил: — Есть шанс передать это другим медикам?
Всё ещё не отрывая головы, Йосано проехалась лбом по рубашке — «нет». Дазай измаяно вздохнул и возвёл глаза к потолку. Блядство какое-то.
Он, конечно, предполагал, что с воскрешением Габа будут трудности, но чтобы этот таракан сдыхал, даже не выбираясь из предсмертной стадии… что за дерьмо у него внутри?
— Мне, — Йосано нахмурилась и неустойчивым рывком оттолкнулась, чтобы взглянуть Дазаю в лицо, — нечего исцелять. У него внутри неживой мусор, он почти не человек.
Слышать подобное было не по себе. Понимать, что история за телом этого «Габа» стояла насильно исцарапанная, было дурно. Да, Йосано имела в виду принадлежность к подвиду существ на планете, но Дазая всё равно внутренне поразило, как громом. И Йосано отодвинулась вовсе не за тем, что её передышка закончилась, нет, она сняла медицинские перчатки, взяла ладонь Дазая в свою, стиснула, царапнув ногтями, и тихо объяснилась:
— Пара минут без способности, иначе я слечу с катушек.
Губы несильно тронула улыбка, а вялая попытка разрядить воздух почти сразу потерпела поражение:
— Получается, я тоже, своего рода, лекарь?
— И пара минут тишины.
Он хотел посмеяться, но вышло немного ломано и неестественно, поэтому остался стоять неуклюжей радио глушилкой до тех пор, пока Йосано не нужно будет снова откачивать Габа с того света. Когда это случилось, Дазай предусмотрительно вышел в коридор.
В руках и ногах всё ещё кипел мандраж экстренной операции, с волос изредка ссыпалась в глаза пыль, прототип Ацуши-куна, ну, то есть, кошачье существо, гаденько точило когти о рёбра, и в полностью тихом коридоре оставаться наедине с собой и таким фоном Дазаю не понравилось. Куникида-кун на пресс-конференции вместе с директором, Ацуши-кун с Люси и Танизаки, наверное, улетели на том самом притаённом в кустах поодаль от Моби Дика вертолёте, потому что кому-то нужно было вернуться к полицейским и перенять часть нагрузки с Ранпо, опускающего местных правоохранителей уже до той ступени, когда они чисто из принципа высвободили бы всех арестованных Потрошителей. Анго нужно было описать убытки и подсчитать вклад Фицджеральда в стратегию, чтобы выдать ему заключение для пресс-релиза. И Чуя, наверное, будет не меньше выворачиваться перед Мори-саном с отчётом, потому что, ха, Мафия на самом деле мало что знала в этой пыльной операции. Так получилось. Ну, Дазай не считал, что Мори-сан что-то упустил: этот человек всегда знает, что ему нужно, и неважно как и откуда.
План слегка сместился, остаться одному не входило в него. Не было ни одной привлекательной идеи, чем себя занять, пока не станет известно, что с Габом. Удивительно, но этическая норма в отношении Йосано, замаячившая на периферии, отвадила бесстыдные варианты разгильдяйства, вроде каких-нибудь коротких видео с котиками или чересчур драматизированной манги. Дазай мог бы сделать вид, что очень увлечён, но незачем и не для кого.
А меньше, чем через две минуты из палаты раздался громкий рявк:
— Дазай! Сюда!
Что могло случиться, он только догадывался, но Йосано, ох… Её плотно сжатые губы побелели, лицо окончательно захлестнула отчаянная серость, и она держала у груди пейджер так, что вздутые вены от запястий ползли к костяшкам.
— Они не справляются. Токутоми, — просипела она, заломив брови.
Дазай моментально сложил два и два и хмуро сжал кулаки.
Реанимация на два этажа ниже, время, затрачиваемое на спуск, равнялось примерно пяти минутам с небольшими отклонениями, откачка Токутоми и его воскрешение займут около восьми минут, плюс две растратятся на смену комплекта стерильной одежды. В это время Габ будет мёртв минимум минут десять, начиная с данного момента. Значит…
— Я могу спасти только одного.
— Оставайся здесь, — ни секунды не сомневаясь, кивнул Дазай, но Йосано шатало.
— Дазай, я не уверена, что он…
И её тут же перебили:
— Уверен я. Именно потому, что Габ нечеловек, ни один врач не сможет ему помочь. Ты должна остаться здесь.
По тому, как Йосано дёргала подбородком и стойко выламывала спину, было ясно, что всё она прекрасно понимала и без комментариев Дазая. Просто это не так легко, когда труп в этой комнате не имел никакого процента жизни, а человек со всеми не измолотыми годами органами там, на два этажа вниз, имел почти что максимальную выживаемость. В Йосано дробились на кусочки рациональная и доверительная части. Рациональная — оставить нежильца и спуститься к тому, кого ещё можно вернуть к жизни и заставить отвечать по заслугам на суде. Доверительная — послушать Дазая, беспримесно соглашаясь с извращённым приоритетом, даже если это значило, что они могут потерять обоих преступников. Возможно, если Акико всё же бросит Габа, Дазай будет не в состоянии остановить это решение. Оставалось только ждать и слышать тик часов на стене.
В один момент, когда время поджало к точке невозврата, Йосано остановилась посреди комнаты, зачесала пряди у висков и положила ладони на рёбра, горбясь. Протяжно, шумно выдохнула.
— Ладно! — С громким звуком была продавлена истерия по горлу вниз, и Йосано опять повторила: — Ладно. Но я так больше не могу! Эта зараза жрёт его, как термит. Попробуй, не знаю, аннулировать его, как только он начнёт жить. Вдруг, это всё его сраная способность! — в отчаянии всплеснув руками, Йосано затихла.
Дазай прикусил щеку и сощурился, посматривая на истощённое тело Габа. Помолчав, он согласился:
— Нет, это действительно хорошая версия. Может сработать. Давай.
Решительно кивнув, Йосано отписалась о чём-то в пейджере, и устало присела на край койки. Через ещё одну фазу воскрешения Габа на этаж заглянул медперсонал, передал на подносе несколько шприцев, не постеснявшись заранее прихватить папку с какими-то бюрократическими моментиками, и остался в коридоре для подстраховки и мониторинга жизненных показателей.
Часы на стене тикали тихо и точно. Прошло по меньшей мере два часа с момента приезда Дазая сюда и шесть с лишним для Акико.
Встав с противоположных сторон постели Габа, Йосано проинструктировала:
— Как мы знаем, мозг запускает способность не сразу, у тебя будет двенадцать секунд, чтобы активировать обнуление. Продержись, пока я не подключу его к ИВЛ и не введу в кому.
Из уважения к Йосано Дазай предпочёл развернуться спиной к ней и «пациенту». Под дрожащий вздох кардиоприборы издали протяжный писк, а им на смену пришёл звон и золотой отблеск. Было похоже, словно тысячи металлических ключей бились друг о друга, щекотали волосы ветром и мелко-мелко рассыпали по поверхностям кристальные тени. Затылок щекотало.
У края глаза мелькнула золотая бабочка. Но не успела коснуться одежды, растаяв в воздухе.
— Сейчас!
Дазай крутанулся на пятках и схватил Габа за предплечье обеими руками, заливая комнату голубой вспышкой. Чужая жухлая кожа мерзко пылилась под ладонями, оно и раньше восторга не вызывало — лапать кого-то взамен на отсрочку гематом, а сейчас вдвойне усиливалась брезгливая чесотка. И всё же это было нужно не из большой прихоти, поэтому максимально стиснув в последний миг чужие кости, Дазай отпрянул на середину палаты и предоставил Йосано и влетевшему по сигналу страховочному персоналу торопливо подключить Габа к аппаратам. Всё было шумно, масштабно, хаотично со стороны, но, наверное, соображающие спецы увидели бы в этой вакханалии отточенный протокол.
Когда-то давно точно такое же количество людей бегало над телом Чуи, а Дазай стоял в углу и наблюдал до тех пор, пока его тёмный силуэт не был пойман. В той комнате пахло кровью и копотью, пузырились растворы в трубках, присоединяющихся по катетерам к венам на истерзанных руках. Дыхательная маска прижималась к грязному лицу, и Дазай стискивал пальцами рукав, которым вытирал эти щёки под предлогом очистки площади для матерного рисунка маркером. Мори собрал виртуозную команду — реанимировать изодранного до неживого Чую было просто невозможно, а они справились. И продолжали делать так каждый чёртов раз. Последствия Порчи уродовались гомоном медиков, пластилиновой податливостью тела Чуи и выветривали из головы пьяное волнение с поля зачистки. Чуя был восхитительно устрашающ божеством и казался крошечным после — когда тонул в больничном постельном.
Если так подумать… С Чуей это произойдёт опять, в перспективе скоро. Из-за компаса. Хм…
— Он дышит! Господи, он живой! — вскрикнула Йосано, со всего размаху хлопнув ладонью по стене над изголовьем. — Наконец-то, сука!
Дазай запоздало понял по заболевшим лёгким, что сжал грудную клетку в ожидании.
Одна медсестра из персонала сомнительно покосилась на эмоции Йосано, однако споро подобрала бикс с израсходованными шприцами и юркнула в сторону, чтобы не рухнуть от столкновения.
Взмыленная, сияющая Акико налетела на Дазая, почти сбила с ног жаром и взлохматила ему волосы, напоследок отвесив подзатыльник ни за что.
— Я к Токутоми, вдруг эту тварь ещё можно достать. У-а-ах!
От Йосано осталось только эхо босого бега, а Дазай почувствовал каждой клеточкой тела, насколько выматывающими были прошедшие часы этого дня. И пожаловаться же некому: он сам всё это распланировал подобным образом. Ужас какой. Во всяком случае, с самым главным пунктом они справились.
Взглянув в последний раз на обескровленное лицо Габа, Дазай вышел из палаты со стойким желанием захлебнуться кофе по самые уши.
У автомата в зоне отдыха удачным образом были и сливки, и сиропы маракуйи, и противная матча. Дазай сыпал без разбора всё, кроме последней, и бездумно мешал палочкой субстанцию собственного авторства. Нужно было подводить итоги, хотя бы мысленные. Перекатывать события тяжко, ленно и нежеланно. Возможно, пара десятков пустых минут на вон том мягком на вид зелёном диванчике пойдут на пользу.
Дазай не спал полноценно больше двух суток, а не выдыхал свободно и без спешки, казалось, вечность, поэтому с кайфом плюхнулся на свободное место и блаженно вытянул длиннющие ноги. Кофе — или его сладкая копия — был поставлен в выемку на подлокотнике, взгляд рассеялся бесцельно по снующимся туда-сюда людям. Сквозь панораму вовсю полосило солнце на плиточном полу и листьях огромных растений в вазонах. Так и не скажешь, что всего несколько часов назад город загибался в экологической эпидемии. Всё же, чтобы общая картинка глянцево заблестела, встряхнула приток живости, не так много времени и надо.
Дазай устало растёкся по дивану и, прикрыв глаза, уперев затылок в изголовье, погрузился в звуки окружения.
Когда вокруг Чуи было много народу, это всегда побуждало колючее раздражение. Что-то вроде капризов нажимало на язык и кривило губы, а Дазай был рад повиноваться. Это не про зависть, о, нет, — хотя, наверное, да, и про неё тоже. Просто условия для этого чувства были разные, и оно, чувство, тоже по-разному транслировалось по телу.
Шестёрки вокруг Чуи вызывали желчные усмешки, какая-то свора девиц после игровых автоматов кумарила визгами и отвратительным вкусом на фури. Потому что серьёзно, почему девушкам вечно приглядываются питомцы, а не их хозяева? Порхающая шайка особенно кичливых молодых людей с дурацким названием «Флаги» на короткий эпизод заставила подумать, что Чуя уйдёт. В плане собаку умыкнут более вкусной косточкой, и у Дазая больше не будет такой распрекрасной дофаминовой дозы.
Но больше всего Дазая раздражали суета и запах беспокойства. В больничных этажах, в стерильных сорочках. Пульсирующее поголовное стремление всех удержать мелкое, беснующееся ранее тело в живых. Дазай по дефолту стремился считать Чую живучим, как себя, и не мог взять в толк, почему остальные не могли так же. Чуя не умрёт, это же очевидно. Хватит носиться с ним, как с раненной уткой, упавшей в курятник. Чуя не может умереть.
Дазай заходил в палату, смотрел на него, пока тот был без сознания. Думал. Волосы у Чуи красиво вились кольцами по подушке и царапали тусклым алым. Как у принцессы. Аж противно смотреть.
— Мы оба знаем, что ты классно придуриваешься. Я видел, в каких позах и с какой физиономией ты обычно дрыхнешь. Быстрее возвращайся, я устал гипнотизировать твой стол. Кстати, там твой кактус загибается. Если не встанешь, он и дальше будет питаться только яблочным уксусом. Я предупредил.
Дазай отрицал смерть в лице и на лице Чуи. Он был, мать его, уверен, что мыслит правильно.
«Люди умирают, Дазай-кун. Это естественно, что однажды Чуя-кун закончит с честью службы Портовой Мафии».
— …Вай. Вставай, Дазай. Подъём.
Дазай вздёрнулся под чужими пальцами и невнятно мыкнул, жмурясь. Йосано невесомо трогала его лицо ладонями, наверняка проверяя температуру и состояние в целом. От её рук несло спиртом и жаром. В шее неприятно ломило, позвоночник со скрипом ныл пощадить кости, и Дазай был бы не прочь тоже завыть и отмахнуться.
— В здании землетрясение? Оставьте меня здесь, я приму удар, — всё же прогундел он, сильнее стекая по спинке дивана. Йосано громко фыркнула.
— Да как же, сейчас. Токутоми на ИВЛ. На пару со своим дружком пиликают друг другу теперь.
Услышав это, Дазай неохотно разлепил веки: Йосано вблизи имела влажный румянец на скулах, осевшие серые впадины под глазами то ли от осыпавшейся туши, то ли естественно приобретённые и по-настоящему воронье гнездо на голове. Подытожив, можно было сказать, что измаянность всего человечества уместилась в один её стройный силуэт, босой, к слову, до сих пор упрямо держащийся на своих двух без опоры. Ладно, то, как она давила ладонью на плечо Дазая, говорило, что опора из него недурная.
С нажимом оттолкнувшись, Йосано одёрнула помятую рубашку и кивнула на выход.
— Вставай, покурим.
Дазай осознал, что адски хотел курить, пить и спать за пятерых.
На улицу они вывалились лицом в вечерний пригретый запах листьев и мокрой земли. Тепло, по-летнему медово в окнах и на горизонте — настоящее «здесь и сейчас» с привкусом лекарственного сиропа. Покошенные клумбы около курилки поблёскивали влагой от микрополива, и Дазай с упоением широко вдохнул грудью, шурша по карманам. Мышцы свинцово растягивало, когда он скруглил лопатки и огородил ладонью от сквозняка кое-как найденную сигарету, чтобы подпалить. Йосано шла сюда уже с заготовленной пачкой в кулаке, и где она её нашла, Дазая мало интересовало. Его сейчас и впрямь интересовано ровное ничего — слишком много напряжения за последние недели, неусыпный страх неопределённости теперь томился в лёгких с дымом.
Дазаю не хватало этого: отрешённо стоять и пялить в никуда, зная, что ему не нужно торопиться. Даже если он безобразно нетерпелив в определённых делах, то, когда его насильно гонят, — нихрена не соблазняло разгуливаться на полную катушку. Ему требовался, мать его, перерыв, передышка, и он найдёт это даже в терракоте горизонта, чётко обрисовывающего конец рабочего дня. Дазай намеренно упустил, что сейчас их день тянулся в круглосуточность. Показательно сильнее втянул дым.
Йосано рядом курила менее интенсивно, но она и стояла неясно на каких лечебных силах, поэтому Дазай не удивился, когда она качнулась назад и упёрлась поясницей в низкую полку для сумок. Она смотрела перед собой, но микродвижения, которые трогали то плечи, то согнутые колени, выдавали, что рано или поздно она откроет рот, чтобы заговорить. Наверное, стоило попробовать перехватить это и соскочить, но Дазай устал уворачиваться, так что если Акико захочет погрызть ему мозг, то… пускай.
— Мне стоит спросить про ваши отношения с Накахарой?
— А мне стоит спросить, не спросишь ли ты меня об этом, если я скажу нет?
Сигарета в руках Дазая закончилась раньше, и он обернулся к Йосано, потеряв интерес к табаку. А хотел выкурить пять залпом. Слабак.
— Я бы дала тебе под зад, если бы была менее уставшая, — резонно хмыкнула та и пыхнула дымом в лицо Дазаю.
— Дорогая, я не хочу обижать тебя, но мы не в том кино, где подружка-лесбиянка послана репрезентовать чувства главного героя посредством диалоговой структуры.
Йосано угрожающе клацнула каблуком около ноги Дазая, но сил на полноценный удар у неё более не находилось. Потом с подковыркой вздёрнула нос, подрагивающей рукой подводя сигарету к губам:
— Тц, зараза, как ещё силы берутся такую пургу нести и не заговариваться…
— Поднаторел со временем, — прозаично усмехнулся Дазай. Взял зажигалку, щёлкнул крышкой. Время и впрямь для него теперь немного искажённая единица.
— Значит, не обсуждаем?
— Значит, да.
На том и порешали. Тишина приятно жужжала в отдалённых городских звуках. Дазай всё-таки прикурил ещё раз — поддался некому уютному порыву, — Йосано взяла следующую сигарету и так же технично вытянула из неё максимум отравы, окончательно переведя вес на локоть, упёршийся в полку для сумок.
Конечно же, Йосано должна была оставить последнее слово за собой. Однако получилось нечто большее.
— Я не хочу оставлять это так. Хотя ладно, твои голубые дела не трогаю, но ты, м-м-м, ох… — Акико приложила ладонь ко лбу, помассировала галочки бровей и расправила плечи. И прозвучала на пару тонов ниже и тревожнее: — У меня стойкое ощущение, что ты что-то натворил. Давно. Или недавно. Противное такое чутьё, я будто не доследила где-то.
— А ты должна была?
— В том-то и дело, что нет, — возмутилась Йосано и осеклась. Её глаза блуждали по лицу Дазая — напряжно, въедливо. Йосано слабо нахмурилась. — Я чувствую себя дурой, и кажется, даже понимаю твоего Накахару. Даже не хочу разбираться в этом. Уж точно не сейчас.
Позже Дазай смотрел вслед Йосано, скрывшейся в дверях больницы.
Нет никакой гарантии, что влияние компасов ограничилось только им и Чуей. Другие люди тоже могли это чувствовать — по-своему. Было ли это глобальной проблемой, которая требовала срочной ликвидации, Дазай пока не разобрался. Да и вряд ли с этим вообще можно что-то сделать. Только безоговорочное принятие реальности, вкидывающей некоторые «баги». Всяко лучше тех, которые были внутри компаса.
***
«Хочешь сворачивать горы — не забудь посмотреть план пробок в Минато-Мираи» — сказал однажды Анго, намекнув Дазаю угомонить пришибленный зад и посчитаться с реальностью, как есть. Смиряться ни с чем Дазай не собирался хотя бы потому, что Чуя это не Минато-Мираи, это — нечто повиртуознее. Реальность тоже с Дазаем не соглашалась — рассекала пространство шелестом препятствий. Бойня у них шла за первенство, что называется, с отсчётом на минуты. Откровенно говоря, Дазай был по-настоящему занят в минувшие дни: непрерывные пресс-конференции Куникиды отняли у Агентства сотрудника, отсеивающего больше половины заявлений о пропавших котиках, кошельках и подозрительных звуках на этаже сверху (часто этаж сверху — семья с ребёнком-пианистом-вокалистом-саксофонистом). Обычно такие дела перенаправлялись в общественные организации, полицейские участки, если кража, и районные комитеты. Теперь же в офисе творился преуменьшенный хаос, потому что сердце Кенджи слишком большое для потерянной скотинки и слишком непокорное для сбора бумажек; Йосано временно обитала в больнице, присматривала то за Габом, то за Токутоми, и ей Дазай из солидарности всегда заносил кофе Узумаки, пользуясь возможностью отпетлять от рутины первую половину дня. Сегодня был день, когда Ацуши по устоявшейся традиции угощал Кёку-чан со своего кармана порциями блинчиков с клубникой и трендовым в этом сезоне зайчиком из тофу, плакаты о котором ушлые дистрибьюторы развесили едва ли не поверх лиц предвыборной компании в парламент. Кёка заслужила тофу и блинчики — без её ловкости база Потрошителей так бы и осталась стоять цела и оборудована, маня не до конца оклемавшихся членов группировки забрать «нажитое». Там ведь столько хлама понапропадало, жуть. В каком-то смысле всё приходило в норму, но застывшее ожидание продолжения считывалось в лицах каждого. В особенности — самых причастных к деталям. А именно: Куникиды, Ранпо, Йосано и Анго. Последний по-прежнему настороженно относился к ликвидации компаса Чуей и Накаджимой. И Дазай, скрепя сердце, был солидарен с ним. Он, безусловно, доверял расчётам Мэри и не доверял сформировавшейся уродливой традиции дохнуть в попытках угрохать этот сраный артефакт. Чуя рычал на Дазая, чтобы тот не угробил себя, но наверняка мало думал о том, что Дазай того же мнения о нём. У них же это получается красноречивее слов — подыхать. Они не могут пойти и швырять компас, как дискобол, который озарит небосвод над Йокогамой в неоновой расцветке, вот прямо сейчас. Хватит того ливня, которым прорвало тучи на целых полтора суток без перерывов. СМИ всё ещё взбудоражены, а за ними и люди, которые, когда Дазай прогуливался вдоль магазинов, вскользь то и дело перекатывали с языка на язык случившееся накануне. У некоторых ипохондриков, по словам Йосано, после этой пыльной взбучки особенно обострилась маничка полной диспансеризации, так что дражайшие коллеги Акико из соседних больниц с жарким словом вспоминали то злосчастное утро. По всему получалось, что прошло четыре дня с момента, как Токутоми и Габа подключили к ИВЛ, пресса разнесла всякие грязные подробности о делах группировки — конечно, вся информация предварительно отбиралась Отделом и Агентством, — а Дазай смог через третьи, пушисто-белые руки узнать, что у важной мини-мафии завтра заслуженный выходной. «Завтра Куникида-кун возвращается на пост. Готов поделиться делишками наших рецидивистов» — отослал Дазай в притихший диалог с иконкой злого мокрого корги, когда стало понятно, что офис фактически застыл в ожидании главного очкастого генератора. Всё складывалось наилучшим образом. Чуя отписался почти сразу же, и, если бы не сухой тон безликих букв, Дазай решил бы, что он так и высматривал в экране уведомления, как послушная собака команды, плевав на работу. «Сегодня заканчиваю в полночь. Если хочешь, приходи». Дазай без особого энтузиазма поводил губами, мысленно хмыкнув, что их переписка походила на одолжения по регламенту, чем обоюдный договор поставить финальные запятые. Это нормально, что у них есть свои обязанности и дела. Но, возможно, сейчас нашёптывающий из закромов разума Анго бесил своей правдивостью — пробки в Минато-Мираи были по истине стихийным бедствием. Пока Реальность умело вырывалась вперёд. И у Дазая было время до целой полуночи, чтобы раскрутить партию в свою пользу. Особенно когда уже три часа как окончание рабочего дня. И что, что это только его индивидуальный график? Заслужил он или нет, в конце концов? Он на полпути ко спасению человечества. «Да что ты говоришь? Засосать одного из руководителей вражеской организации очень обезопасит планету, ага, блядь». Дазай осоловело потупил взгляд на угол рабочего стола и замер, сражённый насмешкой своей черепной коробки. Во-первых, ого. Во-вторых, вау, шизоидные фантазии, подозрительно горланящие голосом Чуи, подсказывали радикальные пути, и Дазай не то, чтобы не находил их увлекательными. Хотя бы потому, что он не отдал должок Чуе за их первый раз. И хотя бы потому, что ни о чём подобном помыслить не успевал по ряду самопроизвольных причин. Раньше, по малолетке, опознать свербящие кончики пальцев удавалось только как аллергию на прикосновения к Чуе точно к крапиве. Затем всё притупилось, а теперь взорвалось с удвоенной, экстраполярно красочной силой, и Дазая захлёстывало. С Чуей можно сразу всё и больше, если только Дазай прикроет гадливую варежку и прислушается к тому, что на самом деле имело важность. Ему не помешало бы предугадать и подготовиться хотя бы морально заранее. Скажем, привыкнуть к обстановке до того, как её заполонит терпкий парфюм и прохладный портовый шлейф табака. Телефон снова мелькнул дополнительным сообщением. «В коттедж. Не выламывай мне замок в квартире». Дазай тихо прыснул, и это было, очевидно, нервное. Коттедж Чуи был ровно таким, каким его оставлял в своих воспоминаниях Дазай: с пустующим местом под камин, красивущими гранями стёкол в буфете с янтарной подсветкой, не такой гламурной кофеваркой, как в общаге Агентства, но такой же навороченной, и тапочки для гостей, которых здесь не бывало никогда. Дазай располагался с хозяйским фривольничеством, и не исключено, что это от того, как он когда-то выворачивал коттедж наизнанку в поисках подсказок и ночевал бесстыдно на чужой перине. А потому всё казалось привлекательнее и ближе. Плюхнув на столешницу пакет из комбини, Дазай сладко потянулся, покачиваясь туда-сюда. Всё сохраняло свою гармонию: тишина, знакомо обволакивающая дизайнерские стены, безоговорочный порядок, который теперь было даже самую малость жаль портить, особенно когда Дазай на собственной шкуре испытал все прелести клининга этой блатной будки. Чашка со следами кофе. Чашка. Со следами кофе. Потупив взгляд на неё, одиноко стоящую в раковине, тело разом налилось тяжестью, и Дазай только и мог, что мутно сверлить посуду без единой мысли. А начиналось всё так неплохо. — Вот же… — неприязненно поморщившись, он размашисто вздёрнул рычаг крана, чтобы вода залила чашку к чёрту. — Мы теперь попеременно будем наблюдать дежавю из прошлого, а, Чу? Стало даже интересно, это вот так же щекотливо и потряхивающее ощущалось для Чуи, стоило Дазаю сделать жест себя другого? Что ж, да, гаденько. Когда Чуя придёт, Дазай подкрадётся к нему со спины и зловещим голосом выдаст: «Матрица». А пока Дазай хозяйничал по делу. Рыскал в чужих компакт-дисках и настраивал медиацентр, чтобы убрать немоту из воздуха. Скрёб уголки старых этикеток на винных бутылках в погребе, вёл пальцем по горлышкам, собирая паутину, прикидывал, за какое из этих пойл Чуя удавится сильнее. О, это могло быть приготовление к романтическому вечеру — закуски, сыр, вино, томные лампы над островом и только над ним, — если бы Дазай не искал успокоительную спиртягу для себя. Ему нужно было каплю для храбрости, иначе ожидание сведёт с ума. А Чуя, пусть и явится в полночь, точно не забудет, что и в каких пропорциях Дазай ему торчит. Быть забитым ногами, налакавшись за чужой счёт, — болючая фигня, но очень даже отвлекающая. Было, плавали. На Чую до смешного много возлагалось. И в том, что они запороли зачатки романтики, Дазай тоже обвинил его, ссылаясь на неоценённый по достоинству флирт через Потрошителей. Кому ещё и когда кто-то будет выбивать из головы бывшего апокалипсисом? Это был шедевр и неповторимая изюминка. Воспоминания о таких деяниях желательно класть в короб с сантиментами и лелеять, как цацку в пальцах на солнце, но Чуя даже подобного не в состоянии сделать, зацикленный на прочих «моментиках». Фе. Вино Дазай выбрал самое кислое на свой вкус. Отлично, от такого меньше дурных мыслей. А вот сэндвичи с зефиром он забыл, как делать. За это Чуя поплатился одной своей антипригарной сковородкой и лопаткой, склеившейся с ней намертво. Будет уроком, даже если этот Чуя не в курсе, в чём провинился другой. В своё время у них даже были турниры по рецептуре этой дурацкой сладости, от которой противно скреблось на зубах, и один раз Дазай не упустил заминки, чтобы закинуть в чужую зефирную массу пластинку слабительного. Он хотел доказать Чуе, что его вариация настолько несъедобна, что её отторгает даже организм. Единственное, чего он не рассчитал, это соседство Чуи с очень нахальным чуваком из шайки маргиналов-вымпелов, и уже через сутки Дазай болтал ногами в кабинете Мори-сана, слушая, каким плачевным итогом могла закончиться мелкая шалость. Он не расстроился. Альбатросу было поделом, а Чуя потом целый месяц соглашался готовить по правилам Дазая, не произнося в слух, что таким образом избавился хотя бы от одного посягателя на свой холодильник. И в этом была какая-то своя жадная гордость. Сейчас лепить эти штуки выходило не так мастерски, но когда на тарелке появился четвёртый пласт вафель, Дазай, пригубив вина, то ли очень удачно довёл себя до нужной кондиции правильным глотком, то ли щелчок в шее был наконец-то прозрением, а не заскорузлостью, но в общем, взглянул на разворошённые приготовления и осознал, что увлёкся. Необоснованную старательность нужно было на что-то списать для душевного успокоения. Но для чего вообще ему запариваться? Легче было дождаться Чую и гундеть у него над ухом, чтобы сделал как надо. Нет. Сэндвичи отвлекут Чую, а Дазай втихую закроет свой гештальт из другого времени, а затем, глядишь, соскочит со всяких подозрительно шатких темочек. Голый прагматизм и щепотка любопытства, только и всего. Отчего-то бокал, цедившийся поскольку-постольку, стал осушаться быстрее. По мере шедших часов идеи, чем отвлечься, доходили до крайности. В стиральной машине не было чёрной одежды, там вообще ничего не было, как и в корзине рядом. Мигрени так и норовили цапнуть затылок. К вечеру от разрозненных мыслей хотелось придавить голову подушкой. А сна, как назло, не было, и Дазай одёрнул себя, мол, он же этого и добивался, глуша второй или который там по счёту бокал вонючего вина. Он сам себе противоречил, и это действовало на оголённые нервы. В отмеренную, как по таймеру, полночь в замочной скважине грюкнули ключи. Глухо переступала по коврику обувь, снова поскрипел замок — наверное, Чуя убеждался, не поцарапали ли его отмычками, будто Дазай недостаточно виртуоз, чтобы не оставить ими следов или не сделал дубликат ещё лет шесть назад, — постепенно слои одежды сбрасывались на вешалку. Сидящий за барной стойкой Дазай лениво прижимал пальцами вафлю к вафле и создавал верх заинтересованности прослойкой. Со стороны проёма раздался замысловатый свист. — Нехило ты обустроился, паразит, — неудивлённо произнёс Чуя, скинув на диван пиджак. Он вертел головой то на перевёрнутые компакт-диски, то на тёмно-зелёную бутылку на журнальном столике и напоследок повёл носом на лёгкий запашок гари, которую так и не удалось до конца выветрить. Губы дежурно растянулись. Дазай помахал сэндвичем и вальяжно развалился локтями по барной стойке. — Чуя такой хороший пёс, подготовил для меня столько бонусов, чтобы я чувствовал себя, как дома. — Так и знал, что надо было послать тебя в пень, — Чуя подхватил бутылку на просвет торшера в углу и мнительно прищурился. — Мои доверенные птички чирикнули, что у кого-то завтра выходной, так что вряд ли тебя бы это обезопасило. Неясно, чего добился Чуя вскидками, сколько уже вылакано, но он громко выдохнул недовольство через рот и стукнул бутылкой по столу. — Повырывать бы им перья, — фыркнул он и вынырнул в прихожую, чтобы затем вернуться с двумя пакетами: один из доставки какой-то заморской ресторанной еды, а другой — из супермаркета. — Ты хочешь испортить наш ностальгичный вечер мирскими яствами? — съехидничал Дазай, и Чуя посмотрел на него, как на самое пустоголовое существо в мире. — Я уверен, что мой дом был в одном шаге от пожара, и что-то я не припомню, чтобы разрешал тебе совать свой нос на кухню. Дазай косо усмехнулся, почесал кончик упомянутого носа и постучал пальцем по столешнице. — Ну как же, я обещал, что мы обсудим рецептуру сэндвичей, и вот — я держу слово. Чуя оставил пакеты на стойке, встал напротив Дазая и скептично окинул шедевр кулинарии и полупустой бокал вина. Посмотрел в глаза и остро намекнул, что из всего многообразия дел, которые ждали своего часа, Дазай зацепился за детскую шалость: — Ты удивительно избирательная паскуда, в курсе? — Благодаря тебе, Чу, всегда. — И протянул пустую вафлю. — Ну, так что? К чести Дазая, всю лишнюю посуду он убрал, а погибшую сковородку спрятал в кладовке на самой высокой полке около украшений на ёлку, куда не сунутся в этом году ещё очень долго. Чуе осталось только принять всё, как есть. И съесть тоже. Медленно опустив взгляд на ладонь, Чуя вымученно вздохнул и подытожил: — То есть нормально мы сегодня не пожрём, да? — Только не говори, что кишка тонка. Подколка стоила того, чтобы брови Чуи сначала поползли вверх, а затем на его губах заиграла шалая и ироничная ухмылка. Всё он помнил и контекст улавливал верно. Он скинул перчатки жестом, больше взывающим к дуэли, взял предложенную вафлю и изящно перенял ножку бокала. Это была обычная сладкая мучная штука, но в пальцах Чуи она в купе с вином походила на деликатес. Дазай открыл рот, чтобы как-то пошутить, и замер. Перед глазами перекатился острый кадык под плотным чокером и оттенилась ямка под линией челюсти, когда Чуя, откусив вафлю, поднёс бокал ко рту и запрокинул голову. Было в этом всём что-то подстрекающее. — Ты хуже вашего сахарного монстра, — произнёс Чуя, обводя языком подушечку большого пальца, слизывая остатки сахара. — По какому поводу променял бренди на компот на кисельной гуще? — У тебя есть бренди? — тупо переспросил Дазай, до неприличия пристально пяля на пальцы. — Иногда я правда верю в твою тупую башку, — живо пробормотал под нос Чуя и, сделав приканчивающий глоток вина, круто развернулся на пятках. Дазай медленно моргнул. Возможно, компот оказался прокисшим гораздо круче, чем он предполагал, иначе на что ещё списать наплывающий вязкий туман в голове. Он отряхнулся и налёг грудью на барную стойку. — Дай угадаю. Это была твоя самая дорогая бутылка? Как неожиданно, — сухо подметил он. — Здесь — да, — отставив в раковину посуду, Чуя кивнул. — Я больше не лошара, чтобы допускать, что ты выжрешь двести кусков в одну рожу. С этими словами он выудил из пакета с доставкой стопку контейнеров и поочерёдно разложил их. — Ну, гей-радара нет, так хоть на твоё пойло есть. — Что? — Что? Карикатурность антуража размазывалась на языке вместе с алкоголем, последний глоток которого достался даже не Дазаю, но всё равно фантомно пропалил горло. Взгляд Чуи — невероятно глубокая топь, в которой захлёбывались черти, и о чём-то это явно говорило. Они вели себя как-то не так, как должны были. Дазай тут же мысленно спросил себя, что значит «должны», и сам же рассеянно мыкнул. Должны… по делу говорить, перестать ходить кругами, делать всё… такое. Но он же сам собрал другой вектор, чтобы увильнуть, но отчего-то этот вектор словно стал жить своим непредсказуемым маршрутом. — А что, на свечи денег не хватило? Или это пока всего лишь репетиция? Где-то на фоне должен просвистеть ветер, который пролетел сквозь виски Дазая — вот настолько он выпал в осадок. Чуя, пока Дазай пребывал за границами познания, успел отодвинуть пакеты в сторону и поставить стакан воды, словно уже заранее предвидел сушняк от вина, которое Дазай никогда не оценивал в полной мере и пытался убрать с языка как можно быстрее. Дазай угловато подхватил стакан и непонимающе сыронизировал: — О чём речь? Чуя хотел роскошества на скромную зарплату госслужащего? — Во-первых, не пизди: вы частная контора. Дерьмовая, но явно не самая захудалая. А во-вторых, ты обещал мне ужин при свечах с продолжением, — буднично сказал Чуя, и идея промочить горло фонтаном брызнула через нос. Дазай яростно закашлялся. Оу, вот как. Так… Чуя помнил? Дазай был уверен, что он промахал мимо ушей ту бездумную фразу, сославшись, что она была несерьёзна. Столько бездейственных факторов указывали, что Чуе не сдался тот их первый разговор, что Дазай и впрямь практически похоронил и его, и этот клишированный ужин под сексуальный джаз на фоне, и попытки делать первый шаг с подтекстом. В конце концов, даже зефирные сэндвичи имели скорее платоническо-безобидный характер. Хотя облизывал пальцы Чуя слишком двояко и слишком плотоядно, и Дазай соврёт, если скажет, что внутри не полоснуло кипятком. Но неужели вектор настолько непредсказуем? Это ещё больше творило бардак между ними. Кое-как отдышавшись, Дазай шумно надул пылающие щёки и размазал выступившие слёзы. Точно от отчаяния, он уверен. — Я… ради всего, я думал, ты вообще не интересуешься подобным. Чуя странно разглядывал Дазая, и тот уверен, то, как с прохладцей поджались губы, — дурной знак. — О, действительно, — Чуя убирал продукты в холодильник, — это было бы проблематично, я прав? Дазай напряг плечи и вопросительно склонил голову. — С чего ты взял? — Ну как же. — Протёр рабочую поверхность там, где на его зоркий глаз попали не филигранно очищенные следы кулинарии Дазая. — Скорее всего, идея фикс лечь в землю тебя заводит больше, чем лежать со мной в одной постели. — прижался поясницей к столешнице, сложил руки на груди, и во всех его подчёркнуто выверенных жестах прослеживалась отчего-то истончившаяся сдержанность. — Так, подожди, Чуя… — Извиняться так и не собираешься? — Извиняться? — Дазай опешил. — За что? Вот. Оно. Чуя вспыхнул, заскрежетав зубами. — Что-что… За эту твою выходку с апокалипсисом. Или ты думаешь, я забыл? Про то, как считал, что ты всё, — Чуя полоснул ребром ладони по воздуху около горла, — откинулся к херам сраным. Жертвенник хуев. Ты продолжаешь устраивать блядский цирк, хотя это твоя чёртова идея была не лгать, не дохнуть и дождаться окончания свистопляски с Потрошителями. Три выстрела, ноль попаданий. Даже у меня прицел не такой конченный был по малолетке. Так что скажи наконец внятно: собираешься ты, блядь, жить или нет. И по мере того, как ядовито шипели слова, Дазая одолевала грусть. Он бы и сам себе не поверил, если бы сказал, что согласен существовать в долгострой. Потому что ему никогда не хотелось этого — существовать. Жить — да, жить как Чуя — господи-боже, да-да-да. В нём продолжал быть этот до зависти умопомрачительный, неизбывной стержень, упрямая гордость — жёсткая, непогнутая чёрт-те чем. Это разъедало гниль в Дазае, и возможно — только возможно, — он бы даже стал чуточку лучше, если бы постоял в тени, отбрасываемой яркостью Чуи. Он хотел бы получать заслуженное доверие. Не только то бескомпромиссно упёртое вопреки, а ещё действительно заработанное и выведенное на ещё более откровенный и личный уровень. Вот именно такое, когда Чуе не придётся, как сейчас, с сомнениями царапать себе кожу, решая, отступать или нет. Дазай ведь такая редкостная сука, когда нужно сказать прямо, а отвращение и разочарование Чуи — тоже, так-то, эмоции, которыми можно питаться и дистанцироваться от всех этих «особенных» отношений. Он правда хотел бы такое счастье. Ну, отношения, какую-никакую связь, планы на самый банально тропический отпуск, в конце концов, с зонтиком-зубочисткой в цветастом коктейле. Похожем, кстати, на ту гамму неразберихи, которую намешал Дазай — не очень умелый колорист. Как хорошо, что Чуя доверял ему волосы только на ножницы и только единожды. Но сказать об этих желаниях, озвучить вслух тривиальное «жить» нелегко: оно ставило перед Дазаем ультиматумы и обязывало к ещё большей ответственности, ведь у него не будет больше константы уличного кота с жизнями в количестве перевёрнутой восьмёрки. Это так чертовски страшно, а хуже — необоснованный по мнению Дазая риск. Взвесив все варианты, каждый из которых не был нетравмоопасным, он смиренно сжал ладони в замок и опустил голову. — Сядь, пожалуйста, — тихо попросил Дазай. — Ой, да прям. Слушай, мы всё и так… — Нет, Чуя, ты сядешь и выслушаешь, — он прожал твёрдым голосом и безапелляционно указал пальцем на место перед собой. И, подождав, когда Чуя вернётся на стул, он, набрав в тугие лёгкие воздух, заговорил: — Во-первых, извини. Я не предусмотрел, что ты настолько серьёзно отнесёшься к моим нововведениям, потому что был занят немного другим. — На весьма скептичное и цыкающее «ха» Дазай скривился и съязвил: — Я с твоими идиотскими дежавю бодался, чтобы ты меня шарахаться перестал. — О, класс, давай обвинять меня, что ты, козлина, моду имеешь подыхать где попало, — с закипающей злостью процедил Чуя, ещё больше ощерясь. — Модный у нас тут ты, мне не угнаться за безобразным фэшном. Мы на равных, Чу, в плане смертельной везучести. Только вот это не я пойду скоро крушить компас, по дороге ломать кости и ландшафт, не зная, зацепит меня следом за конченным магнитным полем или нет. Ты не думал, как низок процент того, что этот план сработает? Вот я — да. Постоянно. Чуя сверлил взглядом дыру в шее Дазая. И, что ж, раз пока никаких комментариев, он продолжил говорить: — А если хочешь знать — а ты не хочешь, но я скажу, — то совсем недавно мне снилось твоё тело при смерти. Удачно напомнило, как ужасно амёбное лицо Чуи в отключке. Такое умиротворённое, словно тебя вообще не волнует, что в настоящем о твоём пробуждении надеется целая толпа. И уж извини, что от этого я забыл о своей шкуре. — То есть, боишься за меня. — Да, я боюсь. Это преступление? — Тогда какого хрена ты человеческим языком не говоришь? Что за шарады, блядь? Дазай взмахнул рукой, промассировал переносицу и шумно выдохнул сквозь зубы. — А что, если мне трудно? — скорее с претензией уколол он, чем раскрыв откровение. — То, что мы умеем жонглировать всякой паранормальной чертовщиной, не означает, что я умею понимать вот эти твои «простые» вещи. Пригнувшись вперёд, Чуя едко усмехнулся и зашипел: — Ну, во-первых, у тебя, спасибо, не аутофилия, чтобы дрочить только на своё отражение. Хотя, знаешь, может и да, ты же так любишь выёбываться, но я свечку не держал: кто-то ещё не принёс. — Да что ж это такое! Да сдались они тебе! — Дазай всплеснул руками, хлёстко шлёпнул ими по стойке и с вымученным стоном откинул голову назад. — Не они, Дазай, а ты! Ты, который опять нахуячил себе в башке пирамиды, а как в них зайти, ты знать не знаешь! А всё, мать твою, просто! — Да? А чего ты такой простой пошёл и убил себя?! После того, как мы переспали, Чуя! Ты серьёзно?! Да ты сам рехнувшийся на всю голову! Ты как был бараном, так им и остался! Стоило Дазаю вывалить всё как на духу, и в комнате воцарилась тишина. Очевидно, никому из них не нужна была грызня посреди ночи. Очевидно, им было проще вообще сделать вид, как и раньше, что новый день — новый скрипт слов, а старая база памяти подлежит уничтожению или, на крайний случай, перемещению в архив. Но Дазай неосознанно запустил этот цепной механизм, и теперь те самые «темочки» становились поперёк глотки. — Мы переборщили? — аккуратно поинтересовался Дазай, сжав лёгкие до фантомного спазма, и с облегчением услышал колкое: — Блядь, это вообще не то, чего я хочу после выёбистой шарашки на работе. Да, переборщили. — Тогда отложим разговор до утра. Или обеда. Или момента, когда будем оба в состоянии держать язык за зубами. — И, несильно сомневаясь, добавил: — В крайнем случае за зубами друг друга. Чуя бездумно кивнул, похоже, не уловив каламбур. Похоже, он вообще не зацикливался на последней реплике Дазая, чем-то очень сбитый с толку. Стул со скрипом отъехал, Дазай сверзился с него и размял загрубевшие плечи, обогнув взглядом приунывшую гостиную. — Я пойду. Куникида-кун, вероятно, довёл консьержку до икоты мониторингом моих приходов в общежитие. Я отсюда чувствую, как старушке нездоровится в ожидании. — Не строй из себя не пойми что и оставайся. О, Дазай, да, он собирался остаться ещё когда переступил порог, но теперь будто сам коттедж теснил стены и выталкивал убраться как можно дальше. Он криво усмехнулся. — Ну уж нет, здесь небезопасно. Вдруг Чуя лопнет, не хочу попасть под ударную волну. Чуя строже одёрнул: — Я дважды уговаривать не буду. Мог бы уебать, но тогда сам же и докажу, что я баран. Поэтому думай быстрее. Плечи магнитились к полу, Дазай снова осмотрел заморённую фигуру Чуи, и на короткий миг в рёбра укололо что-то похожее на совесть. Что же Дазай на самом деле хотел от сегодняшнего дня, что так над собой издевался? Ну, Чую это понятно. А в каком эмоциональном, физическом и контекстном варианте — не столь важно. Он не рассчитывал, что всё скатится в надрывную ссору, хотя, может, это как раз потому, что голову в песке уже не получалось держать. И тут щёлкнуло. Они ведь реально ссорились, потому что оказались ближе, чем когда-либо, и это их новое «близко» вообще нихрена не похоже на прежнее. Они оба адски напуганы. Если вспомнить Дазая и Чую образцов прошлого года, да хотя бы той же весны: дышащие в унисон, считывающие технику, строго упорядоченные на одно дело мысли, но загороженные колючими стенами друг от друга, едкими шутейками, которые заменяли нормальную честность, и в общем, просто омерзительной показательной пренебрежительностью. Воздух между ними всегда был с катастрофическим количеством ядовитых паров, каждое слово и прикосновение несли кричащую жажду задеть, оставить след, и кто-то наверняка покрутит у виска и окрестит их больными психами, но ни за что не подскажет, а как же им следовало поступать, когда они знали только этот язык, который не требовал вон то «нормальное», в котором они с Чуей никогда не росли. Потому что перспективные последствия от «чувств» затрудняли абсолютно всё в их мире. А жить с таким нараспашку небезопасно, как с напяленной на спину мишенью для снайпера, — для наглядности есть сестрица с её почившим любовником, и Дазай даже уверен, что она пришла бы в натуральный ужас, что Чую могло бы постичь что-то приблизительное, особенно в отношении такого негодяя, как Дазай Осаму. Он уже думал об этом, и, с вероятностью, Чуя тоже. Что влюблённость в кого-то в их положениях скорее уязвимое пятно и дорогостоящая привилегия, и вон те метания Чуи в Греции были как раз от того, что предрешённый конец оправдался. Нынешние они похожи на расхлябанный комок склубившихся ниток: переплетённые, очень тесные, но кошмарно неготовые. В этом вся соль. — Ладно, — Дазай упёрся бедром в подлокотник дивана. — Я сделаю тебе одолжение. Но давай ещё раз кое-что обговорим. Чуя издал страдальческий звук, скрыв лицо в ладонях, затем вынырнул и утвердительно боднул подбородком. Дазай почувствовал, как в голове снова наплывала нечитаемая каша. — Вот это всё между нами, — жевал губу, — оно… чего мы хотим? Я имею в виду, — Дазай царапнул ногтями по запястью и незаметно вытер вспотевшую ладонь о бинты, — мы, конечно, всегда грызлись, но сейчас нас как-то особенно задевает вся эта ситуация, и не хотим ли мы что-то из неё извлечь? — Например? — настороженно огородился Чуя, выломав спину ровно. Дазай мысленно обречённо застонал. — Я бы предпочёл живого Чую мёртвому герою, помнишь? — Лицо Чуи дёрнулось, как от плётки. Дазай утвердительно кивнул: — Вот об этом и говорю: тебя до сих пор перемыкает. Ты не меньше меня в ужасе, что мы оба сделали под влиянием конца. Возможно, чисто гипотетически, если бы я тогда не поддался сентиментальному порыву от душераздирающего плача Чуи надо мной, умирающим, то Чуя бы всё равно поцеловал меня рано или поздно? После заминки, в которой, казалось, у Чуи потерялся дар речи, он уточнил: — Тебе честно или доходчиво? — Желательно не травмоопасно. — Я сделал бы всё, что угодно, чтобы ты никогда не узнал, что я влюблён в тебя. И эта деталь впадала ровно в тот паз, который собирал единую картину целиком и полностью. Как Дазай когда-то говорил Ацуши, у Чуи есть особенность действовать здесь и сейчас по горячо мыслящей голове, потому что затем его мозг начинал взвешивать на ювелирных весах каждый миллиграмм вероятностей, и Чуя превращался в сплошной комок хаоса. В случае с признанием к Дазаю логично предположить, что Чуя постарался бы упечь сей факт как можно глубже в могилу, потому что его мозг тут же завопил об угрозах, о которых Дазай рассуждал, как жевал лакрицу. Чуя не такой, он либо сейчас, либо никогда. И то, что Дазай первый положился на некоторую долю возможного чуда, дало Чуе тот самый ответ на неозвученное «а что будет, если…». Уверенный голос Чуи сейчас это результат многолетних сомнений и взвешиваний, которые Дазаю открылись, как последнему пробежавшему эстафету — слишком поздно и сумбурно. Поэтому Чуя давал ему время, поэтому Дазай тупил даже там, где обычно никогда. Просто всё ново: знание, что Чуя уверен в своих чувствах и не потому, что лёгок на подъём, а потому, что часов в созиданиях потолка и прокручиваний «какой кошмар» у него было побольше, пока Дазай строил баррикады от своей вон той жжёной тоски по невесть чему. У них всего лишь разный опыт признания самому себе, и это одна из причин, почему Дазай до сих пор не мог сказать Чуе того же, что тот с лёгкостью вывалил в эту минуту. Что он влюблён в него. Адски сильно. В любом случае, это случится точно не сегодня. Дазай оттолкнулся от дивана. — Я сейчас сделаю глупость, поэтому не бей почки, — произнёс он, миновав барную стойку и встав напротив Чуи так близко, что ноги едва касались чужих коленей. — Не знаю, я бы на твоём месте не лез к барану — мало ли, что у него на уме. — Напомни добавить в двадцать восьмой том о твоих недостатках мнительность и злопамятность гадюки. — Двадцать… чт. И мысленно ухнув, Дазай наклонился и обхватил ладонями лицо Чуи. Горячее, уже тронутое каплей алкоголя, с микроскопическими дурацкими веснушками, которые Чуя раньше высветлял огурцами — Анэ-сан рекомендовала. Дазай из огурцов наделал горы невкусного кимчи, и эксперименты осветления были приостановлены. Он бы и сейчас откусил себе язык, чтобы не говорить начистоту о настоящих мотивах. Кошмар какой-то: Дазай и лицо Чуи в его ладонях. Где-то в этом временном отрезке всё угомонилось, и поддаться окончательно вперёд в тишине дало несравнимый прохладный покой. Губы Чуи до приторной очевидности мягкие, но очень горячие и футуристичные, и когда разум в полной мере осознал, что да, случилось, «по-це-ло-вал», по спине прокатился наэлектризованный шар. В голове пульсировало оголтелое «наконец-то», и Дазай осторожно, боясь спугнуть, провёл по шершавой щеке большим пальцем, прижимаясь теснее. Под языком, который несмело обвёл кайму чужой нижней губы, барахтался заполошный пульс. Одуреть можно. Дазай в курсе ещё с прошлого раза, что какие-то электроны в столкновении рот в рот делали с ним катастрофичную тупость, потому что он не мог даже уловить отрыв между своим пробным прикосновением и ленивым, даже как будто самоуверенным движением навстречу. Оно закончилось быстро, в стандартном эквиваленте не было и трёх минут, а Дазай чувствовал, как пылали лёгкие, когда в последний раз смыкал рот, чтобы поймать распалённый воздух, сорвавшийся с потемневших губ Чуи. Взгляд у Дазая на них, наверное, был дурацки чумовой. Он неловко прочистил горло, не мелодично крякнув нечто невразумительное, и с усилием воли оттолкнулся от стойки, напыщенно распрямив плечи. — Ну, а теперь, время дезинфицировать рот и баиньки, — хрипнул он и круто развернулся на пятках. Проскользнул к коридору и хлопнул дверью в ванную. Кажется, он слышал глухое «придурок» и оценил оскорбление Чуи на троечку — ему бы почитать больше литературы для расширения лексикона.***
Утром Дазай ушёл. И предупреждая возникающие звуки негодования Чуи, оставил записку, что всё по делу: Габ очнулся. Вот так внезапно. Голос Йосано на том конце трубки был растерянный и окончательно замученный. — …Я знаю, это странно, — говорила она, — и недели ещё не прошло, но я уже ничему не удивлюсь. Похоже, его способность окончательно восстановилась и заместила большую часть аппаратов жизнеобеспечения. — Хочешь, чтобы я его допросил? — Если выйдет. Он не говорит, хотя я, блядь, уверена, что из всего бескостного у него язык точно не отсох. — Оу, Йосано, дорогая, ты заходила так далеко? Боюсь представить, куда ещё тебя заведёт научный интерес. Поаккуратнее там. И Дазай приехал с двумя стаканчиками кофе и свежей сплетней о Куникиде, который написывал с рано раннего угрозы расправы за то, во что превратился офис хитрожопыми и ленивыми руками. Йосано рассказала в подробностях о том, как ночью все показатели взбесились, будто по щелчку пальца, и суета пророчила реанимацию, а потом это прекратилось, только вот Габу уже не нужны были ни кислородная маска, ни откачка сердца. Чудо дивное, не иначе. — Так он в сознании? — уточнил Дазай и прицелился в мусорное ведро в паре метров. — Делает вид, что нет. В жмурки не наигрался, паскуда. Чувствую, выпьет последние нервы, — скривилась Йосано, пыхтя второй сигаретой. Дазай невольно позавидовал её стойкому организму, спокойно перерабатывающему комбо кофе и табака. — Ясно, предпримем особые меры, — сошёлся Дазай и попал пустым стаканчиком чётко в мусорку. — Ты это, смотри, он хоть и пришёл в себя, но парализован. — Приятно, что ты думаешь, что этот факт как-то мне пригодится. — Я даю напутствие, потому что сил моих нет на его рожу пялить. На, — она передала худую папку, лежащую до этого момента на подоконнике. — Почитаешь подробнее, чего и как у него там. А. Куникида распечатал тебе протокол вопросов, которые, — Йосано закатила глаза, — «рекомендуется» задавать. И раскурив всё-таки хотя бы одну сигарету, Дазай разминулся с Йосано у лифта и поднялся на этаж. Притормозил в коридоре и повернул голову в сторону палаты Токутоми. О нём вестей всё ещё не было: состояние стабильно, неприхотливо, из комы выйдет, когда сам захочет. Захочет, видимо, не скоро. Дазай коротко вздохнул и толкнул противоположную дверь. — Доброго дня, господин Потрошитель, — приветственно отсалютовал он папкой и встретился с показательной тишиной. Габ не шевелился и лежал взаправду спящим человеком. Не двигалась грудная клетка, не дёргались ресницы, ну прямо сказать, труп. Ничуть не смутившись картины, Дазай опёрся плечом о косяк двери и прижался к нему виском. — Десять потрошат решили позлодеять, один вдруг передумал, и их осталось девять. Девять потрошат стали скрупулёзней, один же оступился, и их осталось восемь. Шесть потрошат учуяли дрянное, кинули других, и их осталось двое. Двое потрошат в палатах три на пять, один не потрошёнок вовсе, другой — как сыч опять. Последний потрошёнок посмотрел устало, повесился, и никого не стало. Местами не в рифму, но, кажется, в вашем духе. Что скажете, Потрошитель? Габ на его стихи исказил сухое лицо гримасой неприязни и зазвучал так, словно гланды вырезали вместе с языком — глухо, рыхло: — Я — Габ, а это второсортное название придумали вы сами, как и бездарную считалку. Улыбнувшись, Дазай вальяжно оттолкнулся от стены и опустился на стул около постели. Закинул ногу на ногу и длинно мыкнул: — М-м-м, похоже, считалочке не хватает доработки, но я бы не назвал коллектив «Потрошители» второсортным. Избитым, клишированным — может быть, но полиции ведь нужны более выразительные маркеры для запоминания. — Каюсь, кэп, забыл, что у вас всех опилок в башке больше, чем у меня. Исправлюсь, как оклемаюсь. — Я детектив из Вооружённого детективного агентства. Вы должны были не раз слышать моё имя. Дазай Осаму. — Я знаю, кто ты. Не понравилось быть кэпом? — Всего лишь выравниваю субординацию. — Могу называть овцой мафиозной, если хочешь. Как тебе? Дазай громко и беспардонно засмеялся. Так звонко, что отдало в виски, и так неожиданно, что бедолага Габ оторопело вытянул челюсть, вздёрнув брови высоко под колючую чёлку. Яд, которым брызнули в лицо Дазаю, должен был щипать глаза, но слёзы в уголках собирались от потешности и флёра анекдота в воздухе. Этот день впору было бы обводить знаменательным красным кружочком в календаре. Унимаясь, обмахнувшись ладонью, Дазай сбивчиво пробормотал: — Божечки, он бы сейчас кувыркался по потолку, если бы услышал это. Овца… мафиозная!.. Покачав головой с видом полного сокрушения и приятного, неясного для Габа удовлетворения, Дазай расправил плечи и утратил всякое веселье. — Меня такими язвочками не пронять, господин Потрошитель. Но вы определённо предоставили особенное словосочетание, жаль, что с адресатом промахнулись, я бы взглянул, как вас растерзала бы на кусочки та самая «овечка». Токутоми Рока в соседней палате. Недавно он дал свои показания против вас, поэтому весь коллапс террористической операции ляжет исключительно на вашу персону. Если хотите и дальше наговорить на дополнительный срок — ради всего хорошего, но нам уже и так предостаточно улик и показаний. Если считаете, что знаете больше, чем мы, пожалуйста, — губы растянулись в холодной, даже близко не доброжелательной улыбке, — расскажите же. Дазай чеканил слово за словом легко и безапелляционно, давно уяснив, что то, что происходило на допросе Анго в прошлый такой раз, будет повторяться, не измени они тактику. Габ опешил: его нижняя губа подрагивала, грудная клетка аритмично сокращалась в поисках кислорода, который еле перерабатывала. Глаза примёрзли к лицу Дазая и, если бы могли, уже измельчили бы каждый сантиметр на части. — Как он… — Какая разница? — Не шути со мной. У нас достаточно информации, чтобы разрушить ваши конторы. — О, мы знаем, что это вы обвалили серверы Особого отдела пять лет назад. Хотели что-то скрыть? Я так предполагаю, чистили прошлое Токутоми-сана? Я предупредил, что у нас уже предостаточно улик. Не ройте себе яму, мой вам совет. Лежащего и без того с полностью атрофированным телом Габа парализовал монолитный пласт обречённости. Он смотрел в потолок расфокусированным взглядом, где вокруг уменьшенного зрачка практически белая радужка поедала чёрную точку всё больше и больше. Дазай взглянул на часы на стене и хмыкнул про себя. Ему понадобилось всего одиннадцать минут, чтобы не просто поднять чужие веки, но и развязать присохший к нёбу язык. По истечении ещё пяти минут Дазай открыл папку, пролистал до протокола допроса и поднял глаза на Габа. — Теперь готовы разговаривать? Тот отвернулся, положил щеку на подушку и невнятно отозвался: — Да. — Как вы встретились с Токутоми Рокой? — Он пришёл ко мне сам. — Насколько доверительные у вас были отношения? — Ни насколько. Он знал всё обо мне, я — ничего о нём. — И вы никак не исправляли это положение? Габ молчал. Единственным сигналом, что он находился всё ещё в сознании, были едва заметное подрагивание кончика указательного пальца и пульс на экране монитора. Дазай вздохнул и сложил руки на папке. — По протоколу я должен сказать, что если вы знаете что-то о Токутоми, то эта информация поможет следствию определить тяжесть его преступлений. Возможно, суд будет более милостив к вам. Но, откровенно говоря, если бы я был на вашем месте, меня бы не устроил в целом концепт правосудия надо мной. — Мне этого не понять, — раздалось негромко спустя длинную паузу. — Его эту страшную тягу к брату. Он даже не осознаёт, что лицемер. Омерзительно. — Вы знаете, что случилось с его братом? Габ не произносил ни слова, делая разрыв между вопросом и ответом до неприличия длинным. Дазай шёл сюда, транслируя заготовленное, прохладное спокойствие, и терпения хватало предостаточно, чтобы мелодично молчать в настрой. — Я знал, что в его глазах выгляжу, как недалёкий болван, — Габ тяжело пошевелил языком с бессильной брезгливостью в голосе. — Мы с ним… выпивали один раз. Дазай подождал продолжения, не спеша задавать следующий вопрос. Габ дёрнул губами, будто усмехнулся, но, похоже, это было больной эмоцией на пересушенном лице. — Он убил своего брата. Ни один мускул на лице Дазая не дрогнул, а потому Габ, понявший, что никаких сердобольных здесь не наблюдалось, поморщился: — Он так утверждал спьяну, так что верить или нет — ваша воля. — Как он познакомился с вами? — Нашёл под Токийским заливом. — Он рассказал, как узнал о вас? — Да. Он… — Габ напряжённо втянул воздух, — показал мне документы из той лаборатории. Имя учёного, мой порядковый номер, мою капсулу… Притихнув, Габ зажевал нижнюю губу. — Я всё уничтожил, если тебя это интересует. — Несильно, — повёл плечами Дазай. — Мне знакома данная концепция. Габ едва слышно выдохнул сиплое «хм». В его глазах по-прежнему сохранялось стеклянное ничего. Дазай уточнил: — В чём заключалась ваша роль? Что пообещал взамен Токутоми? — Мы продавали органы. Светик Рокки был очень убедителен, что поставит меня на ноги. Он правда это сделал, но забыл уточнить, что временно. — Немного больше деталей упростит картину. — Он пообещал мне вернуть детство. Поклялся помочь никогда не получать эту галимую суперспособность. А я должен был помочь ему найти компас, но для начала моя так сказанная «банда» должна была отвести внимание на себя, чтобы о Рокки до последнего не догадались. Рокки сам с нуля выстроил этих, как вы зовёте, Потрошителей. А я поздно понял, что их количество не соразмерно моим возможностям контроля. Да и органы, признаться, мне были неинтересны, хотя Рокки убедил, что самые достойные можно попробовать пересадить мне. Вот только отчего-то достойных всё никак не было. Забавно, правда? Ты даже не представляешь себе, детектив, какого это — лишиться контроля над телом ради какой-то великой цели. О, Дазай, может, и не знал на собственной шкуре, зато Чуи ему хватало за уши. С тем, как распарывала его тело Порча, сложно вообразить, как Чуя вообще допускал этот «козырь» вариантом ради приснопамятной цели. — Какова была основная цель облавы серверов Отдела? — Удалить этого братца светика Рокки из базы данных. Он так сильно хотел, чтобы братишка полностью пропал из этого мира, чтобы создать иллюзию, что он не увидит, как Рокки превратится в нас подобных. Ну, вот в ублюдков из дерьма. Говорю же, лицемер. Всё больше Габ походил не на маниакального социопата с мизерной эмоционально откликающейся составляющей, а скорее на запутавшегося подростка. Максимализм и одиозность в стенах палаты не имели смысла, когда кости топились в больничных тканях, а потому и выражение лица Габа было разбитым и держало пепел истлевших фантазий в складках сухой кожи. Без должного плана его маска не имела структуры, и, похоже, даже он понимал, что уже больше не за что бороться — все цели бесславно канули под руку четверного союза Йокогамы. — Я знаю, что был последним вариантом, к которому обратился Рокки, — подумав, добавил Габ с ироничным оскалом. — Он так много трындел мне о вашем этом гравитационном цербере, что до меня потом дошло, что он с таким же успехом смог найти и его лабораторные документы, как мои. Только вашего этого конфисковали раньше, чем он успел его завербовать. Ясно, хмыкнул Дазай про себя. Компаньон для Токутоми должен был обладать качествами: мощная способность, безвыигрышное положение дел и жажда грызть людей — эдакая общая волна ненависти, с которой заключается сотрудничество. Токутоми хотел изобразить из себя мессию, и Дазаю стало иронично смешно от представлений, как бы этот червяк подлезал бы к королю Агнцев. С теми рогами, которые бодали Дазая ещё полтора последующих мафиозных года, Чуя бы затоптал Токутоми ещё на стадии переговоров. А может, если бы не мафия, подоспевшая шустрее, пошёл бы за ним, чтобы узнать правду об Арахабаки. В любом случае, гондоном Токутоми окрестили бы быстро, а воронка на месте прошлого взрыва расширила бы диаметр от праведного гнева Чуи. Да и рано или поздно Верлен бы наверняка выцарапал Чую из рук Токутоми, поэтому такое множество факторов просто не оставляло червяку ни шанса. Как Дазай и говорил, вокруг Чуи всегда много людей. То ли дело Габ — никому не нужный бракованный ребёнок, сбежавший из лаборатории только из-за большой жадности учёных. — Планы Рокки строил хорошие. То ли военный стаж ему помогал, то ли книжек заумных перечитал — чёрт знает. Мне нравилось экспериментировать с опилками, и вот тебе чистосердечное, детектив: я не чувствовал ни одной эмоции, когда тасовал органы, это было, м-м-м, медитативное занятие. Но в один день Рокки просто взял и стал чудить, как ненормальный, а я нихрена не понимал. Помешался на этом гравитаторе, как больная фанатка, и начал разработку нового теракта, и тогда у меня снова стали отказывать конечности. Скорее всего, Габ о том Токутоми, который переместился в прошлое вместе с Чуей и уже наверняка знал, на кого и как целиться. — Вы знаете, что Токутоми сменил имя после выпуска из детдома? — Нет. Но раз пошла такая пьянка, у Рокки мог быть дневник. — Почему вы так думаете? — А твой вундеркиндский мозг не разобрал его типаж, как человека, который страждет вымолить грехи? Мысль такая была, зародилась ещё на этапе загадочной фразы Габа о мести за братьев слабейших. Но не полагаться же только на голые предположения, не имея дальнейшей идеи, как их подтверждать. Сейчас смысл фразы про братьев красился в более ясные цвета. Взглянув на непроницаемое лицо Дазая, Габ хмыкнул. — Мне нравилось думать, что он написывает письма своему брату. Такой злой офицер и душка в прозе по усопшему. Что скажешь? С высокой вероятностью, что да. Может, Токутоми писал брату на могилу, к нему на старый адрес, в стол — куда угодно. Главное — писал. Только вот могилу уже ворошили, а по старому адресу давно проживает новый владелец. Так что оставался либо стол, либо тайник. — Было что-то, чем дорожил Токутоми? — Имеешь в виду цацку от брата? Нет. Или он нам этого не показывал. Дазай скупо поджал губы, но сошёлся на таком ответе. Пробежавшись глазами по списку предполагаемых вопросов, он мысленно поставил галочку в ключевом «допросить» и поднялся с места. Поблагодарил Габа за оказанное содействие следствию и направился к выходу. Уже у самого порога Дазая осенило, и он вполоборота спросил: — Можно задать последний вопрос? Это немного не по теме. — Любопытный какой-то… Ну? — Почему «Габ»? Как вы пришли к этому прозвищу? Что-то Дазай задел, подняв эту тему. Воздух стал сгущать запах озона, и невольно благодаря Чуе Дазай ассоциировал его с нехорошими знаками. Подняв что-то в воспоминаниях, Габ начал запутанно делить предложения: — Я был на улице. В день, когда в лаборатории случился взрыв, было светло. Там… я сидел на траве, а дети бегали вокруг. — Трущобные или лабораторные? — мягко уточнил Дазай. — Другие, — размыто ответил Габ, сипло ахнув, когда, видимо, не удалось дёрнуть плечом. — И куча обломков. Хрустели стёкла, и рухнула откуда-то табличка мне в ноги. Дети кричали наперебой слово с этой горелой железки. Гибернация. Они и я не знали, что это такое, поэтому, когда я впервые попробовал заговорить, смог произнести только первые три искажённые буквы. Когда у меня спрашивали имя, всё, что я мог произнести, были эти три буквы. Так и получилось. Иногда Дазай думал о том, какого Чуе было заново пробовать говорить, после лаборатории, но его социализация ни в какой уровень не сопоставима с Габом — ребёнком, выросшем в инъекционной стерильной коляске. С самого начала спесивое высокомерие и кровожадность были ничем иным, как декорацией, за которой прятался оставленный ребёнок. — Токутоми-сан не собирался забирать вас с собой в прошлое. На самом деле компас не может брать с собой двух людей за раз. Хотя, потом оказалось, что процент всё же есть, но вряд ли представлял интерес для Токутоми-сана. Он знал о лимите с самого начала, как и то, что вас на самом деле продали в лабораторию младенцем, а откатать время только до этого эпизода для Токутоми было бы не рационально, ведь вы всего лишь расходник. Вами воспользовались. Дазай не произнёс избитое «мне жаль», потому что ему не было жаль в этом примитивном контексте, да и сквозь остервенелый рёв подобное вряд ли дошло бы до уха Габа. Идя по коридору к лифтам, Дазай хмурил брови, пока в голову ввинчивался надрывный крик. Животные на забое меньше истязают связки, Дазай стиснул челюсть. Он не открыл Габу сокровенную истину — так, ткнул носом в факты, но именно то, что мысли Габа материализовались в слова Дазая, и сделало финальный нарыв на окровавленной душе. Не самый беспокойный день по сравнению с предыдущими, но зыбкий осадочек остался. Дазай отчитался Йосано о проделанной работе, вкратце пересказал общий план добытой информации, солидарно выкурил за компанию ещё одну сигарету — как никогда кстати, — и поехал в офис, чтобы забрать досье Токутоми и перенаправить его Катаю. Пусть поищет там получше, из какого питомника этот фикус вылез. И Дазай говорил ранее, что день не из самых беспокойных, верно? Что ж… да, он всё ещё не самый, но градус напряжения подскочил по шкале ввысь, когда, толкнув дверь в Агентство, перед лицом предстала картина трепетно доверительного круга около… прохода. Мыски туфлей во что-то тут же врезались. — Ну, наконец-то… — с многозначительным облегчением вздохнул Куникида и растёр ладонью под очками. Семейство Танизаки, Кенджи и Кёка словно склеились между собой в непроходимую стену и синхронно выдохнули вслед раздавшейся эдакой команде. Снежный демон, Дазай ощутил затылком, возвышался над дверным проёмом, как гильотина, но меч полупрозрачной дамочки был обращён не Дазаю в сонную артерию, а куда-то в пол. Он опустил голову: коробка. Не больше коробки салфеток у них на журнальном столике, без маркировок, вся переклеенная скотчем международной почтовой компании. — Это что? — нервозный смешок чесанул по горлу. — Анонимная посылка. Курьер два часа назад привёз, — огласил Ранпо, и Дазаю ещё потрудиться пришлось, чтобы мельком рассмотреть его одного сидящего на диване для посетителей — с той стороны виды выхода получше. — Малые, в сторону, — закомандовал Куникида, дав наконец сделать шаг дальше порога. — Мы не знаем, есть ли там какой-то взрывной механизм, но на всякий случай попросили остальные офисы покинуть здание. Дазай невольно подумал, что сочувствует владельцу этого кирпичного мамонта и съёмщикам помещений, которых не предупредили об экстравагантном соседстве с вооружённым — на минуточку — детективным агентством. У них и государственная аккредитация имелась, и право на подобные эвакуации, и отдельный фонд возмещения убытков, ну чудо, до чего непредсказуемое сосуществование. — Хотите, чтобы я проверил обнуление, — понятливо утвердил Дазай и присел вниз, перекатив плечами и откинув полы пальто, чтобы не зацепиться через него. — Будь так добр, раз пришёл без папки по допросу Потрошителя. О, верно. Дазай смутно припоминал, что оставил её на подоконнике в курилке, сделав из неё домик над пепельницей. Он получил в руки канцелярский нож и тряхнул коробкой — невесомая, глухой шелест чего-то бумажного или плотно втиснутого без места для манёвров. Поддел скрипучий скотч, прижал подушечками пальцев распоротый стык и интригующе переспросил: — Никому не надо проститься с консьержкой напоследок? — Да открывай уже, господи ж ты! Дазай открыл и замер с удивлённо вытянутым лицом. На фоне реакция остальных достигла пика предвкушения, смешанного с последними крупицами здравости, которая с каждой затягивающейся секундой уходила из помещения всё юрче и юрче. В офисе было несвойственно тихо, так, наверное, было только в ту ночь, когда люди исчезли в тумане Шибусавы, да и то, всё равно здание покромсало второе, ущемлённое «Я» Куникиды. А ведь Дазай говорил, что у таких правильных клерков обязательно есть теневой профиль с грязными пристрастиями. Почти кожей ощутив натянувшуюся леску нервов упомянутого «клерка», который вот-вот расчехлил бы уничтожающее второе «Я», Дазай внезапно позабавлено хмыкнул. — Куникида-кун, как тебе бизнес-идея в следующий раз деньги за неудобства наших соарендодателей потратить на интроскоп? Выручку можно нам на премию поделить, м? — Да что там? — Смотри, — Дазай продемонстрировал худой белый конверт, запечатанный сургучом и обмотанный лентой. Уперев кулаки в бока, Наоми громко возмутилась: — Серьёзно? Какой смысл было отправлять письмо таким муторным способом? Они ещё больше коробку не могли взять? — Кажется, у нас аноним-параноик, — протянул сзади Ранпо. Он соизволил встать с дивана, чтобы взглянуть на самый обычный крафтовый конверт и удовлетворённо натянуть кепку на глаза. — Из другой страны, без подписей, очевидно — это о Токутоми. — Пойду приглашу Узумаки-сана обратно в кафе, — сообразил Джуничиро и поманил за собой Кенджи и Наоми. — Чего уж, оставайтесь, — благосклонно махнул на них Ранпо, двинувшись к своему рабочему столу. — Расчленёнка анонима не интересует. Джуничиро переглянулся с остальными и сошёлся на том, что Узумаки вернуть к работе надо — скоро перерыв на третий ланч, поэтому за ним ушёл Кенджи. Облепив со всех сторон зону для посетителей, потому что Дазай наотрез отказался зачитывать содержание на твёрдом стуле, когда его задница и так в больнице мялась на таких же, они всем детективным составом помаленьку истязали всякое, чтобы отвлечься. Наоми царапала пуговицу на блузке лакированным ногтем, сбивая покрытие, Джуничиро жевал внутренний уголок губы, Куникида сминал туго сшитый корешок блокнота, Ранпо предпочёл новый коралловый шарик в пальцах. Прочистив горло, передав в голос торжественность момента, Дазай развернул бумагу. Обычный печатный текст, как и ожидалось. Спасибо, что не аппликация из вырезок, а то письмо мигом перешло бы в руки любознательного эрудита Куникиды. А у Дазая на такие пляски глаза болят. Он поджал нижние веки и вчитался в содержимое. «Добрый день или любого другого времени суток в зависимости от периода, когда это письмо было распечатано. Я ни в коем случае не враг, напротив, думаю, сейчас я больше союзник Детективного Агентства, чем небезызвестного Токутоми Роки. Забавно, куда может привести человека многолетнее знакомство. Сейчас я в невыигрышном положении, так что будет мудрым решением передать все известные мне сведения в правильные руки. Если Рока будет жив к этому моменту, надеюсь, о своих делах он не успеет рассказать, не просветив, как было со стороны. Он не разговаривал со мной напрямую о смерти своего брата, но его поступки кричали громче слов в письмах. Без сомнений трагедия скосила его, как чума. Рока всё время, что я его знал, был офицером упрямым и сухим на слова, иногда перегибал палку в секретности своих миссий, но мне не было дела до его чина и страны. Честно говоря, меня и по сей день мало интересует японская политика и эсперы в ней. Уж не сочтите за грубость, но моя страна стоит в приоритете развития, нежели ваш остров. И ваша война совсем не моя. Поэтому и общались мы с Рокой преимущественно с односторонней инициативой. Если он не слал мне сообщение шесть месяцев, я мог забыть, что он вообще существует. Повторюсь, он неплохой, но интереса не вызывал. Скорее подкупал тем, что жаждал перенять некую мудрость, которой я якобы обладал. Позже это оказалось снова из-за эсперов — Токутоми нужна была независимая оценка ситуации на поле и мнение человека, которому однажды довелось приблизиться к абсолюту способностей. Точно не знаю, как он нашёл меня, но хотел именно этого — раскрытия секретов сингулярностей и роли сверхсил на жизнь и время. Я спросил его прямо, и он раскрыл мне часть карт — в вашей этой Великой Войне две палаты политиков делили стулья между общими силами солдат и сольными силами эсперов, благодаря которым было очевидно закончить войну быстрее. Как мы понимаем, Токутоми был в партере эсперов. Его заслуги не были секретом раньше, в сводках газет, которые присылал мне другой японский друг, курировал батальон под его руководством, и дела у офицера шли замечательно. До смерти его брата я даже не знал о существовании оного. Токутоми или не хотел делиться, или счёл не относящимся к делу, но про семью не рассказывал, и я, разумеется, о своей тоже не стрекотал. Я понял, что что-то изменилось, потому что теперь этот человек стал интересен, как социальный опыт. Его убеждения, которые мы годами делили пополам, стали постепенно сбиваться в сторону опровержения сущности эсперов в системе мира. Очень знакомую такую. Знаете, вы этот почерк тоже должны были узнать, вы посадили недавно почти родоначальника этого движения. И вот Рока больше не хочет знать о сингулярности как о биооружии, теперь она ему интересна на фундаментальном уровне. Из-за этих перемен мне пришлось потрудиться, чтобы узнать, что его брата убил эспер. Прочтите ещё раз, детективы. Эспер. Партер, которому Токутоми был верен, пошёл трещинами из-за того, что его брат, по всей видимости, оказался в другом. Если правильно помню имя, Токутоми Сохо не обладал сверхсилами и был в другой дивизии. Скорее всего анти-эсперной. Трагичная поэзия о братьях с чужими взглядами. А дальше наблюдать за Рокой стало увлекательнее, хоть и горестно, что от потери он утратил ту сухую черту в себе. Вы, наверное, мало знаете о русском террористе, которого поймали, но его неудачи уже случались однажды, и о них я искренне делился с Рокой и раньше, но теперь надеялся показать, к какому разуму или его отсутствию приходит идея на пике мании. Кажется, я не справился с товарищеским долгом. Рока исчез спустя пару-тройку лет, оставив наш последний дискус о рациональности переписанных страниц Книги открытым. И вот я, похоронивший в прошлом этот странный восточноазиатский опыт, узнаю о нём через СМИ, где трубят о каком-то компасе. Теперь я, конечно, знаю, что это за артефакт, и план Токутоми повременить с Книгой мне, в отличие от вас, понятен до безобразия. Знай вы, как и я, всю историю сразу, мигом задались бы вопросом, почему Рока не продолжил поиски Книги по стопам Достоевского сразу. Думаю, после этого письма ответ станет очевиден, и фатальность амбиций Роки нам всем без дальнейших подробностей теперь ясна. На этом всё. Для прикрепления в досье я прислал несколько подтверждающих мои слова писем Роки (только тех, в которых нет обращения к моей личности). Всего хорошего, детективы». Дазай честно старался более осознанно высверливать дыру в бумаге, но получалось из рук вон плохо. — То есть… — начал он, и Ранпо подхватил: — Да, именно так. Мы ещё вовремя его перехватили. Дазай смолк. Проследил пальцами по другим бумажкам и развернул их, чтобы дать себе перерыв, прежде чем осмыслить только что прочитанное. Первое, что всплыло в голове, устаканив обрывки информации, — дневники Токутоми не вёл, зато письма — да, писал, и косвенно как раз о брате. Вторым оказался ответ на вопрос, почему вообще Токутоми потратил последние крупицы сил там, в обломках Моби Дика, на упоминание Мори-сана. Они оба были одной тактики и оба потерпели поражение. — Если брат Токутоми был простым человеком, он мог и ляпнуть что-то нелестное в адрес эсперов, — медленно вслух рассудила Наоми, склонившись над плечом Дазая. Поймав его взгляд вверх тормашками, она невинно цыкнула. — Я знаю, о чём говорю, у нас с Джуничиро был такой опыт. Я имею в виду в школе. На последних словах лицо Наоми приобрело гримасу тотального презрения, и она поёжилась, поводив головой, чтобы смахнуть неприятные воспоминания. Джуничиро, стеснённый лишней информацией, потянул сестру в сторону, но та осталась высматривать бумажки. — Они поссорились из-за этого, — зазвучал строгим голосом Ранпо. — Брат боялся его, будьте уверены. — Аноним сказал про Книгу, — Куникида присел напротив Дазая и перенял письмо на изучение. — Я могу понять, что этому ублюдку нужен был его брат целиком и полностью. Книга вроде переписывает обстоятельства и меняет реальность вплоть до людей в ней, так? Но потом этот Токутоми всё равно собирался её найти, чтобы… Чтобы что? Густое и серое осело в воздухе. Ответить наверняка никто точно не смог бы, поэтому вопрос грузно распределился между собравшимися. Дазай чуть сильнее сжал в пальцах письма и облизал губы. Кого-то или что-то Токутоми собой напоминал ему. Не Достоевского, хотя и его, как аноним намекнул, естественно, тоже. То другое, оно давно витало неподалёку от остальных разгадок и было будто фоном, подложкой — чем-то крайне незаметным, как тонкая бежевая калька, которую подсунули, чтобы отпечатать рисунок на обратной стороне мира. «О», — мысленно ухнул Дазай, осоловело моргнув. Тонкая калька, раз за разом накладывающая один и тот же рисунок. «О-о», — повторил он размеренно, с разочарованием. Дазаю знаком не Токутоми и его план, а та самая одержимость. Вон то кошмарное состояние, когда всё окружение кажется плотным шаром, наполненным гелием, — ни грамма воздуха, дурманится голова и выхода нет. Дазай был погружён в это на протяжении лет, а не только в компасе, — там он скорее вывернул эту язву наружу. Дазай и сам как в вечной замкнутой петле: учил, предугадывал, сталкивался и сопоставлял схожие алгоритмы, пробовал лишаться одних, добавлять другие, чтобы изменить темп. Из-за чего-то сосало под рёбрами сильнее — «вернуть прошлый порядок, перестроить новую теорию вероятностей». Из-за чего-то было живо до иголок под языком — «оставить. Оставить-оставить-оставить». Его череп складывался в костяной короб математических формул и парадигм, которые пытались решить неизвестную проблему. Честно говоря, Дазай до сих пор не в курсе, какой вирус делает его такой поломанной дрянью, но одержимость циклом повторения — одна из его замыкающих силуэт черт. Если пофантазировать на весь максимум чернухи, что в нём копится, то Дазай, наверное, мог бы поймать более крупную фиксацию на этом, материализовав зацикленность в смысл жизни и сотворив что-то гораздо более омерзительное, чем умышленная смерть на глазах Чуи. Например, она могла произойти жёстче, тише, гадливее, вообще не для Чуи. К своему концу Дазай мог бы и не иметь эмпатической составляющей, выжженный теми самыми алгоритмами, которые диктовали заевшее «так будет правильно». О себе он всегда думал только плохое, даже если Одасаку говорил: «Плох не ты, а твой поступок, Дазай. Хорошие люди тоже делают плохие вещи, знаешь». Дазай многое бы отдал за идеологии Одасаку, принцип жизни Чуи, упрямые ориентиры Куникиды, прямоту и своеобразную заботу Йосано, уровень прощения Анэ-сан и каждую черту людей, которые случайно оказались с Дазаем в одном геополе. Ужасно сентиментальная безвкусица, которая настигла его в компасе. Наверное, Токутоми тоже отдал бы всё за сохранение брата и его правды. — Он хотел покончить с собой, — неожиданно произнёс Дазай, резво отложив письма на стол. — Причина, по которой Токутоми потом начал бы поиски Книги: истребление эсперов. В том числе себя. — Да как на такое можно добровольно согласиться?! — ахнул Куникида, а вместе с ним и Джуничиро: — Ему же нужен был брат. Дазай спокойно поднялся с места, договорив: — Его жизнь не больше, чем ошибка уравнения, если от этого будет зависеть судьба его брата. Найдите приют и проверьте, остался ли кто-то там, кто помнит этих двоих. Узнайте, насколько крепкими были семейные узы и почему развалились с выпуском из детдома. Дазай направился к выходу, огласив, что бдит за расписанием вместо Куникиды и идёт на законный (и близко нет) перекур. Голоса за спиной тихо делились мыслями между собой, и честно, желания подслушивать, какой там Дазай оставил эффект после себя, у него не было. Выкурив ещё одну сигарету за углом здания, растерев окурок по красному кирпичу, он понаблюдал за возвращением работников кафе. Те выглядели приподнятыми духом, словно это последняя забота: есть в здании бомба или нет, вломятся очередные гангстеры или пройдут мимо. Погода замечательная, перерыв на обед — хорошо же. Закалённые люди какие-то. Хотя да, с погодой полный порядок. Можно было бы вытащить Чую пошататься где-нибудь. Ну, то есть… Ох. Ладно, пусть. Пусть это назовётся добросовестным начинанием на пути к реабилитации в чужих глазах.***
Дазай стоял в подъезде с ног до головы в дерьме в десятом часу вечера и вжимал чёрный палец в кнопку звонка. В карманах лежал нетривиальный набор в трёх целлофанах: бинты, зажигалка и две пачки свечек-таблеток. Не самый загадочный, хотя продавец на кассе смотрела на Дазая немного недружелюбно. Может, она не фанатка болотного камуфляжа и грязевых ванн. «Ну, реабилитироваться можно теперь к Йосано. Надо узнать, есть там около Токутоми свободная кушетка», — думал Дазай, пытаясь понять, как так вообще получилось. Он по уши в болотной грязи, нафталиновом душке и без романтичной прогулки по набережной. В какой момент дня всё пошло не так? Когда Дазай узнал, что Чуя умыкнул Ацуши-куна для тренировок с компасами. План великодушно вывести неотёсанное рыжее нечто в люди, рассказать там, как сходил к Габу, чего нового вынес, накрылся именно из-за Чуи. Снова он, снова его хотелось обвинить просто из сучьей вредности. Дазай разочарованно вздохнул и перестал пачкать домофон. Прислушался. На самом деле всё пошло в задницу в тот момент, когда вместе с работниками кафе в здание зашла женщина. Ну прям как на корабле — проклинающее знаменование. Дьявольская чертовщина. Хотя женщина походила скорее на лису — с миндалевидным раскосым разрезом глаз, тонкими перманентно-малиновыми губами и высокими скулами с ямами розовых теней под ними. Растрёпанная, разгорячённая от, как позже выяснилось, погони, юркая, чтобы проскочить через официантов и столкнуться с Дазаем, который, как и всегда, галантно придерживал дверь даме. — Детектив? — отрывисто спросила она. — И швейцар для почётных гостей, мисс. Впервые стоя у квартиры Чуи в ожидании, Дазая подмывало раскрыть рот и язвительно выпалить: «Ну вот, смотри, так мы обычно и работаем. Лучше, чем в мафии, скажи? Ты, кстати, в своём исполкомовском кресле случаем не устал? Задница не прямоугольная? Ты только скажи, я тебя с собой возьму в следующий раз, поваляемся в помоях». Чуя вообще не виноват, куда Дазай нырнул за сраным ожерельем, но как же всё это оказалось охренеть невовремя. По порядку. Женщина с лисьим лицом сидела на том самом диване для посетителей и мяла предложенную салфетку, вытирая грязный маникюр. — Так у вас нет даже примерного ориентира, куда вы бросили ожерелье? — переспросил Куникида, сверяясь с записями в блокноте. — А вы что, тоже страдаете слухом? Третий мужчина переспрашивает у меня таким тоном, как будто я дура. — Вы кому-то ещё рассказывали про ожерелье? — Ну точно за дуру держит… Нет, естественно. К вам без указателей попасть не так легко, приходилось уточнять дорогу. Поработайте над имиджем, если хотите прибыль. Вот визитка, кстати. Она выудила из рукава алую картонку и с нажимом повторила прошлые слова: — Ожерелье в лесу. Начальнице нужно вернуть его до семи вечера. Я туда вернуться не могу. — Потому что ваш бизнес-партнёр развёл сезонную охоту для шубки на зиму, — поддакнул Дазай и получил сразу два взгляда: убивающий Куникиды и острый — клиентки. — Моя начальница щедро отплатит вам за помощь. И это касается не только денег. Есть разный вид платы, который мы можем предложить. — Извините, с сутенёрством это к сестрице Коё, мы таких обычно накрываем со спецназом. — Дазай! — подлетел Куникида и почти цапнул за грудки, но клиентка ровным, пусть слегка напряжённым голосом одёрнула. — Не надо. Его ударят головой потом, оставьте его этому человеку. Не только Куникида был сбит с толку всем этим концептом нового сверхсрочного дела достать артефакт способности какой-то гадалки в глухомани леса, где всё по словам этой женщины кишело головорезами незадачливого бизнес-партнёра. Позарился, видите ли, на жемчужины предсказания. Какой же каламбурный фарс, особенно зная скептицизм Куникиды к эзотерике. Дазай вот тоже с пренебрежением отнёсся к делу, с чего-то взяв, что его можно решить без накладок. — Мы улетим обратно в Китай в половину восьмого. Частный джет. — Хорошо. Какие-то ещё детали? Предостережение? Женщина поддалась назад и развела руками: — Ничего. Это же лес. О, да, это же лес. Конечно. — Удачи на сезонной охоте, детективы, — рикошетом попрощалась женщина и оставила после себя вспыхнувший прямоугольник бумажного талисмана. Что-то будто их должность «детективы» стала именем нарицательным для проблем. На всю лестничную площадку раздался щелчок замка. Два оборота. Дазая от этого звука дёрнуло по струнке. Скрепя сердце, фигурально становясь на колени, Дазай готов смириться: он клоун. Вот самый настоящий. Настолько клоун, что мог бы пошутить, что радугу излучает не париком, так хоть своей гейственностью. И услышь эту мысль Чуя, снова рявкнул бы, что Дазай без преуменьшений долбоёб. Дазай даже не стал бы спорить. Потому что, ну что же это за проклятье, твою же чёртову мать. Лицо Чуи сначала было заготовлено недовольством и усталостью, но стоило врезаться в грудь Дазая, его глаза поражённо округлились, а челюсть, как в лучших реалиях ситкомов, упала с правдоподобным хрустом. Мимические морщинки у носа дёрнулись, наверняка учуяв запашок. На лестнице было тихо. Всё, в принципе, после последних часов в земле и перестрелках с китайской мафией, звучало на три тона децибелов ниже. «Это потому, что дебилы не создают децибелов» — пронеслось в голове так естественно, что Дазай навряд ли вообще допёр, о чём это. Ему становилось комфортно уже просто стоять и не шевелиться. Он так, чёрт возьми, устал. Дазай напоминал себе: он с ног до головы в дерьме, и резкий взгляд Чуи поливал его всё гуще новым эфемерным слоем. У него, кстати, проглядывался рельеф пластыря под воротом футболки около ключиц. — Это… что? — прозвучало со стороны Чуи первее. — Последствия жемчужного ожерелья. — Чего, блядь? — Женщины. Не минуют тебя, даже если ты гей. Пропусти. Дазай ужом втиснулся в щель между Чуей и косяком, постарался не мазануть своей грязной тушкой по стенам и скинул вязко хлюпающую обувь посреди прихожей. По полу шлёпнули ступни в дырявых носках, плащ на плечах с каждой минутой казался всё тяжелее. Дазай выпрямил спину и свёл лопатки, чтобы одним техничным действием скинуть плащ, но командный голос за спиной низко гаркнул: — Стоять. Ни шагу дальше. Бросай это дерьмо снаружи. Дазай нехотя выскочил за порог, достал целлофановый скарб из карманов и оставил плащ на лестничной площадке. Чуя обошёл серую лужу на полу, тихо прицокнул и, удаляясь вглубь дома, спросил: — Какая это страница твоего пособия? — А? А. Никакая. Это китайская практика самопознания. — Что познал? — донеслось из гостевой комнаты в конце коридора. — Что когда земляные породы сходят под влиянием резко увеличенных осадков после очистки экологии от опилок, не нужно становиться на места скопления мха. Чуя вернулся с комплектом полотенец, одно из которых передал вперёд. — Молодец, а теперь нормальным языком. Какого хуя? Дазай позабавлено усмехнулся и принял полотенце, зацепив чужие сбитые костяшки. — К нам китайская мафия обращалась, теперь мы, вроде как, знаем гадалок и их заклятых врагов аналитиков. Брови Чуи серьёзно стянулись, и он напряжённо выпрямился, настороженно протянув: — Это какой-то очередной пиздец или… Вытерев руки и щёки, Дазай утомлённо успокоил: — Разовое явление. Они здесь проездом. Чуя с облегчением выдохнул, похоже, пожалел о содеянном, тут же прикрыв нос ладонью и бросив второе полотенце в Дазая. Круто развернулся в кухню и прогундосил: — Тогда пиздуй, блядь, смывать этот пиздец. От тебя несёт хуже помойной крысы, кошмар какой-то! Было во всей этой сцене что-то жутко одомашненное. Как театральная постановка, где точно должны перешёптываться за картиной зрители, но они нет. Такое гипернормальное, но оттого и чудаковатое. Дазаю всё ещё не по себе от этого, он привык слышать в воздухе металл. Он оккупировал ванную. Даже с неким сожалением опустил вымокшие шмотки на пол и трижды проклял бинты, слипшиеся в единое полотно. Где-то в этой навороченной ванной должна была лежать аптечка. Передвигаться адски сильно не хотелось, но Чуя обладал какой-то незавидной маничкой вымещать свой крохотный комплекс на габаритные площади, поэтому Дазаю пришлось отлепить зад от бортика ванны и раскрыть встроенный шкаф у противоположной стены. Стопки белоснежных комплектов полотенец, органайзеры с кучей всяких флаконов и крупный чемодан с красным крестом чуть ниже. Дазай с победно воспрявшими силами потянулся за ним и запоздало почувствовал, как зацепил уголком аптечки ещё что-то с этой же полки. Под ноги со звонким пластиковым звуком упала прямоугольная колба и засыпала ступни чем-то белым, гранулированным и сыпучим. — Твою ма-а-ать… — простонал он, запрокинув голову к потолку. Отвратительный день. Дазай, помнится, говорил, что это не самый плохой — нет, чёрт побери, это один из самых бесячих. А лисица наврала, ни один дебил китайцев не дал Дазаю по голове, но, конечно, ещё не вечер. Он поочерёдно отряхнул ноги, худо-бедно балансируя то на одной, то на другой, и неуклюже отшагнул от кучи порошка, если судить по химозному запаху. В чемодане оказался набор редко используемых лекарств, поэтому застрявший в горле возмущённый вопрос, где хвалёная предусмотрительность Чуи, так и остался невнятно проглоченным. Нормальная аптечка с базовым перевязочным инвентарём оказалась в ящике под раковиной, и горе Дазая, что он никогда в этой квартире не ночевал и не истекал кровью, чтобы знать раньше. Наконец, срезав разбухшие ватные бинты с тела, он занырнул под кипяток в душе, прогревая кости. Весь этот день как продолжение предыдущего: лажовый эквивалент рос в геометрической прогрессии, и график функций показывал, что ещё немного, и никакие функции в Дазае работать уже не будут — зачахнут. Чуя был разорён на половину банки геля для душа с какой-то вонючей парфюмерной пирамидой, обещанной как райское небо, но по факту, на субъективность Дазая, воняло едва ли лучше камышей, в которых он бултыхался полдня. В принципе, всё, что стояло на полках, шло в ход, чтобы перебить смердящую вонь чем-то посолиднее, поэтому в определённый момент от горячего пара в ароматизаторах стало дурно, и время от времени Дазай выходил из-за перегородки душа к раковине, чтобы ополоснуть лицо и обдать тело какой-никакой прохладой. Воды разлилось много, жаль Дазай поздно обратит на это внимание. Он обмотал бёдра полотенцем и собрал с пола грязный ком тряпок, чтобы отнести их в прачечную, которую Чуя тут, в своём лакшери скворечнике, имел совмещённую с кладовой и выходом в коридор. Толкнув ногой к уже имеющимся шмоткам в барабане, Дазай отряхнул испорченное полотенце и цыкнул — пятна на нём проявились с экстраординарной скоростью. Оглянувшись по сторонам в поисках чего-то приблизительно схожего с порошком, как тот, который Дазай вывалил на плитку, он зацепился за ручной пылесос. Не-е-ет, при всей пакости, которая понаделалась в ванной его руками, он ни за что не возьмёт пылесос, чтобы убрать хотя бы четверть. Это принцип. Порошок нашёлся. Жидкий, написано «для шерсти», но Дазай сейчас поспорит, что и его штаны с пятипроцентным эластином тоже имеют шерсть химического производства. Поспорит и о маркетинговых хитростях или просто молча зальёт в барабан порошок. С широко расправленной грудной клеткой, под шум набирающей воду стиралки Дазай вышел из прачечной и подошёл к столешнице, где оставил бесполезную аптечку и свой целлофановый набор. Бинты оттуда нужно распаковать и наложить взамен прошлых. А ещё дать пару указаний Ацуши-куну к завтрашнему параду компасов. Дазай нахмурился и поднял целлофан — пусто. Разворошил складки, размотал каждый купленный в комбини предмет и убедился — телефона среди них не было. Возможно, он остался в пальто, возможно, Дазай потерял его где-то и того раньше, но нет же, он отсылал Йосано отказ от её врачевательства над ним, коряво набрав сообщение на плохом тач-отклике. Так что телефон был. В кармане брюк. Ударив кулаком по столешнице, Дазай ринулся к прачечной, и в этом была его ошибка. Босые ноги широким шагом ступили на залитую плитку, и вся прыткая фигура Дазая маслом растянулась по полу, вмазавшись голой кожей в размякший сыпучий порошок. — Блядь! Дазай не сразу догнал: это от громогласных звуковых волн не его голоса потемнело в глазах или он в самом деле сейчас потерял сознание и обитал в лимбе своих тараканов? Голос Чуи, матерящийся на всю квартиру, говорил, что сознание пока при обоих них. А вот электричество по всей отсутствующей видимости — нет. И тихо-то как стало: сразу фоновый гул техники рухнул в яму. Он у Чуи тоже был прикручен в какой-то терморегулятор? Дазая пробрало. По рёбрам прокатила щекотливая волна, осела в подрагивающих кончиках пальцев и под кадыком, взорвавшись припадком хохота во всё горло. Плечи тряслись, живот спирало спазмами, и Дазаю было до слёз смешно и сумасшедше легко громко заливаться от понимания, какой же всё-таки трындец происходил вокруг. Дверь в ванную недолго оставалась закрыта. Чуя с размахом толкнул её и громогласно пробасил, озаряя тюленьи лежания фонариком: — Дазай, блядь! — Чуя, чернь моих очей! Давно не виделись. Ты стал ещё меньше? — Что ты сделал?! — О, много всего. С какого года жизни начать? — Хуйню не неси! Что ты натворил в этой сраной ванной?! Дазай еле унимал смех, указав рукой на открытую прачечную, и, захлёбываясь, выдавил: — Твоя стиралка, кажется, не пережила количество железа в её электронном организме. Там были ещё бинты. — О, господи! — Чуя саданул ладонью по лицу и пропал с единственным источником света где-то в лабиринте квартиры. Хлопнула входная дверь, а Дазай всё продолжал смеяться до тошноты. Абсурд ведь.***
В ожидании Чуи Дазай сидел на кухне, опустив руки под круглый стол. Полотенце сменилось на банный халат и новый слой бинтов — всё добыто наощупь, а в ванной в лужах теперь отмокали ещё и махровые тряпки. Ну, виноват тут только Чуя — это он разместил резерв так непредусмотрительно. Разглагольствуя про вину, Дазай последил за силуэтами того, что подсвечивалось огнями из панорамы на поверхностях кухни. Впервые от аквариумных окон был прок, и Дазай сидел не в полной тьме анальной ассоциации. На рабочей поверхности около раковины стояло что-то близкое то ли к комбайну, то ли просто навороченному блендеру. Очертания продуктов раскидывались вокруг этого кухонного монстра и тянулись вплоть до плиты. Лёгкий запечённый запах витал в воздухе, конкурируя с термоядерным шлейфом порошка и гелей для душа. И Дазай не был электриком — не дай бог, не с его везучестью, — но что-то подсказывало, что была некая связь между блендером и стиралкой. Так сказать, причины замыкания наматывались друг на друга, как бинты Дазая на барабан. Чуя зашёл в комнату, отряхивая ладони, подсвечивая летающим телефоном под ноги. — Охеренно, — провозгласил он. — Автомат вырубает обратно. Походу замкнуло невъебически из-за кого-то. Собирайся, поедем в коттедж, — упёр руки в стол и кивнул поднимать зад. Дазай пацифично указал на своё лицо. — У меня волосы мокрые и обуви нет. Фонарик ударил светом прямиком по глазам, и Дазай зажмурился. А Чуя пыхнул: — Ха, и как ты собирался завтра от меня уёбывать? У тебя трусов тоже нет. — Поднапряг бы Ацуши-куна с гуманитарной помощью, — легко нашёлся с ответом Дазай, прикрывшись рукавом. — Я потому за телефоном и полез, к слову. Да убери ты эту фигню, и без неё в глазах мрак. Фонарик Чуя убрал на стол светом в потолок, но смотрел при этом на Дазая то ли решаясь, вмазать ему уже физически, то ли переваривая обстановку как есть. Видимо, не сойдясь ни с чем, он грузно осел на стул напротив и подпёр висок краем ладони. — В тапках пойдёшь? — спросил он безвыходно. — До машины. Я не собираюсь тут тусоваться без электричества. — А чем плоха эта конура? Тут поспать можно и без ночника от бабайки — просто ложись со мной, я его своим видом перепугаю. А кофе, ну, так уж и быть, в турке сваришь утром. Выражение лица Чуи преломлялось тенями критичности и хмурости, но по мере окончания предложения, как скоротать остаток суток, его губы дёрнула усмешка. Брови заломились совсем несчастно, и он накрыл глаза второй ладонью, тихо цедя под нос с толикой озабоченности: — Проклят… Я точно был проклят тобой, Осаму, прости господи… О, Чуя не проклят, просто заразному Дазаю, наверное, не стоило бить зеркало в доме одного из контрабандистов, чтобы припугнуть осколком и сифилисом несговорчивую тушку. Это было в семнадцать? Ну, до окончания несчастий остался один год. Во влажных руках под столом потихоньку размягчалась картонка, уголки которой безотчётно мялись подушечками пальцев, чтобы заземлить мысли. Дазай сглотнул вязкую слюну, проследил взглядом, как цветная полоска блика мазнула по ровному носу Чуи, подсветила галочку верхней губы и пропала под кадыком, и кашлянул в кулак. — У меня есть что-то типа пророчества на счастье… — И прежде, чем Чуя задался бы вопросом или ёмко послал, Дазай вытащил руку из-под стола, пододвигая в центр красный прямоугольник с отблёскивающим золотым орнаментом. — Те гадалки каким-то образом подсунули мне предсказание. Чуя слегка повернул голову в сторону листа, но нормального интереса не проявил, поэтому Дазай, зажевав губу и помедлив, добавил: — Его нужно нагреть над свечой. Поудобнее разместившись на столе, Чуя приподнял брови и лениво промычал. — М-м-м, окей, а свечу ты где возьмёшь? Дазай глубокомысленно помолчал. А потом: — Чу. — М? — Ректальных не было, пришлось взять такие. Чуя подсветил фонарём то, что Дазай выгрузил второй рукой на стол, как раскручивал револьвер и патроны для рулетки, и замер. В комнате раздался хлопок ладонью по столу под нервный всхлип смеха. Дазай смотрел, как накрыло Чую, и улыбался, как идиот, холодя пальцы пачкой чайных свечек-таблеток. Свечи, да. Не совсем те, которые подразумевало какое-нибудь претенциозное свидание с вензельными подсвечниками, но акция «два по цене одного» покрыла нюансы визуальной составляющей. Тем более оно так словно искреннее в некоторой мере. Сама честность и открытость: смотри, Чу, какие выкрутасы, ловкость рук — и никакого электричества. Отсмеявшись от души, Чуя положил руку на ключицы, свистяще выдохнул и, поддавшись назад на стуле, запрокинул голову, — полоса ночного света прошлась по острым углам челюсти и кадыка. Вернулся в ровное положение и с толикой неверия, словно сомневался, что сам шёл на это, произнёс: — У меня запекается мясо. До Дазая не сразу дошло, о чём он. Было похоже, что связи нейронов пустили достигать мозга кругосветным транзитом, и прозрение отозвалось в голове скупым «о». Потом: «О?» А затем: «О. О чёрт». Дазай видел себе совершенно иначе ужин при свечах с продолжением. По правде говоря, до определённого времени он вообще не видел продолжение ни в каком из будущих развитий. Всё вот это вокруг, оно являлось таким неогранённым и трудно разруливаемым, что для Дазая казалось верхом глупости считать, будто Чуя допустит что-то вот так скоро. Поэтому да. «О». Сложив локти на столе, Дазай навалился вперёд и поддел лист с предсказанием. — Как-то непрямолинейно. Не в духе Чуи даже. Ты от Ацуши-куна заразился витиеватостью? Я про пластырь на шее, — спросил он, необыкновенно проникшись помятыми углами бумажки. — Ладно, давай по-другому, — Чуя демонстративно цокнул и закатил глаза, поднимаясь с места. — Я просто подумал… Завтра один из нас может сдохнуть. Все эти компасы-хуёмпасы, они у меня уже в печёнках сидят. А ты так вообще тотальное чудище пиздецовое. Вот это что, блядь? — широко развёл руками, указывая этим на чернь чёрную вокруг. — Я уже морально заебался думать, как ты это делаешь. И настроение, знаешь, такое — послать всё к херам собачьим. Дазай усмехнулся и поправил, размыто боднув головой вбок: — Ну, если собачьи гениталии мне не придётся видеть и это решит наши проблемы, то тогда придётся отказаться от продолжения. — Меня ужасает факт, что даже то, что ты, падла такая, завуалированно в очередной раз назвал меня собакой, никак не мешает мне хотеть тебя. С этими словами Чуя, освещая путь заново воспарившим телефоном, прошёл к духовке, а Дазай прекратил истязать предсказание и свёл пальцы в замок. Прикипел взглядом к тёмной спине и почувствовал, как в заскорузлых мозгах порывисто шевелились алгоритмы, а в желудке ворочалось живое неверие, плавно скатывающееся в шанс. Возможность, предвкушение, ожидание — чёрт разберёт этот плотный ком, заставивший распрямить спину, свести лопатки и затаить дыхание. В конце концов, эти метаморфозы происходили мгновенно, поэтому к моменту, когда Чуя упёрся в гарнитур, Дазай придушенным голосом, который прятался за смешками, изрёк: — Ну, у Чуи всегда был отстойный вкус во всём подряд. Похоже, ещё и кинк на обзывательства в обе стороны имеешь. Кошмар. Ха-ха. Или это всё от того, что я знаю, как с тобой обращаться? Подкупает опытный человек, правда? Ты только не стесняйся, я всё понимаю. Чуя пронзительно громко присвистнул, ища по кухне, чем, видимо, можно ухватить горячее из духовки. — Я дурею чаще, чем ты опыта набираешься, — съязвил он, подобрав полотенце. — А мне кажется, твоя фантазия мешает тебе спать, ведь у нас как минимум неравное положение дел. А Чуя ведь так не любит отставать и уступать мне. — Охереть можно. Да нормально у меня всё с фантазией, это у тебя она совсем поехала, придурь. — О, дорогой мой, а мне фантазировать-то ни к чему: я помню, что у тебя там. Чего не сказать о тебе. Представлял меня, скажи? — Если только твой суповой набор в кастрюле, — Чуя грюкнул противнем, и по комнате тепло поплыл более насыщенный аромат, а Дазай потянулся за пачкой сигарет на середине стола. — Врёшь очень красиво, тут я, кстати, тоже опыта набрался с тобой. Чуя бросил полотенце с плеча на плиту, круто развернулся и с оценивающим интересом прищурился, сжав позади себя кромку столешницы. — Чего же там за опыт у тебя был… — Замечательный. Ты не жаловался. — Я сдох сразу после этого. Раскуривающий сигарету Дазай пыхнул дымом то ли от нервного, то ли просто не в то горло пошло. Он кашлянул и хрипнул, пожав плечами, как ни в чём ни бывало: — Наверное, повторить захотелось. И успел сделать аж две полноценные затяжки перед тем, как низко раздалось: — Наверное. В полумраке мимика Чуи считывалась непрямолинейно. Да, он точно скорчил какую-то физиономию, но Дазай уцепился за некую примесь в воздухе: не только дым, запах еды и остаточного порошка — что-то утяжелившееся, как гравитационное давление. Догадки, что алгоритмы в голове не сгнили и трактовали всё в нужное русло, приятно маслили горло поверх дыма. Беззвучными шагами Чуя оставил кухонную часть, прихватил телефон и скрылся в коридоре, предоставив Дазаю уединение в сигаретном саморазрушении. Глядишь, сдохнет быстрее, и кормить не придётся. Внезапно Дазая зацепила эта концепция: если бы Чуя захотел отвадить его, он бы так и сказал: курю, матерюсь, пью, культуру верчу на хую — и Дазай воодушевился бы этим ещё больше и засмеялся Чуе в лицо. Само собой, он в курсе, кто Чуя, и даже это не помешало вляпаться в него по гланды. Рехнуться можно, но эти вещи странно влияли на химию в голове Дазая, хотя и не так пьяно, как подспудное волнение, что ему впервые хотелось бы слышать конкретику в самом жёстком её виде. Потому что, а вдруг им ещё рано, вдруг сам Дазай не справится, хотя именно он нёс браваду и обещал с три короба? А вдруг воспалённая фантазия выдумала намёки и эту таинственную тяжесть вокруг? Сигарета улетела с рекордной скоростью. Перед ним, немного погодя, оказались бликующие от фонарика и Смутной печали холодным красным два стакана, а слева — Чуя, держащий кулак на горлышке красивой гранённой бутылки чего-то тёмного и отточенным жестом надавливающий большим пальцем на пробку. Раздался смягчённый гравитацией хлопок, алкогольная отдушка намешалась ещё одним душным слоем в воздухе, и Дазай всерьёз задумался приоткрыть окно пошире. Так ведь и до галлюцинаций недалеко, ещё примерещится, что Чуя ласково назовёт его хорохорящимся пикми, и что тогда? Поэтому Дазай сосредоточенно наблюдал за безмолвным перфомансом, подперев висок кулаком, и заглядывал во вдумчивое лицо. — Зенки повыпадают, харе пялиться. — Чуя отставил бутылку, взял один наполненный стакан, стукнул с каймой другого, такого же, и твёрдо скомандовал: — Пей. Дазай бездейственно выгнул бровь. — У нас парное отравление? Дурно же я на тебя влияю. Но стакан всё же принял под давящим взглядом и смочил губы. Бренди. — Жди здесь, — с хрипотцой бросил Чуя и звонко, дёргано хлопнул стеклом по столу. — Если сбежишь, то я достану тебя и намотаю твои яйца на фонарный столб. Понял? Дазай осоловело моргнул, а Чуя уже снова прошмыгнул к проходу, намереваясь опять где-то пропасть. — Подожди, а как..? — Бойлер, придурок. У меня есть два сраных бойлера на вот такие форсмажоры. — Сказал мажор с литражом бойлеров больше, чем у нас в общежитии! Чуя тормознул и развернулся. — У вас что, типа один бойлер на всю богадельню? Дазай не нашёл объяснений сходу, потому что никогда не задумывался о системах водоснабжения, поэтому потупил и сбито брякнул: — Нет, но я уверен, что в карликовых комплексах Чуи есть пунктик на гиперболизированные значения. Иначе к чему тебе две здоровенные будки? Чуя от души хлопнул дверью в ванную, и Дазай остался один на один с мраком, собственным хламом, алкоголем на столе и вакуумом звуков за пределами комнаты. «А… — мысленно звякнуло. — Какие вообще форсмажоры?» Что значит «вот такие»? Дазай нахмурился так, что заболела переносица, и осушил стакан, запрокинув голову. После уткнулся носом в сгиб локтя и зажмурился, унимая карусель под веками. В первый раз всё как будто было проще. Это постоянно инициатива Чуи, но в ней оставался тот самый подначивающий жест добавить что-то от себя. И Дазай что в тот раз, что сейчас, в душе не чаял, с тем ли он стыкуется. Конечно, тогда он пошёл с эскападой и сувенирным алкоголем к Чуе, признавшись себе, что да, придурок, да, без преуменьшений тупорез в области расшифровки чувств, а потом его ошарашило бытие, и весь мир полетел кувырком. И опуская тот факт, что он игнорировал это бытие на протяжении долгого времени, Дазай всё равно тогда стоял крепче, чем в этой квартире с меньшим промилле в крови. Там он проходил всё впервые, а здесь опыт неуместно дарил не впёршуюся осознанность. И второй раз проживать это мозгами было слишком тяжело. Он снова налил себе бренди и открыл створку окна, выглядывая горящим лицом в холодную ночь, решив ждать Чую так. Ещё одна добивающая капля, и он лопнет от напряжения. Серьёзно. Сзади громко открылась дверь. Дазай мысленно отругал себя за то, как срочно встрепенулся и развернулся на шаги, но тут же завис с подхваченным в горле воздухом. По коже Чуи медово искрился неон из окна. Огибал каждый мускул и плавно ложился на дельты плеч, разлёт ключиц, грудь, над пупком и на косые мышцы, на линии которых было низко повязано полотенце. Тренированное тело, борцовская подоплёка рельефов, шрамы — Дазай всё это видел не единожды. И тогда, в песке Цуруги, подстрекаемый загаром на поцелованном солнцем Чуе, и в многочисленные разы перевязок после перестрелок, после них же в общих душевых Порта, ещё позже — в Греции. Всё вокруг как тогда: тёмная комната, окна с внешним трафиком и личное открытие, что даже под слоистыми эпизодами перемещений у Чуи всё ещё пламенный взгляд, красивая и выразительная острота лица и притаённая хищная повадка выжидать перед первым движением. Он такой же, как в Греции, и вместе с тем — отражённо другой. И чувства от вида перед собой захватывали резче. У Дазая вяз язык и медленно начинали потеть ладони, пока влажный блеск капель по чужой коже озарял Чую и его эту кошмарную причёску. Вьющуюся, лохматую, такую воздушную — ужас. Остатки воздуха, Дазаю казалось, не заплывали извне, а утекали из его оглохшей головы. Его распирало что-то, но охарактеризовать это получалось из рук вон плохо. На самом деле, если отделить кожу и вывернуть подоплёку, из его тела так никуда не делся тот ядовитый пятнадцатилетний мальчишка, увидевший самое цветастое и безвкусное в своей жизни и заявивший на всю округу: «Хочу его». Нихрена не изменилось: Дазай хочет Чую себе как всё время до этого и как никогда раньше. И откуда-то появилось зудящее желание укусить Чую. Яркое, очень хорошо считываемое в звенящей челюсти, но не поддающееся разумному. Твою же чёртову мать. Забавно, как внезапно всё статичное стало ещё более неважным, чем раньше, и как мягкий свет панорамы придал силуэту Чуи небывалую трансцендентальность и мистицизм, даже не прибегая к сталактитовой белизне. А Дазай стоял посреди комнаты, стискивал в руках стакан и ощущал, как стены расширялись, кислород пульсировал в висках, а в центре рёбер ворочалось урчащее нечто и не гудела паническая чехарда под языком. Чуя косо растёр шею и опустил взгляд на очертания пачки сигарет на столе, затем, двинувшись к ней, скрипуче зазвучал: — Челюсть подбери, чудище. Смущённо кашлянув в сторону, Дазай отхлебнул остаток спиртного, подвигал вязко тормозящие диски в мозгах и встал с противоположной стороны стола. — Я прикидывал, сколько монеток тебе будут кидать к ногам за танцы с цацками, когда сменишь профессию. Сможешь ещё одну будку купить, точно не пропадёшь, — брякнул первое, что пришло на ум, чтобы компенсировать то, как очевидно он завис. Чуя прикрыл глаза и шумно выпустил воздух сквозь зубы, в которых зажал сигарету. Подпалил её и, выдвинув бедро вбок, съёрничал: — Так ты свой откат в пубертатное измерение оправдываешь? — Пубертатное измерение? — Дазай глумливо исказился в лице. — Это что-то вроде дополнительной ветви перемещения в компасах? — Не знаю, это тебя надо спрашивать: ты там шароёбился. — Тогда торжественно объявляю, что придурок я по обыкновению, а не с подачи магнетических сил. Чуя громко засмеялся, и дым повалил у него из носа. — Вот так честность. Ну спасибо, что хоть сейчас сознался. Потом у нас перезапуск этой хуйни уже не получится. Дазай в курсе, но как же, всё-таки, беспечен тон Чуи, и в нём не разобрать первопричину: или принятие неизбежного резонировало в его словах, или наоборот, расслабленная уверенность, что всё получится, а может, это вообще была острая шпилька, но на неё — Дазай сам же и ответил — у Чуи было недостаточно яда в голосе — там его не было вообще. Только усталость и непривычная мягкость. Глаза удачно зацепились за красный прямоугольник и пачку свечек, и Дазай гулко предложил: — Погадаем? Узнаем, получится у нас что-то или нет. Чуя согласно кивнул, стряхнул пепел и присел на стул, наблюдая, как Дазай принялся вскрывать пачку. — Честно, я не думал, что у нас эти свечи будут по-нормальному, — спонтанно поделился Чуя, следя, как таблетки одна за другой выстраивались в ряд на столе. — Давай думать, что это — наше нормально. — Что было у Габа сегодня? Колись давай, о чём пиздел ушлёпок. И Дазай без утайки пересказал допрос и то таинственное письмо от вычурного анонима, изъясняющегося так, словно потерялся из рубежа с девятнадцатого на двадцатое столетие. Параллельно разложил свечи, отнял зажигалку и подпалил фитиль. Раскрыл красный конверт с выдавленными китайскими печатями и коротко сощурился, чтобы прочесть ту же рекомендацию, что шепнуло лисье создание перед отлётом: «Поднести над огнём на высоту ладони и дождаться проявления букв на бумаге». — Напоминает детские термонаклейки, — не удержался Дазай, подсовывая лист над свечой. Разве что скорость проявления и чёткость шустрее — Чуя даже не успел добавить свой комментарий, когда на красивой бумажке уже появилась катакана с двумя лаконичными слогами. «Баки». — О, мило, лисица намекает, что смердеть будет ещё долго. Низкий ей поклон, — Дазай с пренебрежением покрутил лист в руках, а Чуя перехватил его запястье и вчитался в бумажку. — Это Арахабаки, слепошара. Сокращённое. — О, значит, маленький чертливый апокалипсис. Прям от души отлегло. Дазай не слепой и символы тварюки верно узнал сразу, однако неприязнь к эдакому намёку на завтра, переборола объективность. И чтобы выразить протест ещё доходчивее чему бы там наблюдающему за будущим, Дазай отшвырнул предсказание на середину стола, протяжно громко выдохнул и потянулся руками вверх. Чуя же бумажку поднёс к телефону, просветил снизу, как купюру, повертел и так, и эдак, и после отбросил её вместе с матерным тихим комментарием под нос. — Плевать, знаешь. Какая разница, как это интерпретировать? Люди так и гороскопы перекручивают, когда им удобно, так что теперь, обосраться и не жить? Выглядел взывающий к ответу Чуя в какой-то мере даже малость комично в чрезмерной решительности, но ведь он прав: какая, к чёрту, разница? — У Чуи, как всегда, только самые лучшие лексические обороты. Ну, — Дазай хлопнул себя по коленям, — давай как-нибудь без них разберёмся, что сейчас происходит. — В смысле? — Не то, чтобы у меня хорошо работали мозги, и хоть я выпил тут, — он поддел скользкой рукой бутылку, чтобы по тяжести распознать остаток жидкости, — одну третью, ты сидишь в одном полотенце, отвратительно расслабленный, явно расположенный к, прямо скажу, сексу, и я хочу знать, где именно подвох. Чуя обезоружено хлопнул ртом и опешивше издал недоскрип, собираясь с формулировками. — Я буквально прямо сказал, что хочу тебя. А ты буквально первый, кто вообще про секс заикнулся во всех блядских смыслах. Так-то оно да, но… — Вдруг у тебя завышенные ожидания. — Блядь, ты такой тормоз. Чуя сделал выпад вперёд через стол, вцепился в ворот халата Дазая и со всего психа дёрнул на себя. От внезапности в лёгкие влетел воздух, прошибающий мозги насквозь, хотя… И от губ Чуи на своих крыша ехать была готова тоже. Одуреть можно. Наверное, это самое оптимальное — чтобы Чуя делал тупой шаг навстречу и выводил Дазая из строя. Даже вот таким неочевидным, но долгожданным способом. Лишь бы они не топтались на одном месте. Приподнятый, Дазай стукнулся коленями о кромку стола, а табачная горечь незаметно запылила по уголкам губ вместе с теплым дыханием. Осаживающий Чуя делал это одновременно ленно и с некой подначкой, отводя голову по миллиметру назад. Одним этим жестом он наконец развеял сомнения, что Дазай в самом деле мог делать всё такое — подходить, задирать, а потом утопать в тягучем и сладком, сминая рыжие, завивающие от влаги волосы у мочки уха. И без поиска донора для отбитой почки, печени или селезёнки. Целовать Чую, дорвавшись до него, хотелось до дрожи по спине длинно и с оттягом, плавно растворяясь в угомонившемся внутреннем противостоянии, которое уже однажды глушило Дазая. Сейчас он пробовал, вписывал каждое движение в новые ощущения: всё точно так же, как тогда — не стрекотало оголтело, прохладно-алкогольно туманилось в мыслях. Только вот всё оно и теплая наплывающая притуплённость — яркие, живые, даже могли бы иметь вкус бренди, если бы Дазай постарался привязать ассоциации. Он опомнился, когда край стола впился в кости около паха, одна рука грозилась проломить локоть, чтобы удержать равновесие, а вторая помогала направить угол под челюстью Чуи лучше и так, чтобы оба они не вывернули грёбанные шеи из-за неудобной позы. Чуя первый отстранился, сжав подбородок Дазая двумя пальцами. — Доходчиво прояснил всё или на пальцы перейдём? Дазай неотрывно смотрел на шевелящиеся влажные губы и бездумно провёл языком по иссохшему отчего-то нёбу. Болванчиком кивнул, рассеянно бормоча: — Теперь этому туману в башке позавидует Альбион. — Ты детектив. Справишься. Тёмные морщинки растянулись, обнажая дерзкие клыки, и Дазай закусил щеку изнутри: Чуя улыбался кошмарно несносно, но так, чёрт побери, великолепно, стоящий практически нагой и такой близкий. На него в глаза словно всандалили фильтр преувеличения: слишком захватывающий, красивый и реальный до нереального. — Чуя, я… Дазай не подобрал слов и вряд ли вообще понял, к чему открыл рот, поэтому руки отреагировали раньше мозга, поймав в ладони горячие щёки с острыми скулами, и Дазай ещё ниже склонился над столом, целуя по собственной инициативе. Проглотил глухой удивлённый звук и сразу оторвался, широко распахнув глаза. Чуя пялил на него, как вкопанный, и что-то ему не давало покоя в выражении лица Дазая. Может, он увидел, как дрожала нижняя губа от мандража, может, проверял, как далеко разрослись зрачки и связано ли это с алкоголем, который Дазая с такой мизерной дозы взять никак не мог. Неясно, что увидел там Чуя, но его кадык тяжело дёрнулся, а голос опустился, едва дрогнув. — В спальню. Живо. Редкий случай, когда перечить Чуе не хотелось вовсе. Разве только Дазай немного усложнил задачу, притянув за схватившую его руку к себе, и втиснул ещё один более плотный поцелуй между ним и Чуей. Оно всё ещё было уникально и ново, щекотно коротало от горла по плечам к пальцам и горячо оседало на изнанке щёк после сухих сигарет, спирта в стакане и холодного воздуха из окна. Периферийным чутьём Дазай ощутил лёгкое движение рук над плечами, а затем в его волосы на затылке вплелись пальцы, а Чуя дразняще приоткрыл рот, полоснув языком, крепко вжался изгибом тела и отступил назад. Дазая потянуло следом только чтобы повторить и продлить это новое давление на грудь. Его ладонь скользнула с челюсти и сжала обнажённый бархатный бок. И пальцы обожгло не столько от жара Чуи, сколько от наново разблокированных эмоций. Что-то вроде сальто назад, но его делали все органы разом в неподвижном кожаном мешке, как однажды далеко не здесь, но теперь без тревоги, приятно и вяжуще. От этого чувства Дазай зажмурил веки до тех пор, пока не заболел ресничный ряд, и втянул томно занывший живот. Плечи то и дело напарывались на края стен, но Чуя толкал обратно за ворот халата и пригибал резче и крепче, отрывисто бурча, что Дазай как надувная кукла у автомойки — шатается похлеще. О, Дазай был уверен, что соберёт каждый угол на пути в спальню, когда влип в Чую, как репей. Но это меньшее, о чём думать вообще хотелось. Он не обращал внимание на место собственного тела в пространстве, как истинный засранец, вверив эту заботу Чуе. Поэтому стоило кулаку настойчиво надавить на грудь, и колени, врезавшиеся в мебель, по инерции подогнулись. Спина спружинила на постели. Что-то оглушительно звонко ударилось об изголовье. Мгновение спустя Дазай осознал, что это был его череп. — Ты… ты живой там? Дазай быстро и часто заморгал. Голос лисицы-предсказательницы реалистично фыркнул над ухом. «Его ударят головой потом, оставьте его этому человеку». От осознания по телу прошла жаркая волна, давление подскочило до градуса гончарной печи, но Чуя замер над ним в ожидании более адекватной реакции. И просто… поразительно. — Мне тебя нагадали, с этого дня увлекаюсь эзотерикой и собаками, — произнёс Дазай, поддаваясь дурацкой лёгкости в теле. Конечно же, прежде чем Чуя окрестил бы его зиготой недорасформированной, Дазай сделал манёвр, подпихнув стопой под чужие коленные чашечки и вынудив осесть на постель, ловя на себя всю тяжесть сечёных мышц. А затем — поменял их местами, нависнув и мягко углубив сплетённые ладони в покрывало по обе стороны от головы Чуи. Свет телефона дрогнул, и Дазаю причудилось, что Чуя тоже. — Неужели мастер-класс? — с лёгким смешком оскалился он, на что по языку защекотал нервозный смех. — У тебя набрался. Сразу после своих слов Дазай ткнулся губами в скулу, затем чуть ниже, пьяным следом провёл носом по щеке и без терпения снова накрыл рот Чуи, прочнее вжав в постель. У него не было никакого видения, куда приведёт всё это. К чему он стремился? Ни к чему конкретному, обилие возможного больше усложняло понимание. Дазай хотел всего: кусать распухшие губы и зазывно откинутый подбородок, крепко стискивать пальцы с теми, которые были обтянуты чёрной кожей так долго, что превратили линии на ладонях в сверхчувствительный проводник. Ему хотелось просто жадно дышать носом в душистых волосах, не шевелиться и наоборот — качаться по одеялу, как умалишённый. Дазая нещадно вело от искушённости, и это давало такое удивительное и чудаковатое впечатление: ничего раньше не сподвигло бы его остаться с человеком в одном периметре, чтобы просто ночь напролёт делиться ДНК в слюнях. В момент, когда Дазая перестали твёрдо держать руки и он просел пятками назад, его кувыркнули едва ли не снова в изголовье и косо легли локтем и плечом на грудь. — Подожди. Пока я ещё в состоянии, — оттолкнувшись, размыто оборвался Чуя. Его слегка скосило вбок, стоило подняться, и Дазай настороженно напрягся. Что-то намекающее чиркнуло в голове, но он с долей скептичности открещивался от этого, предпочтя оценить грандиознейший интерьер в потёмках, где не разобрать толком ни цвета, ни фактуры. На покрывало упали мутные, но узнаваемые силуэты целлофановых квадратов и узкого флакона, матрас вновь промялся под весом одного колена. И Дазай тяжело сглотнул, подняв обескураженный взгляд на Чую. В комнате грохотало тишиной так же, как уже несколько раз до этого, будучи не так истолковано и высказано. Да что ж это за проклятье-то, а… В горле захрипело до кашля: — А… э… а, кха, почему… — Так мы ж завтра же… — А я… думал… — Не думай. — Но у меня… — Речь тут вообще не про тебя, нарцисс сраный. Дазай беспомощно хлопнул ртом. Часть разума протрезвела на градус, осознав взвалившуюся новую ответственность и некоторую логику Чуи. Если они оба хотели полноценной близости под разгар решающей операции, самым рациональным будет уберечь мышцы Дазая и оставить его в рабочем состояний, чтобы ловить Чую в божественном модусе. С одной стороны, голая рациональность, но с другой — такое же нагое и беззаветное доверие, как с Порчей. Чуя готов отдать Дазаю своё тело и разум в любых ипостасях и настолько же яро не готов допускать его руки в быту. Из головы разом вылетели все самые обольстительные и приторные речи, мышечная память как атрофировалась, не помня того, как двигаться, мягко стелить и дразнить хитростью. Ему снова неловкие шестнадцать, он не умеет даже аккуратно стричь ногти, а засланные проститутки уходят от него в слезах, неся в гипюровых клатчах раскрошенные куски своей личности рядом с неиспользованными презервативами. Весь опыт Дазая буквально растерялся по постели, и даже поднятые с затворок отрывочные порно-энциклопедии не ответили ему, какой его следующий шаг. Может, в этом и смысл — перестать использовать на Чуе заученную методичку. Может, Дазаю пора прекратить искать запасной план отступления и позволить всему течь своим чередом. Поэтому, стоило Чуе заколебаться и перекосить вес на ногу на полу, произнося: — Не готов? Останавливаемся? — Не в этой жизни. Дазай немедля подбил его, заставив упасть всем телом сверху, и даже если это было неумно, потому что нихрена Чуя не пушинка, и грудной каркас заныл от удара, движения Дазая происходили сами собой. Он опрокинул их ещё более резко, чем в первый раз, позабавившись дезориентированному мату, но когда Чуя оказался с распластанными по постели пушащимися волосами, широко распахнутыми лихорадочными глазами и лоснящимся глянцем, Дазай ошеломлённо завис. Он… он правда мог? Ломанный свет подчёркивал неясные светоотражающие частички в коже Чуи, отблёскивая от острых плеч, чётко разграниченной, с задержками взмывающей груди. Взгляд опускался ниже, по тонкой стрелке в центре пресса, ведущей к пупку, по оголённым тазовым костям и дальше — туда. Но там… ох. Дазай с трудом свёл лопатки, понимая, что челюсть и пересохший язык сводило новое желание целовать. Это нечто по-настоящему уникальное и другое. Дазай правда хотел целовать Чую не чтобы проверить гипотезу, задурить голову туманом и забыть гнетущее, не ради мимолётной платонической прихоти, он хотел этого, потому что Чуя… такой. Невероятный, полностью доверяющий и желающий его. Дазай пригнулся, чтобы прижаться к почти сорвавшимся каким-то проклинающим словам. Где-то с этого момента сила и подтекст поцелуев стали глубже, а отдача — ярче. Зубы царапали размякшую кожицу на губах, вязкая слюна скапливалась в уголках, и погружаться в это марево с каждым мокрым звуком становилось всё проще. Дазай волновался, что его не поведёт по наитию? Он так чертовски ошибался. Ладонью он просунулся под горячую поясницу, призывая выгнуться, и стоило Чуе последовать, Дазай вслепую опустился к ключицам, влажно замирая губами на бархатной коже. Затем вправо — к упругому плечу, ниже — по изогнутой груди и вбок, выцеловывая причудливую последовательность. Под языком проминалось, собирался мягкий привкус душа и испарины, и тяжёлые руки Чуи на плечах заранее вцепились в халат, как в опору, будто предвидя, что Дазай накроет ртом тёмный ореол соска. Сквозь подкипающую кровь до уха донеслось несколько низких, нарастающих вздохов, и Дазай с торможением едва не упустил, как Чую плавно пробрало волной, крепче поддавая вперёд. Добравшись до левой стороны, где должен был звучать тот самый тревожный ритм, Дазай прислушался к ощущениям. Сердце Чуи под его губами трепыхалось так трепетно и рьяно — это было и близко не похоже на рваную гонку тогда в Греции, где каждый пропущенный пульс напирал наковальней по периферии. От разницы в голове сгущалось и тяжелело. Тот раз… Дазай никогда не назовёт это ошибкой, но оно случилось так невовремя. Он хотел бы дать тому Чуе нечто большее и не в ту минуту. Показать, что можно вообще-то так: сталкиваться грудью и дрожать на уровне молекулярного желания слепиться в одно целое. Что именно в этот момент в голове нет ни одной лишней мысли, кроме блаженного умопомрачения. Количество взрывающихся эндорфинов могли бы ввести в затяжную окситоциновую кому, поцелуи делались со стремлением донести без слов то, насколько сложным являлось распирающее чувство. Всё, что искал Дазай в прошлый раз, сейчас срывало ему последний рубеж выдержки, доказывая, что всё именно так. С Чуей может быть чудовищно хорошо. По обыкновению Дазай идиотом ощущал себя крайне редко. Придурком — может быть, кретином — частенько, ну ладно, регулярно, а вот идиотом — только по особенным делам. У него на руках лежали чужие лопатки, по подушечкам пальцев давил рельеф костей и мышц под влажной кожей, шрамы, родинки и впалый позвоночник — целая отягощённая макровселенная, и Дазай ощущал спирающее дыхание, колючее щенячье счастье, не высвобожденное никаким внятным звуком. Чем ниже он спускался, тем ближе подбирался густой жар тёплого полотенца к ключицам и вздёргивающемуся кадыку. Колени Чуи навязчиво пинали в рёбра, не находя места, пальцы всаживали ногти в чернь волос, поджатый пресс дрожал от напряжения сильнее, когда Дазай мимолётно задевал собой махру. Наверное, ему на что-то намекали, но вряд ли Дазай разобрался бы, будучи целиком в мыслях, что Чуя весь сплошная катастрофа для его прошлого опыта. С ним хотелось так по-особенному. Что-то массивное давило на Дазая, как латный воротник, душно сковывая горло. В какой-то момент, прикусывая шею в месте, где точно было два тонких следа от чокера, утыкаясь носом под челюстью, послушно следуя тянущим его за волосы рукам, Дазай сокрушился: жадность. И… вау, она была порождена не охочей до внимания, странной тоскливостью, а скорее чем-то близким к… да вот к близости, да. У Дазая в самом деле есть человек, который, ну, его. Чуя сейчас его. Судорожно выдохнув горячий воздух, Дазай сглотнул слюну, облизнул губы и, помедлив с секунду, потянул Чую на себя и вбок. Опрокинул на живот под огорчённый неразборчивый хрип и склонился ниже на пригнутых руках. Так рыжий затылок с подкручивающимися в кольца прядями оказался открытым, и Дазай наконец прикусил и оттянул кожу на выпирающем позвонке. Вот так, до звона в дёснах нужно. В носу ненавязчиво засвербело от тягучего аромата шампуня — что-то глубоко терпкое, не похожее на те банки, которые повыливал на себя Дазай. Колено умостилось между чужими, придавив и оттянув полотенце, вес перешёл на одну руку, чтобы провести другой по рёбрам, огладить дугу талии и провести всей пятернёй вдоль позвоночника к оголившимся ямкам на пояснице. Чуя на это действие потянулся грудью вперёд и вниз, прогибаясь, а Дазай бездумно двинул бёдрами в крепкие ягодицы и сжал зубы от того, как хорошо и сладостно потянуло в паху. Приглушённый постелью, гортанный полноценный стон Чуи вышиб дух, и Дазай смежил веки, уперев лоб в собственное предплечье, потому что это было слишком. Ему кололо ступни и пальцы на ладонях, в висках скакало давление, как мимикрирующая пуля туда-сюда, и чего только стоило наконец принять, что Чуя да, хотел его и был всецело поглощён. По Дазаю нещадно мазало двоякое чувство сжать его или быть придавленным всей тяжеловесной гравитацией. Чуя в эту заминку не лежал спокойно, пытаясь перевернуться, заглянуть через плечо и понять, что там за отключение электричества случилось с Дазаем в который по счёту раз. И сморгнув наплывшую поволоку, Дазай лёгким толчком опрокинул Чую обратно, припав к взмокшему плечу. Поцеловал и углубился в месте под лопаткой. Чуя хлопнул ладонью по матрасу и рявкнул: — Ты как собака. Ауч, блядь! Сейчас зубов лишишься! Дазай прервался за тем, чтобы круто вернуть вертлявого Чую на спину, чего тот так добивался. Перехватил тяжёлый, туманный взгляд и огладил большими пальцами предплечья по обе стороны от головы Чуи, с паузами деликатным голосом просветив: — Хочу успеть раньше, чем твоя псина будет грызть тебе ноги на этой кровати. — Моя… господи, ты хочешь говорить о нём сейчас? — Абсолютно нет. И Чуя нетерпеливо вывернулся, подкинул бёдра наверх и потянул Дазая захватом к себе, в самое лицо шипя: — Тогда заткнись и сними ты уже с себя этот балахон. В упавшем до грудного, вибрирующем голосе слышались неприкрытые нетерпение, твёрдость — фигуральная, не прямая: голос Чуи нихрена не был стабильным, — и желание. Последнее особенно ценно, потому что оно было… другим. Чуя пылал, как восковая фигура, отзывался на касания и был всецело здесь — не сподвигнутый былыми воспоминаниями и весом прошлого. Он точно так же решился на всё это как раз потому, что были компасы, но чувствовалось оно во сто крат прямее, чётче, и Дазай наконец-то ощущал, что мог предугадать, поймать, слить в единое весь этот хаотичный ком. Притираясь губами к губам, целомудренно чмокнув бантиком, Дазай задорно шепнул: — Бинты. Давай, ты. Мы же не торопимся. — Мы охуеть как торопимся. Чёрт, — в противовес своим словам Чуя согласился даже раньше, чем Дазай предложил — по-прежнему заведёнными ладонями скрёб под тёмным затылком, ища первую булавку. Дазай засмеялся, повисая на руках с липовой расслабленностью. На деле его локти грозились хрустнуть хуже люминесцентных палочек, но чёрта с два он оставит крупицы мнимого образа. Чуя достал злополучную булавку. Горло больше не стискивала марлевая удавка, оставив после себя только фальшивое ощущение. И Дазай совершенно безотказно подполз выше вслед за тащащими его руками под челюстью. В те немногие разы, когда он шёл на поводу у заново вспыхнувшего любопытства «а вдруг сейчас…», его бинты держали негласную дистанцию, и оттого Дазай никогда не проходил через вот это — касание чужих губ в напряжённую жилу около кадыка. И вот он Чуя, приминающий ртом неискушённую эрогенную зону, угловато подлезая ладонями под халат на лопатках. Его привалило сбоку, руки всё-таки дрогнули, и Дазай сокрушился, однобоко высунув одну руку из рукава и ею же подцепив подбородок Чуи, смазано целуя. Чем больнее было дышать сгустившимся раскалённым воздухом, держать подрагивающие бёдра на месте, тем смелее давались действия. Так Дазай опустил руку к полотенцу, перебрав заправленный конец, и отогнул его, глотая гулкость на изнанке щёк. Кулак Чуи прочнее стянул затылок, а сам он повёл тазом — полотенце юрко соскользнуло с острых косточек, и Дазай оторвался, чтобы на миг глянуть вниз. Чтобы почувствовать, как приятным спазмом потянуло под животом, и, заглушив собственный стон в бисерных ключицах, провести ладонью по одуряющей, зашкаливающей температурой, внутренней стороне обнажившегося бедра. — Что ж ты… за с-сучара, — нетерпимо выругался Чуя, раскрыв сводящие ноги шире. — Мгх, — односложно согласился Дазай, кое-как отлип и сразу же уткнулся в шею, жарко и порывисто дыша в неё. В голове кружилось сумасшедше, собственные бёдра коротко толкнулись вперёд в погоне снять хотя бы толику напряжения, здесь же попавшись в грубую многослойностью халата и ударившись о бок Чуи. Стоны распирали рёбра, с мокрых пиков ресниц сорвались капли и испарились солью на шершавых щеках. Если ему и хотелось вставить ответку Чуе, Дазай упустил эту возможность. Вероятно, ещё на стадии, когда только перекинулся через стол ради него. Любой вздох Чуи, его мелко знобящие, сильные мышцы под кожей в бёдрах или в линии натянутого кадыка, тёмные соски и его тяжело прижатый к животу, лишённый внимания член — всё для Дазая ощущалось острым и важным. Ему хотелось бы поспевать за всем разом: не потеряв из виду ничего, что Чуя позволит показать. — Можно я… — и Дазай не договорил. Он внезапно сполз дальше, оставив полыхающую шею, красивую грудную клетку и сбитый вид Чуи ради места с новой точкой обзора. Растерянная хватка на волосах больно натянула скальп, не отпуская, но это неприятное ощущение Дазая волновало едва ли. Что действительно сыпало звёзды из глаз, так это реальность происходящего — он между ног Чуи, задыхающийся от предвкушения, слабого мускуса и слюны за щеками. На его плечо почти без колебаний опустилась ровная нога, пятка прожала лопатку. Глядя на дезориентированного Чую, Дазай со скрипом разобрался, что тот сделал это не специально. Но так подходяще для Дазая. Он любовно огладил ладонью под икрой, направляя нужные угол и высоту, поцеловал колено, прищипнул губами чуть выше и потёрся лицом, сильнее стиснув упругую кожу, продолжая сокрушаться. Некстати Дазаю вспомнились алкалоиды спорыньи, которые по подростковости он стащил из кабинета Мори и которыми траванулся до бензиновых кругов под веками. Тогда первая «умопомрачительная» волна была чем-то схожа с тем, что сейчас кувыркалось в нём. Разве только не крыло так желание втиснуть в себя человека напротив. Дазаю было любопытно в Чуе абсолютно всё. Его раскованность, когда Дазай наконец опустил руку на основание члена и провёл вверх к влажной головке с протекающими каплями смазки. Его шипящие стоны и выгнутая поясница, вжатый в постель затылок и иступлённый сбивчивый шёпот «твою ж мать». Чуя был великолепным, шумным и жадно толкался бёдрами в узкий хват. Ох. Позвоночник Дазая звенел от напряжения. И в паху скручивало больнее ногтей в загривке. Он несильно подтянулся на уровень тазовых косточек и шершаво обвёл одну языком, большим пальцем дразня уздечку. Оттянул крайнюю плоть, собирая ладонью набухшие вены, и заново наверх, пряча ткнувшуюся в кулак головку. Рука в волосах неровно заплеталась среди узлов, не то подзывая прижаться ближе, не то оттягивая, чтобы вытряхнуть хрусткие кости из кожаного мешка. Чуя беспокойно ёрзал, и Дазай покрепче перехватил торс свободной рукой, чтобы повторить все действия быстрее. Он дёрнулся, когда в плечо неожиданно прилетело что-то глянцевое и обтекаемо-прямое. Не глядя поводя по кровати, пальцы перехватили лубрикант, ловя даже не намёк, а прямой, требовательный приказ. Дазай негромко засмеялся, думая, что плыть по течению, задаваемому Чуей, впервые делало его мозг таким беззаботным. Осточертевший халат отправился куда-то за пределы кровати вместе с измочаленным полотенцем. Что-то с шорохом упало следом. Дазай неуклюже перевалился с одного занемевшего колена на другое и щёлкнул флип-крышкой. Прохлада смазки остужала пальцы, с ней Дазай осознал, как сильно выпекало лицо потом и градусом. Он снова провёл по члену Чуи всей пятернёй, чтобы передать этот контраст и услышать подлетевший ох, а после получить пятками по бокам. — Дрянь… — окрестил его от души Чуя, и Дазай наклонился к нему, оставил поцелуй на шее под ухом и посоветовал, разогревая больше смазки: — Выдыхай на счёт два. У самого сейчас с дыханием были явные проблемы, так что пусть хоть кто-то за этим следит. Ему мешало органы воображение, забегающее в красочное и пряное будущее, и следить за собой сквозь ватную прослойку удавалось всё труднее. Дазай почувствовал медленный выдох Чуи и, глядя на его расслабившееся лицо, осторожно вжал палец внутрь. Ему всё ещё боязно и незнакомо, новые ощущения и мягкие мышцы, сначала рефлекторно сопротивляющиеся, а затем пропускающие фалангу к тугому и влажному жару. Проминающиеся податливо стенки, по которым вело подушечкой дальше. Бархатная, упругая изнанка Чуи, самозабвенно прикрывшего глаза и вонзившего ногти в собственные бёдра. «О», — коротко щёлкнуло в голове, оттянув полное осознание на рубеж этого момента. Дазаю с трудом верилось, что всё это взаправду. Во всём было так много личного, что мысль о большем почти ослепляла и давила на закладывающие уши. Он осмелел, выскользнул обратно, толкнулся до конца и, разлив ещё больше смазки, погрузил следом второй палец. Над макушкой из натянутого горла вышибся надсадный стон, и Чуя шире развёл ноги и повёл рукой, чтобы коснуться себя. Дазай поймал его ладонь, ткнулся губами в костяшки и, зная градацию добрых проклятий, которые сейчас полетят в него, получше устроился на животе, кладя сжатый кулак себе на плечо. Двинул пальцами внутри синхронно с обвившими член, и его практически сразу притиснули ближе, теснее. Растягивать Чую означало осязать его совершенно по-другому. Его громкий характер складывался с учащённым дыханием, срывающимся хриплым бормотанием тех ругательств, которые вообще иначе воспринимались вне потасовок и разборок, и стоны — высокие, обрывистые, гортанные, мычащие, когда он зажёвывал губу. Такое самоуверенное тело продолжало беззаветно гнуться в пояснице, открыто брать удовольствие, поддаваясь тазом сразу в кулак и на скользящие пальцы. Жар, исходящий от Чуи всегда, теперь выжигал воздух вокруг, горел на плотно утягивающих мышцах и тянул всё дальше. И когда Дазай вдавил подушечки в набухшее, его едва не отключило от мутной асфиксии. В бёдрах, резко сцепившихся вокруг шеи, содрогнулся крупный спазм, с щёлки члена, прижатой большим пальцем сверху, стекали густые капли, а внутри, сумасшедше пульсируя, плотно сокращались стенки. В его поражённом «вау» терялось хаотичное «о блядский боже» от Чуи, и Дазай поднялся, отводя продолжающее вздрагивать бедро плавно в бок и укладывая его на постель. Согнул пальцы, ещё раз прожимая ту точку, развёл их сильнее и снова углубился. То, какой Чуя был пластичный и чувствительный, выколачивало последние гранулы рассудка. Уложив щеку Чуе на ногу, Дазай хмельно моргнул сквозь слипшиеся ресницы, стараясь унять неугомонный восторг. — Впервые вижу человека, который красивый во время секса, — вырвалось из его рта, прежде чем он осмыслил сказанное. Пальцы двинули резче и быстрее, ударяясь костяшками, лишь бы не дать Чуе вникнуть. — Впервые с-сталкиваюсь с-с долбодят-тлом, не фир… не фильтрующим базар, ха-х! — запрокинув голову и глубоко длинно застонав, с паузами сипнул Чуя своё. Дазай посмеялся на это, не слыша своего голоса, а лишь опознав вибрацию в груди — до такой степени слух концентрировался не на себе. Если он отвлечётся, если только сдвинется, то его парализует колом стоящее возбуждение и раскрошит на куски. И не один он не справлялся со всем этим «слишком»: когда на растяжку действия Дазая стали походить мало, пальцы обнаружили для себя самый точно бьющий по нервам угол, Чуя схватил его за волосы и силой потянул. — Да хватит уже-е… Дазай невнятно запротестовал, но оба давящих на плечи колена зажали натренированными мышцами, едва не расколов ему кости. — Сейчас же, блядь, или я… Чуя хлопнул ртом, не закончив, хотя Дазай и без продолжения всё понял. Он вяло провёл языком по пересохшему нёбу, сбавив напор пальцев, поддался вперёд на шатающемся локте и свалился, криво целуя Чую в губы. Он чувствовал себя сплошным бессвязно смятым комком, заплетаясь языком по чужому нёбу, выдыхая собственный жалобный стон изо рта в рот. Внизу, там, где неуёмные ноги Чуи продолжали искать давление на Дазая, невозможно было сдержаться от колыхания около изнывающего члена. Краем мысли Дазай вспомнил о презервативах, упавших с кровати, и попятился назад. — Похер на них, — вслух ответил Чуя, не выпуская из рук, мокро толкая язык обратно. У Дазая не было времени и трезвости перевести дух. Всё сейчас было катастрофически потрясающе для того, кто совсем недавно не знал, как ему быть. Оказалось, нужно было всего лишь поговорить. Кошмарное решение проблем. Хуже не придумаешь. В руках мелко подрагивал ток, как у паралитика. Казалось, стоит Дазаю коснуться себя и уж тем более взглянуть туда, где их с Чуей тела слепятся, и он не сможет разомкнуть спёртые лёгкие, упав навзничь от перегруза нервной системы. — Скажи, если что-то… — прервался, гулко сглотнув, — будет не так. — Да д-давай уже-е, ах…! По бёдрам, медленно толкающимся вперёд, прошёл кипучий зной, тугие, жарко пульсирующие стенки натягивались вокруг члена. Длинный стон Чуи, полный самозабвенного желания, ничуть не спасал ситуацию — у Дазая от этого звука сильнее стучало в горле и обмякали пальцы, а ведь внутри было… охренеть просто. В животе вяз тугой ком, настолько крепкий, что Дазаю понадобилось остановиться и глубоко вдохнуть на середине, чтобы позорно не спустить, так не дойдя до конца. От каждого его действия зависело всё впечатление Чуи как таковое, и Дазай так кошмарно волновался испортить всё к хренам, так что, погрузившись до конца и отняв голову, вгрызся взглядом в лицо Чуи. Чуя… выглядел необыкновенно. Абсолютно разрозненная слепая плёнка на тлеющих чернильно-синим глазах, мокро липнущие к щекам волосы и так отчётливо заломанные брови от смеси первичной боли и личного кайфа. Его плотные бёдра крепли вокруг талии Дазая, втискивали в себя, словно того, как близко тот был к Чуе, всё ещё было недостаточно. Тугое тело на простынях вибрировало тетивой напряжения, и, если хорошо прислушаться, Дазай мог различить едва слышный свистящий хрип — дыхание Чуи, заполошно трещащее в ожидании. С этой секунды Дазай точно оставил остатки подобия души где-то за пределами спальни. Его одновременно уносили облегчение и рискованно стягивающаяся в критический узел пружина, готовая лопнуть от неправильно вдоха. — Не тормози, — жёстким шёпотом подтолкнул Чуя, ослабив кольцо рук. С ресниц спрыгнуло несколько капель пота. Дазая продолжало потряхивать, хотелось запрокинуть голову и отчаянно застонать или влипнуть грудью в Чую и вновь прижаться губами под подбородком, ловя именно его стон — так много всего и не получалось ровно ничего. Стряхнув мелкую дрожь, Дазай двинул бёдрами на пробу, и скрещенные пятки на пояснице тотчас опоясали жёстче. Чуя слабо выгнулся на лопатках, мелко скребясь по чужим скользким плечам с каким-то беззвучным требованием, и конечно, Дазай внемлет ему без скотской вредности. Вспоминать о гордости и сучьей природе чудовищно не хотелось. Не тогда, когда чтобы сжать зубы на месте между плечом и шеей, Дазаю нужно было размашистее толкнуться в жадно принимающее тело. Ему до одурения нравилось двигаться медленно, чувствовать тёплые спазмы внизу живота и влажно, бархатно раскрывающиеся мышцы. Нравилось шарить ладонью под поясницей Чуи, подбирая его ближе и выше, ягодицами на свои бёдра, так, чтобы оказаться глубже, задеть снова и снова тот идеальный угол, прочувствовать губами на бусине соска прибавление объёмного изгиба в грудной клетке и упирающуюся в собственный живот липкую, твёрдую головку члена. Его Дазай коснулся, протиснув руку между ним и Чуей, и в такт мягким толчкам неспешно провёл вверх-вниз. Смотреть, как выламывало Чую от такого текучего патокой темпа хотелось очень. Дазай согласился бы зависнуть в этом замедленном мареве так долго, как возможно, если бы только имел выдержку покрепче. Но его тело вело, то и дело рвано сбивая. В горле застревали стоны, глухие местами, когда губы влипали в острое плечо, тёрлись о другие и двигались в своём неслышном бреду. Было так ослепительно хорошо, сердце било в точку под челюстью, что становилось невыносимо. Сводящая спираль, отнимающая ноги, толкала Дазая ударяться несдержаннее, тяжелее, громко шлёпаясь кожей о кожу. Ладонь по стволу двигалась в рассинхрон, резко, и голос Чуи под ним, матерящийся и шипящий, оставался чем-то удивительным. Всё вокруг было запредельным, таким томным и сверхдетализированным. Дазаю не хватало воздуха, в висках суматошно гремел пульс. В этих звуках сталкивающихся хлопков, мокрых попытках друг друга подмять под язык больше чужого рта, поймать удовольствие сполна, Дазай помнил абсолютно всё и одновременно рассыпался на цельное «ничего». Его тело скрипело и надрывно ныло от накала, колющие пики на костях впивались и овивали талию и всё ниже крепче, и если бы Дазай не стремился рьяно впитать в себя всё, что есть у Чуи, он бы пропустил этот удивительный в красоте момент: его громкий, взлетевший в начале вскрик, упавший до грудного стона, откинутую на измятое покрывало голову, руку, которой он прожимал запястье Дазая стальной хваткой, и никогда ранее не встречающийся Дазаю настолько красивый силуэт наслаждения. Мышцы вокруг него туго свело, по ладони на сокращающийся живот текло вязкими разводами белёсое, и только когда у Дазая зашумело в глазах, он наконец-то вдохнул забытый кислород. Это была та самая пиковая вспышка, от которой он больше не мог двигаться внутри и вышел, закусывая губу от холодного контраста, стрельнувшего по позвоночнику. Всего два угловатых движения рукой на члене, и мир для Дазая прекратил иметь цвет и звук. То самое раскалывающее, пожирающее его чувство ударило под дых, спёрло воздух в горле и теперь раскраивало всё тело заново. Оргазм, который не заканчивался привычной раньше тошнотой, выжимал из Дазая абсолютно всё. Он косо сверзился вбок с пяток и ткнулся взмокшим лбом в согнутое колено Чуи, огибая его ногу всей рукой для лучшей поддержки. Возвращающимся слухом ловилось общее тяжёлое дыхание и то, как на самом деле было тихо и спокойно в спальне, когда кровь в ушах не хлыстала вровень с чужим и своим голосами. Дазай лениво взглянул на свою ладонь и трудно сглотнул. Было что-то сумасшедшее в том, как на дважды испачканных пальцах смешивалась сперма. — Не… не вздумай, — сипло раздалось сверху. Дазай глупо уставился на Чую, подтянутого на локтях, с трудом переводящего дух. — Только не… не этим покрывалом. Потребовалась длинная секунда, чтобы Дазая щёлкнуло понимание и повело окончательно на бок, пружиня со смехом на постели. Счастливая эйфория отчего-то раскрывалась в утомлённом теле и пузырилась чем-то восхитительно лёгким. Дазай переложил ту самую несчастную ладонь на живот Чуи, подложил под щеку другую и устало улыбнулся. — Если это твоё любимое покрывало, оно, ух, автоматически мне не… — кашлянул, прочищая сухое горло, — не нравится. — Конечно, блядь, — с чувством цыкнул Чуя, валясь обратно на спину, — тебе всё моё не нравится. А пиздить это ты горазд. — Мне нравишься ты, Чуя, — мечтательно вздохнул Дазай, прикрыв глаза для секундной передышки. Когда он снова посмотрел на Чую, у того на лице выражалась смятенная растерянность и неясное подозрение. Дазай снова прокрутил в голове свою последнюю фразу, и то ли его мозг настолько размяк после нового опыта крышесносного оргазма, то ли атрофировались все былые заморочки под окситоциновой подушкой, но никакого персонального шока он не почувствовал. — Я с трудом представляю, что у меня там за репутация в твоей голове, если ты так удивляешься после всего, что сейчас было, — задумался Дазай, оглянув распаренного Чую с явной насмешкой. — Репутация говнюка перманентно, — фыркнул тот и растянулся звездой по кровати. Какое-то время они лежали молча, остывая. Дазай вяло шевелил указательным пальцем по мерно взмывающему животу, а Чуя стал едва чесать тёмные, разлохмаченные волосы. Холодный свет фонарика на телефоне мигнул и несильно сбавил яркость — наверное, садился заряд. Значит, скоро Чуя встанет за внешним аккумулятором, ведь то, что они здесь и их до сих пор не хватились, не означало, что так не будет утром. В некотором смысле Дазай испытывал уже заранее разочарование упущенного момента, где ему не дали вдоволь отдохнуть от своих злосчастных мозгов и созданных ими проблем. — Поговорим об этом, как закончим со всякой хренью, — внезапно произнёс Чуя, отведя чёлку со лба Дазая вбок. И… что ж. Дазай слишком устал, чтобы убегать.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!