Вернутся к фанфику

Глава 15

17 сентября 2026, 16:39
Дазай, конечно, не так хорош в технической части, если сравнивать со стратегической, но… Технически на поле определённо стало тише. Пульсирующая земля, нагретая до состояния зыбкой массы, успокаивалась. Где-то вдалеке слышались звуки грунта, сыпавшегося с вырванных корней, треск стволов и шорох пыльного слоя, усеявшего ноги. Воняло несуществующим пеплом. Тишина прошедшей бури и её последствия. Дазая как приварило к месту: он хотел бы сделать шаг, но в самую последнюю минуту резко обрывал сам себя. «Насчёт три: раз два… ну же». Боже, ему бы подышать свежим воздухом. Ему нехорошо. Здесь, по округе, всё ещё гуляли озон и влажный жар, разносились искрящиеся остатки тварюки Расёмона, здоровски покусанной, почти как швейцарский выдержанный сыр. Дазай ведь предупреждал. Даже замечательную шубу Ацуши — божественному высоко и нецензурно на неё. Облачное небо на головой, восходящее солнце окропляло горизонт тускло и бесцветно, практически серо после кислотной смеси из лилового, киноварного, голубого, бордового — что за чёртов флаг культа смертников. Дрянь, дрянь, дрянь. Трубы, которые должны были крепко держаться на лапах Бякко и остроте Расёмона, валялись тут и там, а Дазай сжимал в руке измочаленный обломок и думал, что его сраный галстук в пятнадцать был крепче этой чёртовой аксонной ленты. Он точно слышал голоса начинающих слоняться по поляне людей. Кто-то из медиков Отдела подобрал под локоть хромого Ацуши и потянул сдвинуться к тени деревьев, но он пьяно завертел головой, ища Дазая и его указания. На таком расстоянии он выглядел брошенным комком шерсти, вымокшим в драке в ливень. На Акутагаву по левую сторону сравнения не добиралось, но пустота его смоляной фигуры сосала кислород вокруг жадно и неверяще. Они оба смотрели на Дазая во все уцелевшие глаза и ждали. Господи, почему они всегда думают, что он знает всё? Кривой кратер сбоку от центра напоминал братскую могилу. Ещё немного — и туда должны были бы начать сгружать тела всех ранее пойманных Потрошителей, погребя первый силуэт под трупами. Проблема заключалась в том, что первого силуэта там не было. И будь проклят на чём стоит свет, если здесь потребуется экскаватор. Дазая трясла чья-то рука. Длинные ногти настойчиво скребли плечо, пока не впились в щёки, разворачивая лицо к испуганной Йосано. Её фактурные губы, все в помаде, вздрагивали, ища слова, сминались, размазывая цвет за контур, и ловили выжженный, хладеющий воздух. — Эй… Где… где он?.. — её растерянный голос превратился в собирательный образ. На Дазая смотрела толпа незнакомцев, Агентство, Мафия и, кажется, сама яма, в которой не лежало ни беснующего тела, ни компаса. Дазай беспомощно захрипел. — Я не знаю.

***

За 5 часов до.

Дазай всерьёз стал задумываться, что дело Потрошителей нужно освятить в храме. День и без того обещал накал нервов, но эти опилочные блохи и тут отличились. На их оцепленном больничном этаже собралась полная коалиция: Анго раздавал указания снующим криминалистам, Куникида записывал в блокнот показания, наговариваемые высоким мужчиной в белом халате, мафиози, прикрытые удостоверениями сотрудников Мори Корпорейшн, потрудились снять свои броские чёрные очки и обыскивали совместно с Отделом углы камер видеонаблюдения. Дазай между делом подумал, что многовато действующих лиц в греческой трагедии, и мысленно прицыкнул на сравнение. Влажный ворот наспех выстиранной рубашки всё ещё лип к шее, бинты мало-помалу сырели, а недовольство душилось под фактом, что нужно быть благодарным хотя бы за это и за то, что Дазай не ёрзал голой задницей по сиденью автомобиля Чуи в дороге, предвкушая, реакции коллег. Неплохо ввело бы Куникиду в тильт, кстати. Когда-то давно Дазай сгребал шмотки в чужой спальне, пока на шею то и дело опускалась наманикюренная рука, маня остаться до утра. Лёгкий дурман фруктовых духов и странного крема для тела горчил на языке, Дазай думал, что сначала нужно прополоскать рот, затем расковырять невидимую грязь из-под ногтей, пропальпировать середину грудной клетки, достать загнивающий ком из горла. После оргазма от холодной плёнки на коже и пустоты в сосудах хотелось зажать голову под прессом и раздавить с характерным хрустом дробящихся грецких орехов для печенья. Не совсем нормальная реакция половозрелого человека, и, что ж, здесь Дазай сухо пожимал плечами. Не удивляло. Собирать впопыхах мокрые тряпки в квартире Чуи для Дазая обернулось не совсем тем, что он жаждал получить. В постели Чуи была идеальная температура, шёлковая маска для сна, рыжие волосы у носа, немеющие руки, плотно сцепленные на поджаром торсе, и всепоглощающая лень. Такая немного сюрреалистичная картина затишья, в которой ожидался приевшийся подвох. Первый звонок, ошибочно принятый за Куникиду, Дазай пропустил целенаправленно. Телефон валялся где-то на другом конце комнаты, Дазай спал с Чуей — логично, что концепт «подняться, чтобы на него наорали за опоздание» не будет восхищать. Затем невпечатляющие второй, третий звонок — сквозь постепенно сходящий сон до Дазая начало доходить, что рингтон сильно отличался от привычного, а в незашторенном окне мелькали дальние фонари глубокой ночи. Чуя рядом зашевелился, чтобы выскочить из постели, но Дазай гнусаво заныл, что, мол, Куникида не обеднеет, если не покричит спозаранку. — Придурок, это мой телефон. Пусти. И так клишированная ночь пошла по противоположной пизде. Рецензия — Чуи, трезвеющего от голоса Мори по ту сторону трубки похлеще ушата ледяной воды. — Собирайся, — подорвался он. — Токутоми сдох. И инвалид тоже. И лицо Дазая неестественно вытянулось от удивления. И вот они снова в стенах больницы. Сонно смотрят на убогий оцифрованный кадр синюшного ублюдка Габа всей разношёрстной компанией следопытов-активистов. — Йосано-сан позвонил дежурный врач. — рассказывал между тем Анго. — Спросил, долго ли её ждать, а она ни сном, ни духом, о чём он. Оказывается, он зачем-то ждал её в холле и якобы ему об этом сказала медсестра. Ну, Йосано-сан тут же подняла всех нас на ноги и в больницу. Три трупа. Куникида-сан сейчас допрашивает врача. — Нехило этого перекосило, — резюмировал Чуя, потеряв интерес к изображению, где хладной труп Габа скатился на пол с койки и повис на одной только белой простыне, повязанной вокруг жухлой шеи с уродливо исказившимся шитым шрамом. — А эта рука в кадре, это…? — Медсестра, — насупился Анго, поджав губы. — Её нашли с разорванной грудью. Фото… Он не успел предупредить, как пальцы Дазая уже нажали на следующий кадр и явили сухую изнанку мёртвой женщины, валяющейся недалеко от койки Габа. В груде опилок с вывернутыми наружу, почерневшими рёбрами. — …там, — нескладно закончив, Анго прочистил горло. — На лицо факт, что Габ каким-то образом взял девушку под контроль. Но Йосано-сан клянётся, что кроме неё в палату никто ни разу не заходил. Дазай хмуро кивнул и отдал фотоаппарат, тут же пряча руки в карманы. — Где она? — Повезла тела в морг. Это через переход на первом, направо. Патологоанатом ещё не приехал, и при всём моём уважении, — Анго виновато положил руку на сердце, — но самой проводить вскрытие я ей не позволю. — Значит, разделимся, — подытожил Дазай, распрямив плечи. — Я к Йосано, послушаю первичный осмотр, а вы тут с технарями поворкуйте. Мини-мафии нужен же складный рапорт боссу, чтобы у вас не отжали единственного компасного сапёра. Оставив нервозного Анго с нелучшей по его правительственному опыту компанией, Дазай засеменил прочь с оккупированного этажа. День сегодня и впрямь ни к чёрту. В оцепленном блоке морга, естественно, не было никого из медицинского персонала. Четыре часа ночи, все дела. Только амбалы Отдела обшманали по карманам и указали на приоткрытую дверь, которую сторожили. Там, внутри, Йосано нависала над секционным столом и трогала нечто густо красное и тёмное. Дазай предположил, что это были те опилки около кровати Габа. Йосано невзначай зыркнула на шорох у порога и тут же шокировано ахнула. — Срань господня! У тебя всё было! Её звучный голос на весь кабинет разлетелся так, что Дазай спиной почувствовал взгляд амбалов. Лицо Йосано комично исказилось от незнания, какую эмоцию ей хотелось бы больше выразить: шок, восхищение, ошеломление, благоговейный ужас — что-нибудь такое, что лишило бы Йосано дара речи на пару мгновений и заложило бы чужие уши от возгласа. Непроизвольно дёрнулся нерв над бровью и заспазмировало под кадыком. Дазай показательно кашлянул в сторону и пресно, тихо фыркнул, прикрыв дверь: — Не думал, что это достояние общественности. Боже, он толком даже не проснулся, не осмотрелся, а Йосано уже распяла его по силуэту и препарировала за компанию со вшивыми опилочными троглодитами. Йосано грубо щёлкнула языком. — Да только слепой придурок не понял бы, что ты наконец-то разрулился со своей голубой мечтой. — Я так и передам Куникиде-куну, дорогая. И поиграл бровями, намекая, что за стенкой развесило уши третье лишнее звено. — Не переживай, твой секрет пойдёт в могилу того гондона, — Йосано кивнула за плечо в сторону холодильников. — Подходи, он не укусит, тератому чахоточный ему не вырастил. — Меня бы устроил стандартный отчёт, дорогая, знаешь? — улыбнулся Дазай, накинув на плечи халат. — В нестандартной смерти стандартный отчёт? Ты как себе это видишь? — В кинотеатре и без попкорна. Дав Дазаю пинок в бедро, Йосано откинула использованные перчатки, заменила на новые и открыла холодильник, вытащив на обозрение белое тело Токутоми. — Смотри сюда. — Она с энтузиазмом прожала середину чужой груди, скользнула пальцами по бокам и вмяла ладони без сопротивления. Так мягко, почти синтепоновое одеяло. Затем подхватила жухлую, с влипшей кожей кисть Токутоми и аккуратно подставила на свет. — Усох раза в два. Дазай видел деформации людей и в менее эстетичной обстановке. Он, помнится, один раз наблюдал, как в модусе Порчи Чуя срезал с какой-то шавки половину туловища вырванным со стройки профнастилом. То, что совала в лицо Йосано, было съёженным подобием консервированных склянок в кабинете Мори-сана и узнаваемым почерком Габа. — Я уверена, что его органы там в изюм съёжились. И ни один хвалённый аппарат не увидел этой каши раньше смерти, — Йосано недовольно шикнула и положила руку на место. — То есть, — Дазай задержался взглядом на соседнем отсеке холодильника, — Габ держал часть своей способности на Токутоми, и тот или не подозревал, или зачем-то позволил этому случиться. Он не приходил в себя? — Токутоми? Ты что, нет, конечно. Я вечером смотрела заключение по ЭЭГ — никаких изменений. Даже если и случилось чудо и Токутоми очнулся, я сомневаюсь, что он за неполную ночь смог собрать желе из мозга и натравить несчастную медсестру на чахоточного. Дазай резонно согласился: — Знать, где лежит Габ, он тоже не мог. Он вообще понятия не имел, что с ним. — Я руку на отсечение даю, что Габ как-то через Токутоми добрался до медсестры. Иного объяснения я пока не вижу. И пусть Йосано нельзя было проводить вскрытие, внешний осмотр рассказывал красочную картину: типичное влияние Габа на тело своей «пешки», взорванная грудная клетка медсестры, пока ещё набитая органами, след от асфиксии на жухлой шее самого Габа. Цепочка получалась замыкающая и циркулирующая по кругу. Первые судмедэксперты появились в середине осмотра, поэтому Дазай ретировался с этажа, разминувшись с первой ходкой на рентген. В каморке охраны, где столпились все, кому не лень, камеры видеонаблюдения за последние дни не изложили оригинальную хронологию целиком. Как сказал Куникида, вычислить, в какой момент медсестра попала под действие способности, не получалось. Можно только предположить, что это произошло вчерашним вечером, когда Йосано передавала дежурство. На записях было видно, как медсестра подходит к дежурному, сидящему между палатами в коридоре — в этот момент она выглядела нормальной, но после их разговора врач ушёл, а она — в палату Габа. Там медсестра сняла со стоппера колёса койки, сделала петлю из запасной простыни и прикрепила её к металлическому изголовью. Габ сопровождал её пустым взглядом, только пальцы правой руки изредка дёргались — Анго увеличил этот фрагмент по просьбе Чуи, которого к приходу Дазая уже в каморке не было. Дальше медсестра просунула голову Габа в петлю, опустила его ноги с постели и плавно создала ему своеобразный спуск, чтобы он медленно стекал на пол ломанной кучей. От этих кадров сомнений, что медсестра под руководством Габа, почти не оставалось. Следом женщина пулей умчала в палату к Токутоми и выдернула из розетки вилку аппарата. Что-то в ней начинало меняться: её отрывистые движения замедлились, голова повернулась к выходу и в этой вывернутой позе она протащилась через коридор обратно к Габу. Там его тело уже почти свесилось с постели, высокая петля начинала потихоньку давить на горло. Последнее, что произошло на кадрах: Габ широко улыбнулся и едва заметно стукнул указательным пальцем по безымянному. Фейерверк из внутренностей медсестры и окрашенных опилок брызнул по полу, тело женщины неуклюже повалилось вперёд и зацепило край кровати. Нескованные колёса сдвинулись, и Габ соскочил вниз, окончательно повиснув на удавке. Все эти пляски складывались в простой и короткий вывод: Габ покончил с собой. Утянул одну невинную жизнь и одну… не очень невинную. — Мы, конечно, проведём детальное расследование, но, — вздохнул Анго, глядя на замерший последний кадр видео, — вряд ли когда-нибудь узнаем до конца, как работала способность этого одарённого. — Разрешим сразу на берегу: Агентство готово принять вину за… — начал было Куникида, и Анго заверил: — Отдел пожмёт вам руку. Мы за ночь избавились от проблемы, которая держала на сверхурочных год. Не занимайте этим голову и готовьтесь. — Отдел не отменяет операцию? — вклинился Дазай. Анго распрямил плечи, прижал блокнот к себе и протянул так, словно это всё объясняет: — Министерство же. Мы смогли отсрочить операцию на девять утра. — Этого хватит, чтобы прояснить картину вскрытия, — Куникида кивнул и обернулся в сторону Дазая, но: — А? Когда ты уже драпануть успел?! Дазай, придурок! — Сам слышал! У нас ещё есть время вздремнуть! Они уже потеряли приблизительно полтора часа в стенах больницы. До отъезда загород осталось с натяжкой часа три, и это время Дазай предпочёл бы провести в более комфортабельном месте. На подземной парковке среди редко наставленных машин Отдела тачка Чуи выбивалась лоском и тонировкой. «Я в машине. Твои там сами разгребаются. Ну и хуйня день», — прислал он некоторое время назад. Дазай тогда только ушёл от Йосано. Чуя спал на заднем сиденье, накрытый своим плащом, который делал из него бесформенное чёрное нечто. Возможно, когда это всё закончится, ему дадут благодарственный отпуск, из которого он выцепит два-три дня и опять побежит заламывать контрабандистские ручки бизнес-партнёров. Дазай же выжмет из своего отпуска максимум — даже если никто ему не даст лишний выходной. Он мягко постучал по стеклу костяшкой указательного. Чуя хмуро всполошился, стрельнул взглядом почти наповал и приспустил стекло. Дазай тут же выпалил, не дав проронить ни звука: — Дай стрельнуть сигаретку. Кстати, а ты в багажнике умещаешься во весь рост или всё-таки вымахал на сантиметр? Чуя смотрел на него сложно и долго. В его заспанной черепной коробке туго обрабатывался набор звуков, вылетевших из поганого рта. Он моргнул, то ли проверяя, не исчезнет так Дазай, то ли чтобы получше увидеть его оборзевшую рожу. Пошарил в недрах плаща и выкинул в окно блестящий портсигар. — Чтоб тебе подавиться, потенциальный минентчик. Дазай поймал цацку, адресовал воздушный поцелуй и помахал ладонью, удирая с парковки. Попробовать заново присоседиться к дорогущей дряни — чем не развлечение. И всё же. Нет, сигареты Чуи точно заправлял сам дьявол. У Дазая щипало глаза и драло глотку, как в жалкие восемнадцать, но он упорно пытался покорить скрутку. В коридоре послышались шаги. Он мельком взглянул в ту сторону, завидел педантично блестящие туфли и лениво вернулся к окну. — Ты натравил его, — утвердил Куникида сходу, мешая сухую констатацию с упрёком. — Ранпо-сан отказался приезжать, сослался, что тебя здесь будет достаточно. Вы оба были в курсе с самого начала, да? — Куникида-кун. Перечисли всё, что у нас есть на Токутоми. А дело в том, что связь двух террористов никак не намазать на вещдоки при судебном заседании. У них на Токутоми до абсурдного не было ровно ничего, кроме парочки-другой рассказов о том, как он якобы разорял ряды Агентства, Мафии и всего МВД в каком-то неслучившемся будущем. Да, вроде как сотрудничал с Габом, но ни разу не делегировал указания Потрошителям напрямую от своего лица. Да, оказал сопротивление при захвате, но и ордера на него как такового и не поступало. Его собирались задерживать на те самые пустословные двадцать четыре часа, не требующие постановления, и даже это было липой ради ловушки на Моби Дике. Видя, как сгущались пуще прежнего брови Куникиды, Дазай повёл плечом и вздохнул. — При ушлом адвокате он бы вышел, и ты знаешь это не меньше меня. — Я тоже думаю над этим, — сказал Ранпо накануне. — И, — Дазай зажевал щеку, — ты согласен помочь? — Беря во внимание то, что ты облажался трижды, загнал себя и каждого в тупик, не научился очевидному и вот-вот наступишь на новые грабли, ситуация видится мне занятной. Иначе говоря, да, я согласен показать тебе действительно рабочий план. И оглянувшись на пустой кабинет, добавил: — Наша проблема — я имею в виду правоохранительная — в том, чтобы всегда доводить преступников до зала суда. Не нам решать, когда их смерть, но в ситуации вроде этой мы становимся не лучше мафиози. — Поэтому, Ранпо-сан, попрошу держать план в секрете от остальных. — Они, конечно, не я, но тоже не дураки. — Не дураки, — кивнул Дазай. — Но лучше им верить в свою версию случившегося. — Честно говоря, — Дазай отстранённо стряхнул пепел, — не думал, что моя импровизация заимеет такой эффект на Потрошителя. Вдохновляю людей на подвиги, получается. Куникида схватил его за ворот и со всей силы встряхнул. Дазай поморщился: помимо зажатой кожи сырые тряпки теснее впились в холодные бинты. А сигарету жалко: Дазай почти привык к её термоядерному дыму. Лицо Куникиды даже не скрывало двоякий раскол, который его штормил, Дазай просто ждал. Куникида мог сколько угодно покрываться бордовыми пятнами и драть голос о неправильности, но даже Ранпо предпочёл убрать этих людей в могилу раньше, чем суд вынесет одному из них пожизненное. В конце концов Куникида сдался и отпустил Дазая, так и не вмазав ему. До выезда на полигон оставалось час сорок.

***

За 24 минуты до

Дазай задавался несвоевременным вопросом, почему именно утром. Почему Отдел решил, что стремительно просыпающийся муравейник подходит для завершения работы компаса. Это же так шумно, думал он, вся Йокогама на пике пробок и текучек, в её пригороде хлопнет красный шар и что, никто этого не заметит? Дазай докапывался до деталей. Скверно. — Нервничаешь? — спросил он у Ацуши, который ныкался под деревом и смотрел, как на центр поляны выносят толстые, похожие на садовые, трубы. — Немного. — Ацуши поводил ладонью по шее и зажевал губу. — Я чувствую ответственность за Чую-сана, это слегка… волнительно. В десятке метров от них Чуя поправлял Акутагаве чёрный воротник и что-то говорил, смещая руку к лацканам и ремню. Может, давал напутствие для Расёмона. Может, объяснял, что спарринги с Тигром Агентства ещё не значили, что роль Акутагавы не имела вес. Они с Накаджимой уже успели погрызться в холле после собрания, когда план с процентом вовлечённости был утверждён, поэтому кипел Акутагава закрыто, только скаля зубы возле Чуи, да и то было скорее от верности Порту и своему исполкому. И всё же Чуя был… Чуей? Несмотря на количество плясок вокруг него, он не выглядел ущемлённым, не переживал и был так чертовски спокоен. — До начала десять минут! — огласила Цуджимура в рупор. На Чуе фиксировали аксонную ленту, бросив на поляне по разветвлению. Цепляли гарнитуру на Акутагаву и Ацуши, вручали всем рации. В общем, следовали протоколу подготовки. Дазай мысленно прокручивал порядок действий. План до банального прост: выбесить Чую так, чтобы вся мощь его гравитации направилась в сторону компаса. Если Адам был прав, то сингулярность против постоянства должна вызвать энтропию и изолироваться в своём пространстве. В этот момент нужно вытащить Чую на поверхность. Просто надо успеть. Выловить секунду. — Всем отойти по периметру! Приготовиться! Дазай слышал, как со спины к нему молча приблизилась Йосано, до этого курящая в глуби леса. Что-то это всё напоминало Дазаю. Может, чесались старые дежавю перемоток; может, он зря нагнетал. Может, ему сам концепт открытых пространств щекотал нервы. Он прищурился: на просторном поле травы остались две фигуры. Чуя занёс одну руку над головой, а Ацуши крепче впечатал ноги в землю, принимая стойку. Дазай взял рацию в другую руку и вытер вспотевшую ладонь. Издалека знакомо потянуло густым давлением, пробирающимся в кости. Воздух разрядился и вспыхнул, как от поднесённой спички, опалил лицо и пошатнул ноги. Красная кайма сгустилась в чистый концентрат, а затем — земля громыхнула, заставила вцепиться в ствол дерева и подняла столбы пыли и взбесившееся тело. Первую же чёрную дыру Чуя послал в лицо Ацуши. Дазай предупреждал их: Чуя не видит угрозы в недвижимом объекте, сначала он устраняет потенциально шевелящиеся, эмоциональные пятна. Чужой полосатый хвост его интересовал явно больше, чем круглая консерва на земле. Ацуши отпрыгнул кубарем в сторону, и на его прошлом месте уже зиял кратер, в который уложилось бы десять его тигриных шкур. Следом без пауз посыпались грохотать взрывы эргосфер, столкнувшихся с землёй. Ацуши прыгал из одного угла в другой, нырял вниз и не успевал приблизиться ни к Чуе, ни к компасу. Всё же скорость Порчи была спонтанной, яростной и кишела первородной тьмой. Когда чёрно-красная точка беспамятного гнева взмыла вверх, внимание Чуи зацепилось за ленты, которые тормозили его. Дазай и остальные положились на рассчитанный метраж, надеясь, что длины хватит на знакомые Чуе манёвры и у него не проснётся тяга вырвать всё вместе с железом и грунтом, в которые ленту всадили по периметру «полигона». Всё было в самом нормальном из возможных видов. Благодаря этому промедлению Ацуши, пылающий голубым в тигриной форме, подкрался к уцелевшему клочку земли, где лежал компас. Щёлкнул хвостом так, что Дазай со своего далёкого места услышал свистящий хлыст, размозживший почву. Бесполезно истязая одну из верёвок, Чуя остановился и замедлился, будто рассматривал нечто там, внизу, бросившее ему вызов. Ацуши щёлкнул хвостом ещё раз, подзывая. Дазай не видел белого лица Чуи и улыбки, которая разрезала рот до крови, но ожидал тот самый остервенелый смех, которым он начнёт захлёбываться. Чуя засмеялся и поднял обе руки над головой, стягивая вокруг ладоней чернеющее пространство. Небо за его спиной застилало забвение, ветер у земли очумело рвал листья и ветки, притяжение впечаталось в спину и насильно толкало к центру поля, — несчастная Йосано влетела в Дазая, больно повиснув на нём. Жадность существа Чуи желала уместить всё в свои руки. Он запустил этот тяжёлый ком точно вниз, а Ацуши в последний момент запрыгнул за резко образовавшийся купол Расёмона, подхватив концы аксонной ленты. Однако. Однако. Гравитон, запущенный Чуей, снёс критически мало — он должен был разнести в щепки каждый куст в километре, но он нет. Вспышка света ослепила на миг, и, проморгавшись, Дазай увидел Ацуши, держащего в лапах ленту и Чую, парящего над ним с опущенной головой. Место, где был компас, клубилось слабым мрачным дымом, всё… было тихо. Температура в воздухе стремительно опускалась. Дазай бегал глазами по застывшей картине и выжидающе щурился. Пустота и бездействие начинали тянуть холодом. Он слепо притянул рацию ко рту и произнёс: — Уходите оттуда. Немедленно. А затем над лесом зазвенел вопль, и Дазай остолбенел. В большом чёрном ореоле силуэт Чуи скруглился и протяжно взвыл, обнимая себя за подратые плечи. Голый каркас обугленных крыльев распарывал его спину и раскрывался вместе с новой волной жара. Чуя не показывал крылья со времён Гивра. В какой-то момент Дазай начал считать, что в тот раз его разум помутился от нехватки воздуха и придумал несуществующее. Но крылья Чуи, вот они, резали пространство и взмахом рассекали тёмное небо, утягивая в разрывы несуществующие звёзды. — Охренеть, — выдохнула Йосано почти в ухо. — Вот чёрт… — Дазай сжал крепче рацию и рявкнул: — Тяните его вниз! Сейчас же! Он едва слышал собственный голос и не был уверен, что кто-нибудь — Ацуши или Акутагава — ещё не потерял свою гарнитуру в пылу. Они оба попробовали обвить ноги и ленты Чуи и заземлить его, но одного приближения хватило, чтобы морду Расёмона разбило на гранулы. Вокруг Чуи пылала невероятно уничтожающая радиация. — Тигр! Пр.р.очь! Т.т.ащи ленту! — на работающей с перебоями линии едва разбирался голос Акутагавы. Дазай прикрыл лицо локтем и задержал дыхание — горло плавилось от разрушенной атмосферы. Ревущий крик продолжал заглушать другие звуки. Одного взмаха крыла Чуи хватило, чтобы ударить выжженым воздухом и откинуть лопатками на выдернутый ствол дерева. Дазая впечатало в сухую корягу, он осел на колени и вверзил пальцы в сухой грунт. Сейчас поле было похоже на плоское изображение. Чёрный купол округлялся на месте компаса. Появилось два отдельных ядра расползшейся материи: на земле и в небе. Они выплёвывали волны и затягивали друг друга для сокрушительной отдачи. Неужели это их энтропия? Чтобы изолироваться, они должны слиться воедино? — Нет, нет, нет… В этот момент Ацуши наконец разогнался и потянул за собой два разветвления аксонной ленты. Дазай успел только сомкнуть пальцы на белом кончике трубки, когда его снесло в лес взрывной волной. Всё тело в одночасье промёрзло до спазма, пока в глазах стояла кромешная тьма. Сколько прошло времени, он не знал, но когда Дазай снова открыл глаза, небо над головой было синим. И уже не было ни Чуи, ни компаса. Ничего. Стояла мёртвая тишина.

***

Когда Чуя пришёл в себя, ему не удалось пошевелить ни одной мышцей. «Ну заебись», — думал он. Всё тело было налито неподъёмной усталостью, спина до жжения втиралась в грубый пол, а затылок грозился расколоть череп зигзагом. Первые мысли кружляли где-то в районе лба и не концентрировались в висках, как должны. Чуя думал о том, что жив, что получилось выбраться в последний момент из воронки компаса, что, ёб твою мать, почему же так твёрдо и тяжело, что неужели ни одна тварь не перенесла его полудохлое тело в больницу и где тогда этот сучий Дазай, такой весь из себя трусливый, привязчивый щенок. Размыленная пелена медленно сходила с глаз, Чуя моргнул раз, затем ещё и тупо уставился в низких потолок, с тускло оттенёнными балками. Брови стянулись вместе ещё пуще. Он издал хриплый звук и, оказалось, не настолько он неподъёмный — кое-как оторвать лопатки от земли верно получилось. Чуя обогнул пространство взглядом и недоумевающе замер. Его гудящий мозг и плывущее зрение отчего-то ни в какую не соглашались признавать в широко сгорбленной спине перед собой Дазая, сидящего на полу за хидзадаи под ночником. Это был точно Дазай: кудлатые вихры тёмных волос, бинтованная полоска из-под подмятого ворота ублюдски голубой рубашки и спиртовая отдушка в воздухе. Поправка: алкогольно-спиртовая. — Какого хрена?.. — Чуя повернул голову в сторону: футон с разбросанными чёрт-те как подушками и огромный комом одеяла, сшитого из пышных квадратов. С краю — коалиция разносортных бутылок, ближе — открытая книга, примятая подушкой в зверски некрасивые складки. С другой стороны комнаты были плетёный шкаф в стене, напольная вешалка, на которой антуражненько покачивалась верёвка-удавка и трижды обматывался вокруг стойки синий шарф. А ещё дверь в ванную, и там с порога валялось полотенце, наполовину окунутое в раковину. — Дазай? — неустойчиво пошатнувшись, Чуя всё ещё оборачивался по сторонам, когда вставал и растерянно звал фигуру у низкого столика. — Дазай? Ты… Что за хрень? Это без сомнений его общажная конура два на два. Без сомнений Чуя зачем-то был сюда притащен и более того — его оставили прямо на полу, и это немного вымораживало. Запах крови, запекающейся корками, въедался под язык, подранные шмотки были деревянными и сковывали движения, а Чуя не мог взять в толк, почему он до сих пор в этом дерьме. Дазай или притворялся глухим, или уснул в этой креветочной статике, или наушники, или бог знает что, но на шорох Чуи он не оборачивался. Поэтому плюнув на адски стреляющие колени, Чуя сам пересёк расстояние в полтора шага и заглянул через плечо на то, что делал Дазай. Сухие пальцы перетирали уголок раскрытой папки. Прищурившись, Чуя уловил обрывки «сказал», «детдом», «был», «брат», «допрашиваемый», «статус: неизвестно», «ранг…» и сбито подавился воздухом. — Допрос Токутоми? Т-ты когда это сделал? Дазай не ответил, дважды провёл пальцем по строчке о показаниях про брата и бесшумно перелистнул страницу. Он помедлил, потом вовсе застыл в той же позе, как когда Чуя только увидел его. Лицо было до странного пустым. Эмоции как вымело, а взгляд — дыра из ничего. Таким Дазая Чуя не видел уже много лет и не собирался никогда, если честно. Обычно ничего хорошего в этом рыбьем параличе не было. Вскоре Дазай отодвинул ночник на самый край и белой хваткой сжал горлышко бутылки из-под виски неподалёку. Чуть дальше за лампой пряталась ещё одна такая же. Кажется, пустая. Что-то здесь было охренительно не так. Чуя отвернулся, помассировал ноющую шею и одёрнул руку, как от кипятка. На его расцарапанной коже всё ещё мигали руны Порчи. И тут Чуя понял: на Дазае не было тени. Чуя склонялся над ним, но только бутылка и листы отбрасывали на его руки тёмное. — Дазай?.. Чуя ощущал, как глубоко внутри что-то падало: его рука, жаждущая вцепиться в чужую рубашку, прошла сквозь тело. Нывшие колени дрогнули, и Чуя так и осел неуклюже на пол, уставившись сквозь татами. Во рту пересохло, язык онемел. Такое… отчаяние вокруг, что не до конца разобрать, кому из них двоих в этой комнате оно в итоге принадлежало. Просто… Он что, призрак? Тот самый, который появляется в фильмах о нихрена не страшной паранормальщине? Тот, кто умирает, а потом мстит обидчику или нерадивым всем, кто под руку попадётся? То есть он что-то типа этого? Умер? Да?! Внутренний голос перешёл на крик. Получалось, Чуя не справился — ну, с компасом, — и стал нематериализованной хтонью. И вот тебе и загробная жизнь — никакого обещанного вечного забвения в темноте, а только пошлая перебежка с одного края мира на другой. И живи, наблюдай — как хочешь. Блядство. Блядство! Блядство! Блядство! Кулак промахнулся по столу, и Чуе оставалось только громко скрипнуть зубами, до боли стиснув челюсть. Дазай тем временем цедил виски с горла. Взгляд у него, правда, был чересчур намекающий, что он не прочь пожрать папку перед собой или выжечь её в костре — опционально деструктивный, в общем. Чуя хотел задаться каким-то вопросом, но мысль ускользнула по онемевшим пальцам. Такое странное чувство и ситуация тоже. Убедившись ещё раз, что ткнуть в Дазая всё равно, что опускать палец в молоко, Чуя поморщился и вздохнул. — Охуенно, блядь. И как теперь дальше? Дальше Дазай продолжил читать данные в папке — где-то на восьмой минуте его бездействия Чуя предположил, что нихрена он не читал, а просто пялил в одну точку, — а Чуя совершил пару кругов по комнате, так уж и быть признав, что она не два на два, а целых четыре на четыре. Но срач в ней не убирался десятилетиями. Бежевый плащ обнаружился мятым на коленях у Дазая, боло валялось на раковине рядом с отсыревшими бинтами и полотенцем, и был в этом всём такой хаос, которому пока не удавалось дать ёмкую характеристику. Не то, чтобы Чуя не был в курсе, как могла выглядеть будка Дазая: когда-то он выламывал дверь в контейнере, потому что Дазай понаставил под ней мешков с песком и гравием, развёл там клоповник, и даже свалка казалась стерильнее его будки. Видимо, Дазай не перерос свинство в отношении себя. Чуя ошибочно предполагал, что Дазай мог постараться хотя бы для того же своего белобрысого подкидыша. Притвориться принцем, святым ликом — что-то из вон той пыли хорошенького путеводителя в новый человеческий мир. Чуя видел, как он выкручивался ради этого ребёнка, и даже допустил корни мысли, что уж теперь Дазай, может, попробует перестать тонуть в пренебрежении собой в угоду какой-то не всравшейся никому фантасмагории. Словом, об этом. Итак, Чуя что-то вроде полтергейста. Он не до конца разобрался, как удавалось стоять и не проваливаться сквозь материю, но вот касаться поверхностей — не-а, не его. Было похоже на не до конца прогрузившиеся структуры в какой-то низко качественной игре с большой нагрузкой на серверы, оттого и лагали эти «артефакты»: руки проходят, а ноги — нет. Не проходил и собачий холод, кусающий, казалось, даже задницу. Чуя считал, что призракам без разницы температура, но, видимо, вновь ошибся. Ему, похоже, противопоказанно полагаться на свои выводы и подсчёты, потому что счетовод оказался из него откровенно хуёвый. Дазаю звонили три раза, и каждый он принципиально игнорировал, поэтому Чуя слушал по кругу слащаво надрывающегося щёголя из бойзбэнда на рингтоне. Звонил тот их Накаджима, и после его очередной попытки закралось подозрение, что мрак в конуре Дазая — липа, а снаружи вовсю идёт середина дня. Иначе стал бы пацан и только он звонить среди ночи, а Дазай — и не подорвался послушать его бредни об очередной передряге. — Вот я тут сижу с тобой, а нахрена? — сам себе поразился Чуя и быстро нашёлся с ответом: — Потому что любопытный я, блядь, весь в тебя. Что делал Дазай? Если он пил средь дня, «читал» допрос покойного Токутоми и выглядел, словно вот-вот грохнется на последнем вздохе. В животе неприятно вязло. — Ты же… не пьёшь отраву из этой бутылки? Нет? — Чуя подозрительно сощурился на тёмное стекло, но это мало что дало. Дазай не издавал ни звука. Никаких ядов не было. Через приблизительные двадцать минут Дазай встал из-за стола — разумеется, его повело, — и косо прошлёпал к футону. Брови Чуи непроизвольно поднялись вверх, когда из-под этого гибрида горы были обнародованы какие-то листы бумаги. Разворачивались они неординарно: один уголок каждой бумажки скреплялся со следующим с помощью люверсов, что позволяло крутить их между собой и сворачивать в стопку, как конструктор. Дазай небрежно смахнул локтем папку Токутоми, чтобы дать себе больше места. А Чуя вновь посмотрел на него, и в центре рёбер всё так же барахталось ощущение, что этого человека Чуя видел по-другому. А как — неясно. Вот другой и всё. Возможно, всё дело в поведении. Маниакальный азарт блеснул в чёрном зрачке и стух, Дазай развернул настольную лампу и осветил образовавшуюся бумажную скатерть. Чуя склонился над столом параллельно Дазаю и поражённо приоткрыл рот. Это была схема компасной траектории. Огромная вычислительная сетка, сотканная из прямоугольников бумаги, как вон то лоскутное одеяло позади. С карандашными чертежами, перечёрканными таблицами, продавленными буквами и стёртыми расчётами. В самом углу бумаги, куда Дазай потянулся, чтобы отогнуть край, выскреблена дата. Двадцать четвёртое сентября. — Это… что…? — Чуя не узнал свой охрипший голос. В четырёх стенах мизерной коробки общаги стало ещё дурнее. Дазай с остро подрезанными уголками рта пригнулся вплотную, защипнул клочок с датой и оторвал, смяв в кулаке. От подступающей тревоги натурально тянуло внутри, и Чуя через силу дышал носом. — Что же… что же… что же… — как мантра, разносилось бормотание Дазая. «Он хочет вернуться. Совсем сдурел», — понимал Чуя. Не понять невозможно — его, Чуи, нематериальная часть порхала прямиком над Дазаем, а значит, физическое тело было выведено из строя — неважно, насколько. Дата в уголке кричала, что прошло уже несколько дней с ликвидации компасов. Это проясняло мрачную утопию в комнате. Хотя… Чуя меньше всего мог представить, чтобы Дазай упивался горем по нему, скорее утопией в комнате он пилил свой мозг на действия, и, как видно, работал он всё так же ебануто. Чуя снова осел на пол, подтянул колено к себе и прижался к нему щекой. Смотреть на Дазая после открытия стало сложнее: его пьяными и тяжёлыми движениями двигало нездоровое упрямство. Дерьмово всё получалось. Это же надо, они облажались — снова. С одной стороны, они были к этому готовы, но реальность всё равно оказалась жёстче. А затем Чуя упал, и органы перемешались слайсером по часовой. Он не сразу признал случившееся: оно получилось так быстро, как тупой и мощный удар по голове в отруб. Вот Чуя смотрел на оттенённого Дазая и карандаш в ломких пальцах, а вот — терял равновесие, ударяясь спиной о холодный поток воздуха. Сначала он было решил, что лишился и возможности стоять и падал под все слои планеты, пока не достиг бы, он не знал, м-м-м… космоса? Возможно. Когда-то ведь падение должно было прекратиться. Чуя меньше всего ожидал оказаться в кабинете босса. Без предисловий, всего-навсего длинный ковёр начальства, повидавший Чую в его центре по разным приятным и нет поводам. Если начать говорить откровенно, то любая локация была бы той, о которой Чуя не подумал бы, потому что хей, он что-то вроде призрака, мог ли он предположить подобное, чтобы не удивляться последующему? Явно нет. Так что естественно, он охеревал и всё ещё адски дрог от холода. В кабинете всё было ровно таким же, как и раньше. Разве только воздух сгущался в мёрзлую сырость, серость и скаредность. А Босс сидел здесь не один — Анэ-сан, неподвижно расположившаяся в кресле посетителей, была облачена в искрящееся белое кимоно. Чуя почувствовал себя шпионом с дурацкой мантией-неведимкой. Для чего он видел сначала Дазая, теперь кабинет? Он умер, это ясно, как белый день. Что ещё он забыл среди живых и нахрена эта пытка — смотреть на то, где его быть не должно было? Он ничего не сможет сделать. Бессилие только пожирало позвонки в спине. — Мы перепроверили это трижды, — с нажимом сообщила Коё, прервав внутренний монолог Чуи, и её рука легко дёрнулась в сторону папки на столе между ней и боссом. Мори опередил её, накрыл пластик своей ладонью и коротко качнул головой. — Никогда не бывает лишним пересмотреть вещи после паузы, не так ли? — Огай, пожалей мои последние не седые волосы, иначе я начну рвать твои. Мори усмехнулся, но без искреннего задора. Вдумчиво взглянул на Коё и медленно постучал пальцем по папке. — Коё-кун, разве тебе не пора проконтролировать подготовку к похоронам? Скулы Коё со страшной скоростью утратили даже припудренный румянец, и она плотно сомкнула губы, впившись свободной рукой в кимоно. — Разумеется, — процедила невозмутимо. — Я уйду сразу, как закончу с этими документами. Чуя неосознанно перемялся с ноги на ногу и боком шагнул ближе к креслу босса. Не потому, что испугался Коё — хотя, бесспорно, он бы послал боссу ментальное благословение к скорой смерти от рук её демона, — скорее он остро нуждался создать для себя ощущение присутствия. Чуя всегда стоял подле босса, когда происходил дискус с кем-то по другую сторону стола. То, что он мгновение назад ошивался где-то там на ковре, оставляло на коже холодную испарину. Такой… несвойственный Чуе страх. Ему невероятно страшно не знать, что происходит и к чему он идёт. А Коё он не боялся. Конечно же и боссу не страшна Коё. Конечно же они вели диалог на каких-то определённых условиях и целях, которые Чуя не застал. Мори устало откинулся назад и вольно махнул рукой на папку. — Взглянем правде в глаза: мы не хотим находить подтверждение тому, что у него не было другого выбора. — Тогда не стоило принимать эту вещь и звать меня. Вам и без моих комментариев понятно, что Дазай неумышленно угробил его. И да, я предупреждала, что этим однажды всё и кончится. — Ты злишься, — заметил Мори, и Коё взглянула на него так, словно лезвие катаны уже промаслилось кровью с его шеи. — А не должна? Я всегда говорила, что они упекут друг друга в могилу рано или поздно, и ты прекрасно осведомлён, сколько лестных слов можно сказать об этом эгоистичном негодяе Дазае, но, — прервавшись, она, комкавшая кимоно, поникла в плечах, будто выгорела запалом, и тихо продолжила, смотря перед собой: — мои слова не вернут Чую. Боги отвернулись от меня гораздо раньше, ты знаешь. Это было слишком откровенно. Неясный жар тёк по шее Чуи, на корень языка давила горечь. Он не виноват в случившемся, но всё же о кромку зубов бились слова об извинениях. Ему жаль, а ещё катастрофически стыдно, что, будучи подростком, он жаждал быть значимым. Однажды он случайно обмолвился об этом Анэ-сан, и та сказала, что это желание естественно и имеет право на существование. — Выбирать людей, Чуя, нужно так, чтобы однажды они выбрали тебя в ответ. Это называется уважением к себе и безопасностью. Не доверяй себя тем, для кого ты никогда не станешь решающим выбором. А после, когда Чуя думал, что Анэ-сан — тот самый человек выбора, она погналась за Изуми Кёкой, увидев в ней свою трагедию. Нет, уважение к Озаки не пропало: у них, как Чуя решил, не такие отношения, чтобы клясться на крови в вечной преданности друг другу, но такие, когда Чуя многим обязан Озаки и многое она всё же была готова сделать для него. Просто у неё есть порог — широкий, но всё же есть. Чуя думал, что она, наверное, не пойдёт на отчаянные шаги ради него, и это было бы нормально в мире людей. Ставить себя на первое место и есть уважение к себе. Но вот она растерянно сидела в кресле вся белая от одежды до обескровленного лица, прятала глаза под яркой чёлкой и источала столько беззаветной горечи, что смотреть на такую неё было попросту неприлично. Чуя вспомнил, что отворачивался всякий раз, когда привозил её на безымянную могилу, поэтому поступил так же: перевёл взгляд на босса. Мори, видимо, тоже стало неуютно, он повернулся к стене с книгами и дёрнул кадыком. В тишину вплёлся приглушённый стук пальцев по подлокотникам. — Он сделал то, что должен был, — скрипуче подытожил Мори. Коё вскинула голову, и у Чуи перехватило дыхание. Её глаза пылали сквозь застывшие слёзы так яростно, что впору сжигать города, поля, ломать горы, творить сущий хаос во плоти изысканной гордости, но Коё сохранила это в ровном голосе, даже если в самых мгновенных паузах сквозила дрожь. — Я не попрошу тебя извиниться, но хотя бы сделай одолжение и не говори подобное на похоронах. Уж лучше промолчи. Я не потерплю ложь в этот день. С этим она встала, шорхнула длинным подолом и оставила позади себя мрачную фигуру Мори, справа от которой не шевелился Чуя. — Вот дела, кажется, я теперь нежеланный гость. Что скажешь? Элис появилась сразу же. Она почти вмазала золотой гривой в лицо Чуе, спускаясь с воздуха. Одёрнула подъюбники разряженного платья, стукнула мысками туфель друг об друга и запрокинула голову к потолку, приложив палец к подбородку. На секунду Чуе причудилось, что она намеренно загородила его. — Ринтаро придурок? Ха! Я всегда это говорила! — громогласно припечатала Элис, и уголки губ Чуи нервно дёрнулись. Только она могла совместить нравоучительно-попрекательный тон и ребячество в сонм издёвок над кем-то вроде босса. — Почему ты вдруг пародируешь Коё-кун? — Мори недоумённо вытянул лицо. Элис снова тряхнула волосами, сделала два шага назад, пройдя сквозь Чую, и с этого разгона запрыгала по кабинету. — Потому что хочу. Она, в отличие от Ринтаро, умеет признавать мягкость по отношению к сотрудникам. — Элис, золотце, если бы я имел такую вольность, ты бы не ела торты днями напролёт. — Правда? — Элис остановилась в центре ковра, обогнула оба плеча Мори так, словно на каждом сидели по два чёрта, наговаривающие лживые словечки, и во все глаза уставилась в ожидании. Мори активно покивал ей, и немедля Элис вынесла новый вердикт: — Тогда ты не самый плохой. Но ты всё ещё не умеешь успокаивать женщин. Ты ужасен. Солидарно пожав плечами, Мори отложил папку с неизвестной информацией на самый край. Придержал ладонь на ней дольше требуемого, поводил губами, поправил настольные часы, стукнув по циферблату. Чуе почти запретно трудно было смотреть на босса, который открыто находился где-то глубоко в себе, не подозревая, что на него пялит не одна пара глаз. — И всё-таки, Чуя-кун был не просто боевой единицей. Прощаться с ним… будет трудно. Это станет тяжёлым днём для штаба, — произнёс Мори с сосредоточенными расстановками пауз. — Так сделай веселее! — Тут же подлетела Элис и кивнула подбородком на угол с призраком. — Чуе-куну же будет всё равно на ваши кислые мины! Их голоса постепенно становились тише, комната стала расплываться, и Чуя впопыхах кинулся к Элис, чтобы ухватиться за её рукав, боясь, что под ногами снова пропадёт опора, а шанс понять, видит ли его этот ребёнок или нет, испарится следом. Чуя стоял так же твёрдо, даже когда ковёр окончательно исчез вместе с Элис. Пятки ударились об пол в коридоре. Какой это этаж, было не разобрать — дизайн большинства не отличался оригинальностью по понятным причинам, поэтому Чуя крутанулся на месте и почти сразу же врезался в пастельное пятно на диване в зоне ожидания. Дазай лохматил кайму бинтов на покрасневшем запястье. Он был так неуместен в стенах Порта, нескладный в светлом, не по дресс-коду выразительном шмотье и с тоскливым взглядом в никуда. В самом деле, как щенок, оставленный на остановке. Чуя обернулся на стук каблуков и услышал, как Дазай позади издал тихий разочарованный вздох. — Ты всё ещё здесь, — констатировала Коё, хотя по первой дёрнувшейся лицевой мышце стало понятно, что она не ожидала. — Я же сказал, что у меня будет просьба, когда вы изучите файлы, — он дежурно растянул губы и поднялся с дивана, тут же пряча руки в карманы сраного бежевого плаща. Как будто ему в эти карманы клей налили, что он только и тянет к ним ладони. — Я могу сделать вид, что не вижу тебя на церемонии, даже если сядешь в первом ряду, — снисходительно предложила Коё. — Меня это не интересует. — Тогда что тебе нужно? — Как там поживает блохастая нечисть? — О чём ты? — О собаке крошки Чу, о ком же ещё? Коё озадачено нахмурилась и настороженно оглядела Дазая сверху вниз. — У Чуи не было собаки. Если ты только сейчас не пытаешься завуалированно оскорбить его. Что-то в эмоциях Дазая жёстко треснуло, и он невпопад рассмеялся, а у Чуи от этого звука свело желудок. — Ну да, а как же иначе. Мы же с ним «не друзья». Тогда считайте эти документы благотворительностью. Без дополнений Дазай устремился дальше по коридору. — Дазай, — позвала Коё, и он остановился. Чуя смотрел, как гнулись наманикюренные пальцы в сомнениях, как Коё решительно открывала рот и тут же тушевалась, не издав ни звука. Сильная складка между бровей разгладилась, и впервые в голосе Коё слышалось столько мягкости по отношению к Дазаю: — Не делай глупостей. Я знаю, что компас у тебя. Дазай всё-таки обернулся и что-то ответил, а Чуя издал сиплый стон и зажмурил глаза — белая вспышка полоснула по векам так сильно, что брызнули слёзы и отдало на переносицу. Он снова куда-то бесцельно падал. И как же, сука, холодно.

***

В непрезентабельной скудной комнате Чуя не мог пошевелиться. И он бы рад сказать, что тело снова ватное, как при первом пробуждении, но нет. Вовсе не так. Физически он мог сделать шаг, двинуть рукой, сглотнуть сухость поперёк глотки, но ничего из этого не перекликалось с тяжестью в голове: контакта попросту не было. Его шея, щёки, затылок полыхали, однако кости так и не прогревались, словно не поможет даже обтереться углями. Взгляд с пеленой неверия буравил движимый сплавленный цветной ком из ткани и оголённой кожи. Сердце, обезумевшее, стучало под языком. Разум дробился под тяжёлые вздохи, и… очуметь. Просто очуметь. У Чуи перехватывало дыхание до жжения в лёгких. Дазай целовал его, вжимая в матрас с застеленным, подминающимся постельным. Чуя стоял посреди комнаты и смотрел, как Дазай целовал кого-то в точности похожего на него. Один в один, цвет волос, хрип голоса. Прищипывал губами кадык, неуверенно придерживал за талию дрожащей рукой, комкая футболку, и утыкался носом под челюсть, замирая. Этот «Чуя» под ним тянул за волосы, давил на плечи, недвусмысленно намекая опуститься ниже, но Дазай упрямо бодался. Это было… у Чуи, мать твою, просто не было слов. То, насколько странно и безумно было зрелище перед ним, затмевало и кабинет босса с Элизой, возможно, единственным существом, способным помочь Чуе, и прошлое странное пробуждение около пьяной озабоченности. От шока скручивало в кистях и резало чем-то раскалённым в горле. Чуя просто… он не был готов увидеть то, чего ещё не случалось. Не в плане секса между ними, а в плане секса между ними живыми повторно. Чуя был убеждён, что видит настоящее время, но… что это тогда? Звякнула стеклянная тара по полу. Кто-то сбил её ногой. Копия, проекция, бог весть кто это, похожий на Чую под Дазаем повернул голову на бок, и Чуя поражённо расширил глаза. У него были обстрижены волосы. Неровно, рвано, на самом деле ужасно варварски. «Когда ты почти сломаешь дверь в попытке сбежать от меня, я наконец-то увижу Чую, у которого будут фешн-катастрофа на волосах, синие губы и температура тридцать четыре градуса. Чуя, тридцать четыре. Трупы у Мори-сана выглядели лучше тебя». Сейчас не помешало бы упереться во что-то твёрдое, если бы руки бесяче не мазали сквозь поверхности. Чуя зачесал чёлку назад, шумно раздул щёки и крепко зажал голову между ладоней, унимая оголтелый шум. — Эй, Чуя… — позвал Дазай охрипшим голосом. Это обращение не принадлежало Чуе, оно тому, кто на кровати, и всё же внимание само собой переключилось туда. — Что? — Говори. Чуя медленно моргнул. Он, блядь, молился, что не смотрел на Дазая вот так в тот самый момент их возможного первого раза. Потому что тогда это кошмар. — Что… говорить? — Просто говори. На лице этого «Чуи» разворачивалось столько безнадёжного сожаления и тоскливости, что губы сами кривились в уродливом отрицании, насколько Дазай мог расколоть его всего одной фразой. Катастрофа. Чуя не был удивлён, когда после откинутой футболки Дазая, на постель кувыркнули и его самого. Ему, как бы ни было гадко признавать, ясно собственное поведение. Дазай лез под кожу, буквально выворачивал ненужное и не мог сделать вид, что ничего он не замечает. Он так поступал и раньше, только обстановка была менее смущающая. Поэтому его нужно сбить, запутать, потерять в движениях — заставить его мозг заискрить системными ошибками. В этой сцене не было должной интимности и близости, которая была у них день-два — а как вообще отмерять время? — назад. Те ощущения свежи даже под слоем тарабарщины вокруг. Там было жарко до головокружения без алкоголя, скользко по влажным губам и распаренной после ванны коже. А здесь Чуя сказал бы, что перед ним — незнакомцы, запрыгнувшие в койку на фоне каждый своей цели. Губы сами кривились от неприязни. Чуя обошёл периметр, заметил дорожную сумку на тумбе, пустую бутылку спиртного около кровати, попробовал вышагнуть за пределы спальни, и тихий восторг скатился по взмокшей холодом спине, когда это получилось без препятствий. Чуя не знал, сошёл бы он с ума, если бы продолжил, как херов вуайерист, пялить на себя и Дазая со стороны, но одно он понял точно — пикантного и возбуждающего там было мало. Скорее похоже на прогорклое масло. В этом двухэтажном доме было не сказать, что убого, но очень экономно. И блядски холодно. Стены в светлых, вздыбившихся обоях отдавали зеленью под преломлением темноты. Скорее всего, они были ровно противоположного цвета. Узкий коридор, малый шаг ступенек лестницы. Пятак разветвления: кухня, предполагаемая ванная и, раз в обзор попадало кресло, гостиная. Чуя выбрал кухню, потому что в ней единственно было больше всего света. Крохотное пространство аномально пестрило артефактами: кружка с остатками кофе, раскрытый ноутбук, а рядом — кипа бумаг, магнитик, упавший под холодильник, слабо вибрирующая лампа накаливания, работающая даже при выключенном тумблере. Видимо, проводка здесь держалась на сопливом подобии. Хорошо, наверное, без этого Чуя ничего не увидел бы. Пейзаж за сизыми занавесками — чертовски неприглядный, песочно-белый, многоуровневый, сочно зелёный. Не азиатский. Под ножкой стола слабо очерчивался силуэт ещё одной дорожной сумки. Пепельница и открытая пачка сигарет — вот, что провокационно манило взгляд, густую слюну и жажду угомонить зуд. Как же хотелось скурить всю эту хрень вокруг и разгрузить мозг. Если Чуя видел несуществующее, то что он на самом деле из себя такое? Он определённо не в живых, а Дазай определённо упоминал именно это «событие» перед тем, как Чуя прострелил себя и заасфальтировал на участке Уоллстонкрафт. Бутылка виски в спальне — то, что Дазай назвал «скоротать время», намекнув, чем это затем обернулось. Ни на что не надеясь, Чуя заглянул в гостиную: блики на ослепительно белой макушке, выглядывающей из-под одеяла, падали сквозь жидкие шторы, слабо прикрывающие уличный фонарь. Шумно тикали часы. Вне всяких сомнений, это то самое воспоминание. Что вообще здесь творилось? Из горла вырвался вымученный скулёж, когда резь в висках подкосила его по новой.

***

В то же время

— Я клянусь, что видел! Я видел Чую-сана! Я вытащил его, но он исчез! — сбито тараторил Ацуши, осев на выжженную траву. Медикам не удалось сдвинуть его с места, он продолжал повторять, что успел, и Дазай, наблюдающий не впервые подобный эпизод, верил ему. Всё-таки бессознательный Чуя вряд ли снова решил поиграть в камикадзе с хитро вывернутым манёвром. — Накаджима, хватит! Не то я тебе врежу! — потребовала Йосано, которая не могла добиться от Ацуши сделать хоть один глоток воды. — В нас сейчас дыру прожгут, — цыкнул Куникида, покосившись в сторону немногочисленных мафиози. Взглянул на наручные часы. — Прошло семь минут. Дазай, ты понимаешь что-нибудь? — Что через минуту будет знак бесконечности. — Не остри. Дазай скривился. — Понимаю, что Ацуши-кун не выдумывает, — нехотя поделился он. — Неважно, как далеко был бы Чуя, компас притянул бы его на фундаментальном уровне. — И что теперь? Дазай не знал. Он держался на ногах на одном только упрямстве, но серьёзно, хватит считать, что он имеет запасной план. Он потратил все шансы, блядь! — Ждать? — Ждать? — неверяще переспросил Куникида. — Чего? Луч света с неба?! — Успокой Ацуши-куна. Я пройдусь по периметру. Оставив коллег позади, Дазай мягкой поступью проминал под ногами вспаханную землю, маневрируя мимо веток и рабочих. Отдел предусмотрительно пригнал их для устранения разгрома, и не успел дым осесть, как они принялись чистить завалы. На их прагматизм Дазай посмотрел озлобленно и прошёл резче. Поверхностная прогулка была той ещё хренью. Ничего она не дала, мысли в порядок не вправила, а со временем под ребром начал тянуть наливающийся синяк. От беспомощности Дазай растеребил бинт на запястье. Ситуация не могла стать ещё хуже, но Мори удалось одним своим появлением повысить градус паршивости. — Дазай-кун, можно тебя? — Извините, занят обследованием, где собаку зарыли. — Боюсь, ты не в том положении, чтобы игнорировать меня. На Дазая смотрели все, кто не был занят делом, а те, кто был, — пялили из-под рабочих капюшонов. Скрипнув зубами, он кивнул боссу. Отойдя за крупное дерево, лежащее корневой в сторону центра, Дазай пнул сухой булыжник. — Знаю, вам очень не хотелось бы класть в землю пустой гроб. — Дазай-кун, пожалуйста. Не делай из меня худшего человека. — Мори терпимо покачал головой, взглянул на остатки кроны над собой, неторопливо осмотрел землю, булыжник, прикатившийся к его ногам. Посмотрел на Дазая, который занимался чем угодно, но не интересом к беседе. Негромко сказал: — И не хорони Чую-куна раньше времени. Он ещё не сдался. Хотел ли Мори таким образом привлечь к себе внимание или имел другие цели, неважно. Дазай так или иначе повернулся к нему с широко открытыми глазами. На белой ладони босса лежал второй экземпляр компаса. Треснувший по корпусу и с раскрошенной в мясо стрелкой. — Процесс распада запущен, как ты и предполагал.

***

Его квартира. Кабинет. Высокие потолки, много света, много бумаги, много воды в стаканах. Забитый воздух. Чуя с первых секунд узнал это воспоминание. К несчастью, наверное. В последние годы он нечасто допускал Дазая у себя дома. По правде, раза три суммарно, и те лишь потому, что темы выдвигались ультимативные и требующие участия Чуи на межорганизационном уровне. В иных ситуациях он бы сделал всё, чтобы не допустить завод бинтов под своей крышей. Да, Чуя ненавидел Дазая у себя в доме. И в тот факт, что он стоял по другую сторону рабочего стола. Дазай смотрел на него с грозной и бараньей решимостью, указывая на листы так победоносно, словно сокрушал города этим жестом. Он был так заносчив в своём упрямстве, что именно его стратегия приведёт к логичному финалу Потрошителей. Чую оно бесило до закипающих вен. И он пылал. Он, «Чуя» из воспоминаний, хищно поддался вперёд и с цедящим оскалом проговорил: — Мы рисковали, когда шансов не было и вовсе. Поэтому скажи: ч-чег-г-го т-т-т-т-ты боишься-я-а-я-а-я… Голос захрипел, как старая магнитола, фальшь и шум саданули по ушам. В воздухе поднялся пыльный смог. Что-то горячее со всей дури ударило Чую в спину, и он неуклюже сдвинулся на два шага вперёд, скруглив лопатки. — Какого?.. Чуя обернулся и шокировано разинул рот. Перед ним простиралось разнесённое в пух и прах, дымное поле выжженой, вырванной земли. Красное небо, тёмные тучи, рокочущее ядро, горизонт без точки конца. Холодное пекло прикипало к лицу и… ох. Он знал это чувство: так фонила радиация гравитонов, пожирающая кислород. Так его лицо всегда целовала Порча перед тем, как пожрать изнутри. Чуя опустил взгляд и споткнулся. Дазай сидел прямиком у его ног, ещё немного и придавил бы своими стопами его грязные туфли. Закрывал собой чьё-то тело, растянув по широким плечам подранный плащ. Отчего-то он вдруг стал ещё длиннее обычного. Чуть сдвинувшись вбок, Чуя ужаснулся. Дазай яростно макал пальцы в красное и блестящее на грудной клетке. Грудной клетке мёртвого, изуродованного следами Порчи Чуи. — Отличное местечко выбрал, давай отдохнём, — желчно выплюнул он, поддавшись на пятки. — Времени же у нас компасами меряй. Да ведь, Чуя?.. Он иррационально мягко огладил бездвижное плечо с порванным жакетом. Убрал слипшуюся прядь волос с щеки с длинной царапиной до уха. Провёл двумя пальцами по грязной шее, надавил на артерии и замер. А после его затрясло, как сумасшедшего, и во взгляде Дазая не было ни капли вменяемости. Чуя попятился назад, дурман подрезал дых, голова закружилась. Сзади — всё ещё он, вернее, его прошлая версия, Дазай и кабинет, приостановленные на паузу. Без высокого потолка и стен, зато разделённые чёртовым столом. До этой декорации Чуе не хватало пяти шагов. Он стоял меж двух миров, один из которых походил на дорогу в чёртов Ад. — Маленькая с-сволочь, не смей… Ты не… Чуя через внутренний протест опять перевёл взгляд на Дазая, сжавшего потемневший от крови жилет в белых пальцах. Он был так низко: измочаленные волосы водили по распоротому животу, голый выпирающий шейный позвонок блестел каплями пота. Ещё немного, и Дазай мог бы скрутить себе голову. От сухого запаха застарелой крови затошнило. Всё это: небо, выпаленный кислород — оно было старым, зябким, прелым. По спине вновь прокатился ужасающий холод. Чуя зажал ладонью нос и рот, но ошибся — перчатки разили металлом, липкая плёнка ущипнула щёки. Ему нехорошо. Он дышал натужно, через силу, растягивая заскорузлые кости рёбер точно каучуковую ленту. В глотку забивались гарь и масляный привкус семян. Перед глазами стало заплывать белым мороком. Всё закончилось так стремительно, что Чуя опомнился лишь когда тупо моргал в стену напротив своей копии у себя в кабинете порядка нескольких минут. Что это, блядь, за сраные выкрутасы сейчас были? Чуя тряхнул головой, сжал-разжал онемевшие кулаки. А что если… Неужели это то, как он умер? Лицо Дазая в кабинете разительно отличалось картонным спокойствием. И тут Чую щёлкнуло. Он мог умереть и в прошлый раз именно так — безобразно, грязно и сокрушающе. Он, вроде, понимал, что неэстетично подох дважды подряд, но… всё же. Микрозвоночки раскрывали Дазая, как бабочку иголки: он мял рукав, закатанный к локтю, жадно бегал глазами по мимике Чуи и совсем незаметно дёргал уголками губ и бровей, когда тот говорил с ним не по заготовленному скрипту, созданному единогласно в этой всемнящей башке. Будучи слишком зацикленным на внешних проблемах, Чуя упустил нечто действительно важное. Дазай выглядел в точности как когда, повысив голос, упрекнул Чую, что имел право беспокоиться о нём, что да, чёрт возьми, он боялся за него, что вообще-то Чуя мог умереть. Что он и сделал. Снова. Здешний Дазай все эти слова зажал в зубах и отпетлял глупым аргументом. Легче от догадок не стало — только дыхание начало спирать при мыслях, что всё это можно было остановить гораздо раньше, научись они говорить чёртовыми словами через рот. Они оба были и остались такими кретинами.

***

Откровенно говоря, обстановки постепенно приедались, и их частая смена осаживала эффект неожиданности. Чуя был готов к тому, что ни к чему приготовиться здесь нельзя, когда ранее он видел себя и Дазая в одной кровати пьяно трахающихся, перед этим схлопотал пунктик поймать Элис за волосы в следующие разы, если попадётся, и после увидел собственную, успевшую покрыться плесенью смерть. Однако Чуя всё равно нарёк новую локацию странной: вид на кирпичную стену в одном из окон, — знакомых, Чуя, если правильно помнил, давал добро своей секретарше на накладную с такими на фото. Запах канцелярии, гудящий ксерокс и огромный вазон с цветком, который когда-то, по словам Тачихары, детективы выкинули вместе с батальоном Ящеров, спохватились и поймали гарпунной пушкой обратно. В тот день Чуя слушал эту историю, булькая лающим смехом в стакан бурбона. В офисе Агентства было на удивление тихо и спокойно. Все те случаи, что Чуе доводилось сюда залетать, эти стены так или иначе вибрировали от количества суеты. Как правило, суету наводила непосредственно одна рожа, хотя бывало и мелкие чего-то да чудили. И Чую, краем уха улавливающему рычащие угрозы, относило прямиком во времена сучьей малолетней пакости вездесущего Дазая. Один в один. Он не изменился, просто сошлифовал неровности, исходя из прошлого опыта. — Зачем тебе это? — ровно раздалось вне контекста. Голова остаточно кружилась от красного поля, а в Агентстве серая мебель и гирлянды из нарезанных стикеров выбивали из колеи маломальской логики. Сидящий за своим рабочим столом Куникида приспустил очки и подозрительно смотрел поверх них на Дазая перед собой. Обычного, в вонючем бежевом плаще, с причудливой осанкой не до конца прямой ветки ивы и не до конца согнутой креветки. Чуя всегда думал, что это из-за длиннющего позвоночника, который питался сколиозом, потому что его хозяин придурок. Дазай тем временем неоднозначно поводил плечами. — Хочу подшлифовать детали. — А работать ты не хочешь? Дазай поморщился скорее для справки и прижал два пальца к кромке стола, чуть поддавшись вперёд. — Разве возможно за две недели успеть полугодовой план? Ты просишь о невозможном. — Начал бы раньше, а не шарахался не пойми где, и не задавал бы таких вопросов. — Помедлив, Куникида покосился на календарь и менее строго вздохнул: — Ты тоже. Дазай вопросительно дёрнул бровью. Куникида поджал губы. — Просишь о невозможном, Дазай. Мне нужны аргументы, чтобы запросить разрешение на повторный допрос Токутоми. Твоё «хочу» они засунут нам в задницу. — Всё будет, — тут же насел Дазай, и снова в его тёмных глазах едва уловимо вспыхнуло что-то дурное. — Мы как раз успеем до казни. Так, стоп. Повторный допрос? Казнь? Какого хрена тут творилось? Чуя перестал понимать что-либо ещё на прошлых своих клонах и мог только немо смотреть на события, которые ему не принадлежали. Пристальный взгляд Куникиды на Дазая бликовал в стёклах очков как-то уж больно въедливо. Чуя бы сказал, что очкарику боязно, и когда-то давно нечто подобное лезло из Чуи под эгидой агрессии, когда Дазай чудил смертоносные стратегии, не спросив добро на свою башку в чане с кислотой. Очкарик, на удивление, был сдержан и нерешителен. И сдался. — Ладно, — расслабился Куникида, поправив оправу. — Только… Дазай, пожалуйста, я тебя прошу, не создавай проблем. В первую очередь себе. Улыбка Дазая была несопоставима с рыбьим взглядом, но голос переполнялся насмешливой мягкостью. — Окстись, Куникида-кун, не молодеешь. Ты слишком зациклился. Сечёшь? Циклы, — таинственно шепнул он и хохотнул. — Ты только такую рожу перед Анго-куном не делай, а то он так и решит, что траур у тебя. Куникида выглядел так, словно мог бы сказать нечто острое и правдивое, но сцепил зубы и сжал кулаки над клавиатурой. Вся эта постановка переполнялась тонкими тревожными звоночками. Не то, чтобы прошлых было недостаточно, чтобы собрать полноценный колокольный хор. Что-то, что-то, что-то такое уже случалось. Раньше, не в этих декорациях. Чуя прищурился. Очкарик, Дазай, правительственная крыса, живой Токутоми. Циферблат часов на стене между двумя окнами. Незнакомая вилла заграницей. Та самая из воспоминаний Дазая. Воспоминания. Циферблат. — Ёб твою мать! Это компас! «Компас прорабатывает версии и ищет схожести между настоящим и возможным, чтобы настроить путь. Так появляется благоприятная микровселенная внутри перемотки». Чуя уже говорил, что делает хуёвые предположения. Раньше он думал, что умер от Порчи и именно поэтому она посмертно въелась в кожу. Но ситуация вообще, нахрен, другая! Он, мать вашу, внутри компаса! Снова. А всё это — самый настоящие не смоделированные воспоминания прошлого. Вот от чего Чуе были знакомы эти ощущения — он уже бывал внутри однажды, когда перематывал компас, второй рукой отмахиваясь от назойливых атак трясучего ублюдка Токутоми. Тогда он не помнил всё, что происходило непосредственно в компасе, зато помнил чувства, которые переполняли его желанием убраться оттуда как можно скорее. Значит, вот, как компас оповещает о пребывании у него в гостях — ровно никак. Дедуктивно поразмысли и найди выход сам. Или прими события, которые привели к пиздецки херовому тайм-менеджменту. Если собрать по крупицам увиденное, Агентство перед Чуей сейчас — тот самый первый эпизод с появлениями компасов и террористов. Так сказанный оригинал событий до вмешательства временных путаниц. Значит, Чуя вовсе не умер, он — в проекциях системы. Грубо говоря, Чую заперли, как однажды. Когда-то давно внутри Верлена, преобразованного в монстра, Чуя наблюдал его воспоминания. Там было красочно, ярость и печаль пронзали каждый фрагмент, этот опыт несравним, но так чертовски схож. И вот Чуя снова внутри чьего-то желудка, и снова это гравитационный резонатор. Это объясняло собачий холод. Но находился ли Чуя только сознанием в компасе, а его тело там, в реальности, выжигала Порча? Если так, успел ли Дазай деактивировать его? Что будет и как отсюда выбираться? Опять нихрена, блядь, не ясно. Чуя был бы не прочь воспользоваться подсказками, что и в какой последовательности из увиденного ему нужно поставить, чтобы разгадать головоломку. Не могло же быть так, чтобы вся эта мешанина шла ровно в таком порядке? Чуя плоско хмыкнул. Блядь, точно нет. Нужно найти выход. Чуя вышел из офиса на лестничную клетку — признался самому себе, что не чувствовать ровно ничего, идя сквозь стены, срань как херово, — и прислушался к звукам вокруг. Какова вероятность, что все эти перемещения туда-сюда имели особенный смысл, и стоило ли его искать? В кафе на первом этаже из посетителей были только бездельники Агентства. Мелкий веснушчатый с соломенной шляпой сидел непривычно тихий. Опять же, у Чуи не было великого опыта, чтобы собрать на каждого профайл и судить, являлось то или иное поведение отклонением от нормы или нет. Может, он не выспался. Кенджи, да? Вроде, так звали. Помимо него на другом диване сидели колоритные по словам Дазая брат и сестра. У них то ли отношения были на неземном уровне отомэ-игр с пикантной пометкой, то ли просто образ такой для отвлечения, и целью их любодеяний был особый ахер окружающих — короче, чёрт знает, но эти двое, и близко не схожие между собой, сидели каждый со стаканом молочного коктейля и молча качали трубочками. Наоми, да? Чуя женщин Агентства хорошо запомнил. Не только потому, что эту девчонку Мафия год назад отдавала разменной монетой в оппозициях против Гильдии. Дазаю только дай повод обсосать женский пол и возвысить их непоколебимую стойкость на предложение речного заплыва по канавам. Возможно, это впервые, когда его гундёж мог быть полезен. Атмосфера за столом даже спящую муху сморит в кому. И похоже, не один только скептичный Чуя оценивал унылое чаепитие на минус два балла из ста. Кенджи сёрбнул пышную пенку, воровато оглянулся по сторонам и неуверенно почесал нос. — Как думаете, Дазай-сану уже лучше? — спросил он скромно и с искренним волнением на лице. Наоми в замешательстве прервала водоворот в стакане и переглянулась с братом. Видок у них был, будто пацан предложил им прилюдно засосаться с продолжением. Девчонка осторожно склонилась над столом и прикрыла рот ладонью, заглушая якобы очень приватный разговор. — Пока ещё рано делать выводы. Дазай-сан мог заглянуть сюда по особенным делам. — Но ты прав, — вклинился её брат. — Дазай-сан сегодня в приподнятом настроении. В глазах Кенджи блеснула радостная искра, и он открыл рот, чтобы чем-то поддержать диалог, но неуклюже булькнул застрявшими в горле словами и осунулся. Он что-то вспомнил, и, похоже, по напрягшимся Танизаки, это было общей больной темой. Чуя оказался прав, но его всё равно удивило. — Похороны в городе разительно отличаются от деревенских. Я бы не хотел, чтобы меня провожали по городским обычаям, — поведал Кенджи, пряча взгляд на ладонях, которые теребили шнурок комбинезона. Лица Танизаки один за другим вытянулись, за столом не хватало только звенящего сверчка. Наоми со снисхождением вздохнула, отодвинув коктейль в сторону. Поймала в замок одну из рук Кенджи и притянула на середину стола. — Что это за мысли, Кенджи-кун? — Она обвела большим пальцем свежие царапины на внешней стороне ладони. — Накахара-сан не был простым городским, его похороны тоже не будут похожи на те, что мы привыкли видеть. — Лучшее в этом, что мы их вообще не увидим, — вставил ремарку брат, с облегчением покачав указательным пальцем, что вообще-то плюсов в событии гораздо больше, просто смотрите под другим углом. Наоми пнула его ногой под столом. — Братец, рот прикрой, умер человек. Человек Дазай-сана. Из обрывочных рассказов Дазая Чуя собрал образ более инфантильной школьницы с красивым лицом, которым она знала, как пользоваться, чтобы получать желаемое. Шаблон упирался в проницательные жесты Наоми, которыми она придерживала на плаву пацана, чтобы не уткнулся носом в сопли. Капризная девушка оказалась очень смышлёной и быстро понимающей обстановку. Её реакция напомнила Чуе Гин — столь же незаметная и складная. Но… Человек Дазая? Откуда столько уверенности? Звучало так, словно Чуя бросил пса на автобусной остановке. — Откуда ты так уверена? — материализовал часть мыслей Чуи Танизаки. — Мы только догадываемся, что эти события как-то связаны между собой. Тем более Дазай-сан сейчас точно такой же, как и всегда. Наоми смерила брата критичным взглядом и, цыкнув, разочарованно покачала головой. — Ну и балбесы вы, — громко раздался жёсткий женский голос за спиной, и Чуя вздрогнул. Их местная врачиха-садистка процокала к столику и приземлилась на местечко рядом с Кенджи, поманив изящной ладонью официантку у стойки. Та, как по отточенной команде, юркнула за стойку и вернулась с уже готовым подносом кофейника и чашки. — Прохлаждаетесь? — Йосано поблагодарила официантку и пошарила в карманах бездонной плиссированной юбки. Достала флягу. Танизаки-старший как ни в чём ни бывало просветил: — Дазай-сан попросил нас выйти на перерыв, чтобы проветрить офис. Сказал, затхлый канцелярский воздух портит молодую кожу. Куникида-кун даже записал это в свой блокнот. — Убрал лишние уши, — вполголоса утвердила Йосано скорее для себя и подлила из фляги в кофейник темно блестящую жидкость, поправила посуду, взбултыхала, налила кофе в чашку. Бровь Чуи сама по себе поползла вверх. Что за кадры в этой богадельне. — Так и что? Вы решили перетереть Дазаю кости, так? — Нет же, — возразила Наоми, — мы, наоборот, заметили, что он сегодня навеселе. — Значит, весёлый… — прокатила на языке Йосано. И голос её был отнюдь не из позитивных. Подозрительный и цепкий, как её взгляд. Она прошлась им по каждому, взглянула в окно на солнечную погоду и, ударив ладонью по столу, поднялась и бросила: — Посидите-ка здесь пока что. Я схожу покурить. — Так она же только что… — подавился брат, указывая на свежую чашку кофе, к которому не притронулись и пальцем. Наоми юрко положила ладони ему на плечо и шепнула: — Мы сболтнули лишнего. Всё. Молчим до конца дня. — И затянула куда более слащаво: — Бра-а-ати-и-ишка, сейчас же иди сюда, мне требуется, чтобы ты продегустировал мой коктейль. Девчонка подцепила воротник футболки брата и кокетливо потянула на себя. Чуя поморщился и отвернулся от греха подальше. Тут, в этой ядерной дыре, вряд ли найдётся мыло для глаз. Он предпочёл последовать за Йосано, потому что такой походкой, как шла она, обычно достигали перекура на пепелище трупов — очень убийственная аура. Она зашла в офис и с прохода швырнула пачку сигарет на стол Дазая, который с небывалой сконцентрированностью клацал за ноутбуком. Прилетевшее подаяние он сомнительно поднял двумя пальцами и повернулся к проёму. Йосано лаконичным кулаком с оттопыренным большим пальцем указала на выход. Дазай так же молча встал за ней, и даже очкарик не пискнул, когда у него из-под носа убегала потенциальная холера от работы. Чуе показалось, словно все они могли считать жесты друг друга и интерпретировать их в правильном значении. Наверное, это неплохо: должны же эти вшивые детективы хоть каплю техничной работы уметь делать. Хреново, что Чуя здесь был тридцать третий лишний. Ему незнакомы эти невербальные знаки, переглядки, сосуществование и общий не самый строгий настрой. Он привык к чётким иерархичным установкам, порядку и разделению жизни на работу и личное. В Агентстве всё мешалось в общую кучу: работа делалась, а на фоне личные дрязги равномерно охватывали каждую светлую голову. В Мафии всё совсем жёстче. Для Чуи это было не плохо и не хорошо — он сам выбрал этот путь и своими решениями не разбрасывался, но Дазай… Детективы внушали стойкое чувство, что им зачем-то сдался Дазай, и может, если понаблюдать больше, Чуя убедится, что здесь ему действительно лучше. Их курилка находилась в конце коридора — противоположная уборной дверь. Пара деревянных стульев-кресел, широкий подоконник, и то, как вальяжно расселись Дазай и Йосано на нём… стулья были явно для антуража и эстетики. Они курили молча и долго. Где-то на предполагаемой шестой минуте Чуя открыл для себя, что не чувствовал время. Это пространство, может, компас, делалось странно неизменчивым. Течение минут можно было уловить лишь по интервалам между тем, как повторялось одно и то же действие. Йосано курила, без преувеличений, как локомотив. Дазай медленно раскуривал одну сигарету в противоположность её трём уже истлевшим. Сделав ещё одну затяжку, он едва заметно поджал губы и начал первый: — Дорогая, тебе подарить манекен? Йосано прохладно скосила на него взгляд. Продолжила пачкать сигарету помадой. — Зачем? — Чтобы в моменты, когда тебе одиноко, он стоял тут с тобой вместо меня. — То есть подарки предлагаешь, альтернативу, — снова прозвучал этот туманно-многозначительный и ядовитый тон. Дазай неоднозначно хмыкнул. — Иногда Куникида-кун будет блокировать мне вход сюда, если зачастим с тобой. — Я заходила к тебе, когда ты спал, накидавшись в хлам. Хотела проверить, не завонялось ли твое тело, — резко созналась Йосано, при этом её лицо осталось таким же серым и нечитаемым. Чёрт поймёт, что в голове у этой женщины. — У тебя есть ключ? — Взяла у консьержки запасной. — И продолжила: — Видела чертежи. Художник из тебя правда отличный, проекция компаса и каждой детали в трёх плоскостях, м-м-м, торчу кофе за наш тот спор. — Мне показалось увлекательным коротать вечера за карандашом и бумажкой. Слышал, рисование помогает снять стресс. — Шесть бутылок виски тоже с этим справятся, как я поглядела. — Дорогая, если ты хочешь предъявить мне, то я с прошлого четверга не брал в рот ни капли, — настоял Дазай, и его голос стал менее певчим. Сухой ощерившейся ноты в нём прибавилось на полтона. Йосано бездумно покивала, стряхнула кучку пепла. Задержала взгляд на расслабленном боло и облизала губы. — Чем ты занят? — Подготавливаю ходатайство на допрос Токутоми. Всплыли новые факты, хочу уточнить их до того, как его вздёрнут на рее. Чуя не совсем понимал, почему Йосано напирала и отчего она такая нервная. Её выражение высеченного лица складывалось в сложные эмоции, которые она очевидным образом притупляла. Если бы он не был в курсе, что она равный Дазаю по должности оперативник, решил бы, что она пришла повязать его за серийные убийства. — А потом? — Потом… — Дазай сложил губы бантиком и попробовал выдуть витиеватые кольца дыма, но не вышло. Беззаботно усмехнулся. — Потом посмотрим. — Хватит врать, Дазай. Терпение Йосано лопнуло, она раздавила костяшками сигарету по подоконнику, натянула линию плеч и тяжело выдохнула. — Ты думаешь, я буду бездейственно смотреть, как ты что-то задумал? — в лоб спросила она, смотря в глаза. Смешливая полуулыбка Дазая тихо меркла. — Кажется, Йосано-сенсей преувеличивает свои домыслы. Чуя не раз и не два видел такую попятную от Дазая. Запудрить мозги, эдаким образом загазлайтить. Когда Дазай понял, что его просекли, стал избирательнее фильтровать базар. Но похоже, некоторые детективы не обладали высокой цепкостью к его выходкам или же хотели вестись на них. Во всяком случае, будь на месте Йосано именно Чуя, Дазай бы раздраконил шпилькой побольнее. Такой, чтобы впилась в шею и заставила кровь вскипеть до свиста. — Тогда что ты, мать твою, творишь? — Некорректный вопрос. Сейчас я страдаю никотиновой затяжкой, потом буду страдать от синего излучения ноутбука, затем… Повысив голос, Йосано рявкнула: — Ты думаешь, я не знаю, как ведут себя самоубийцы, когда решились на это? Или я не знаю, каким блядски счастливым ты ходишь незадолго до того, как мы всем скопом приедем в реанимацию?! Оу, так у них он тоже был… таким. Дазай пацифично кашлянул. — Извини, я сейчас приму любой твой удар, но в реанимации я был дважды. И второй раз не по своей воле. Грудь Йосано вздымалась неравномерно тяжело. Она силилась не вздёрнуться с места: скрипела натянувшимися на кулаках костяшками и крепко сжимала челюсть, высоко задрав подбородок. Дазай так и напрашивался, чтобы его смазливую рожу разбили об кирпичи. — Даже если и так, — зло рычала Йосано. — Неужели ты не понимаешь, что нам не всё равно? Дазай наклонил голову к плечу, как механическая птица. В глазах от показательного пофигизма не осталось ровно ничего. Снова чёрные дыры с инклюзами чертей. — С чего вы все взяли, что я хочу свершить армагеддон и в нём же убиться? Есть подряд как минимум шестидесяти более гуманных уходов из жизни. — Трамадол в них же, да? Ты предупреди хотя бы, когда мне ждать от тебя украденные два года назад ампулы, в каком кармане искать их. Я выпью стопку водки. — Йосано, прекрати, такими темпами рукоприкладством ты не насытишься. А мне этим лицом перед полицейскими скоро светить. — Я боюсь за тебя. — Не стоит. Я вполне стабильно являюсь на работу и даже иногда делаю Куникиде-куну одолжение и заранее предупреждаю о внеплановом выходном. — Только слепой и безносый не понял бы, с какого перегара ты сюда ходишь, — клацнув языком и безапелляционно укорив, Йосано схватила пачку сигарет и этим провела черту спора до финальной линии. Она размашисто всунула сигарету в губы, отвернулась к двум пустым креслам и, махнув волосами, замерла, будучи полностью выжатой. Если её так довел этот разговор, Чуе оставалось лишь накидывать дни и недели, в которых она накапливала мысли, а Дазай подливал в них бензин своими поступками. Эгоист до мозга костей. Раздался сиплый вздох. Йосано приложилась виском к стене и измученно прикрыла глаза. — Ладно. Чёрт с тобой. Не хочешь — не надо. Твоя душа — твоя ноша. Но господи, Дазай, только попробуй что-то с собой сделать, я… — Я любил его. Было бы печально не уберечь город, который любил он, — Дазай прервал её внезапно, аккуратно придавил окурок в пепельнице и, отряхнув брюки, пошёл прочь. Йосано изумлённо осталась с неподожжённой в губах сигаретой. По крайней мере, она больше не сдерживала объявшую её нервную дрожь. Сцену можно было бы назвать даже трагично-романтичной, но Чуя чувствовал нечто уродливо тоскливое, стискивающее его в тугой жгут и не позволяющее ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ему надо отсюда выбираться.

***

Что ж. Привыкнуть к своему мёртвому телу не так-то просто, когда знаешь, что можешь пожить ещё какое-то время. К тому, насколько деликатно его упаковали под стеклянный колпак в медицинском блоке — тоже. Назвать операционную моргом язык не поворачивался, хотя если брать во внимание собственный труп, то что это, если не морг? Разве только вопросы возникали к тому, как хорошо он выглядел. Его тело было упаковано в один из рабочих костюмов, чётко выточенном по фигуре на заказ. Чуя знал весь свой гардероб досконально — этот серый костюм был одним из лучших по качеству и неприличным по ценнику. Чистое, белое лицо, сложенные вдоль тела руки, расчёсанные и потускневшие волосы. В хвост, перекинутый на плечо, вплеталась изумрудная лента. Чертовски хорошее тело в чертовски хорошем состоянии, напоминающем близость к трансу. Дазай бы пошутил, что Чуя и есть та самая Белоснежка, если бы шутка была уместной. Чуя подошёл ближе к стеклу и склонился, чтобы рассмотреть кожу детальнее. Через плотный слой грима на щеках борозда царапины длинно протягивалась до самого уха. Разбитые губы густо замалёваны, шелушащийся уголок с раной в несколько слоёв перекрыт тоном в цвет кожи. Без каламбуров, на лицо — это то самое тело, которое Дазай тряс среди красной земли. Время самой первой смерти Чуи. Хорошо, наверное, что нынешний Дазай не помнил о ней — выглядело душераздирающе что то воспоминание, что это замороженное существо. Хотя внимание Чуи привлекал не он сам. В операционной сидел Кьюсаку. Чуя не удивлялся, если ребёнок время от времени покидал подвал: возле него всегда ошивалась Элис — своеобразная противонарушительная сирена, которая моментально найдёт на Кью управу и не пострадает от его цепкой ладони с лезвиями. Сейчас был редкий случай, когда он сидел совершенно один, качал ногами на стуле напротив кофра с трупом, едва касался стопами куклы на полу, и похоже, это воспоминание тоже относилось к категории особо важных. По коридору приближалось мерное эхо каблуков. Чуя приготовился наблюдать сдвиг событий. Дверь распахнулась резко, в помещение стремительно вплыла Коё. — Кьюсаку, в сторону, — скомандовала она, и Кью послушно, пусть и нехотя отодвинулся от футляра. — Выйди, — добавила, остановившись на его месте. — Зачем? — невинно спросил Кью, потихоньку наклоняясь за куклой. Коё хотела смерить его серьёзным взглядом, но, обсмотрев Кьюсаку с ног до головы один раз, её лицо стало несвойственно мягким, и слабые усталые морщинки в уголках глаз от этого стали заметнее. Чуя понятливо поджал губы. Она увидела перед собой не монстроподобное опасное существо, а всего-навсего ребёнка, на которого нет смысла срываться. Отвернувшись и вернув равнодушие, Коё устало пробормотала: — Поиграю в сестру и брата в последний раз. Кьюсаку восторженно захихикал и вприпрыжку удалился из помещения, мыча какой-то незамысловатый мотивчик. Чуя гаранировал, текст мотивчика был замешан на выпотрошенных кишках и болючих кусачках. Коё осталась одна, и Чуе нестерпимо сильно захотелось положить руку на её плечо. Она не заслужила всего этого. Такое нельзя было предугадать, но ей ни в коем случае нельзя застревать на опустошающей скорби, которой она была подвержена. Он же всё понимал. Он молчал, когда Коё предложила пройтись после возвращения из Агентства без Изуми Кёки. Молчал, когда она брала его с собой на могилу близкого человека. Он получал привилегию видеть её слабой, и, наверное, этим и были ценны их отношения. В них нельзя было описать степень сближённости, потому что у них была своя тугая нить связи. Он мог видеть её честность, взамен на сильный подъём, который показывал Коё, как остервенелый характер выгрызает из плоти всю чернь. Коё видела Чую всяким: разбитым, счастливым, азартным, подавленным, сильным и никогда слабым. Даже теперь под стеклом Чуя выглядел так, словно стальным упрямством забальзамировал своё тело — ничего не навредит ему. Такие у них были отношения. Коё присела на стул и горько улыбнулась. — Мне очень повезло с тобой, Чуя-кун. Вряд ли в мире найдётся человек, самоотверженнее и проницательнее тебя. Я рада, что была твоей Анэ-сан, даже если этим ты заставлял меня чувствовать себя старше. Ты всё ещё держишь стержень, я горжусь тобой и надеюсь, что там, где твоя душа теперь, обстоятельства позволяют тебе быть слабым. Я принесу завтра письмо Верлена, он хочет извиниться перед тобой. Лучшее — мысль, что где-то там, в настоящем времени, Чуя сможет вернуться домой и изменить укоренившуюся константу подыхаемости. Чуть погодя, Чуя наблюдал, как сменяли кадры один за другим. Его щёки уже вконец обмёрзли от промозглого воздуха, в ногах тянуло иглами лёгкое онемение, и Чуя оставался бездвижно смотреть, как текло время в операционной. К нему приходил Кью. Он сажал свою куклу на соседний стул, гладил её по голове, а затем садился сам и читал Чуе страшилки или стихи Верлена, беззаботно мотая ногами. Акутагавы меняли воду в вазах с цветами, убирали вянущие фрукты из корзинки и подкладывали новые. Зачем? Просто для антуража, как уяснил Чуя позже. Это давало видимость, что время идёт. Его забальзамированное тело эту видимость собой забирало, и находиться в помещении с каждым разом хотелось всё меньше. Сколько тело Чуи находилось в медблоке — неизвестно. Но исходя из количества фрагментов и посетителей, можно было решить, что прошёл не один блядский день, а может, и недели. Чуя начал растирать покрасневшие костяшки в корках крови. Вся одежда на нём после подратой борьбы с компасом и так царапалась и обзавелась парой лишних вентиляционных дырок, поэтому чувство обморожения десятой степени стало повсеместным. За каруселью он упустил, где произошёл переход от стерильно-хирургических стен до мрачной, бетонной комнаты. Причудилось, что от контраста облако пара вырвалось вместе с рваным звуком «о». Это что-то новое, Чуя здесь ни разу не был. Комната без единого окна, старинный абажур на рабочем столе, забитом стопками бумаги. Ещё перо в чернильнице, антикварное кресло, антикварный фильтр на каждом предмете чудаковатого интерьера и шляпа. Взглянув на последнюю, Чуя почувствовал, как остатки крови сошли с лица, и деревянно повернулся. Белая коса, аккуратно повязанная графитной лентой, строгий костюм двойка из приталенного жилета и зауженных брюк на осанке аристократа, мягкий приглашающий жест в светлой перчатке. В черепной коробке с расстроенным свистом слетела пыль с расплывчатого образа Верлена и впервые за прошедшие годы обновило его свежим цветом. Человек из прошлого всем естеством, начиная от манерного, но печального «добро пожаловать, госпожа Озаки» и заканчивая запахом свеч, сургуча, трав, пыли и уныния. Чуя устал поражаться и свыкаться с антуражами, поэтому сердце в груди решило ненормально волноваться впервые. Что-то внутри пристыженно сжалось, Чуя догадывался, но отмахнулся — разберётся позже, когда выберется. — Церемония пройдёт послезавтра, — без лишнего по делу огласила Коё. — В одиннадцать утра. — И вы хотите, чтобы я пришёл. — Я крайне не рекомендую. — Я не приду. — Естественно. Я так и думала. Это и разговором назвать язык не поворачивался. Они оба держались настолько отстранённо и каждый на своей орбите, что не хватало только разлететься по разным углам. — Тогда зачем? — Верлен издал апатичное «ха» и, наклонив голову по косой, сделал вид, что стопка жёлтой бумаги ему приятнее в собеседниках. — Вы могли бы отчитаться нашему боссу, даже не спрашивая меня. На секунду показалось, что Коё заколебалась. Возможно, она была не до конца уверена, хочет ли произносить какой-то фатальный контраргумент вслух. И тем не менее она флегматично дёрнула подбородком и отвернулась. — Парень заслужил, чтобы с ним обращались честно. Я просто делаю то, что сделал бы он. В фразе Коё была какая-то двойная подковырка. Тон звучал, как одна убийственная китайская шпилька — длинная, острая и с искусным вензелем на конце. Чуя мало думал о том, насколько может быть ядовитой тихая ярость Коё в отношении Верлена. Едва ли она жаловала его больше Дазая. Нет, наверное, даже к Дазаю у неё был менее одиозный фолиант требований и придирок. С позабавленной усмешкой Верлен неторопливо упёрся бедром в стол. — Сомневаюсь, что он бы спустился в мои угодья, госпожа Озаки. Вы, случаем, не та, кто обучает несменной ненависти к родственникам? Может, вам поэтому не отдали госпожу Гин в менторство? Сухой, глубокий голос Коё нашёлся с ответом споро: — Я ненавижу всё человечество с мизерными исключениями. Мёртвых люблю почти каждого. — Надо же… В чём-то мы всё же сходимся. Радостно, — сказал совершенно уныло Верлен и сел в кресло. Измученно растёр переносицу, поднёс к губам сложенные вместе ладони и, поставив локти на стол, положил подбородок на большие пальцы, подпирающие челюсть. — Шторм должен был произойти гораздо позже. Но закрывшись здесь, я забыл, что в человеческой природе неустанная ложь не имеет границ. Особенно у синоптиков. Коё втянула носом воздух. По шее Чуи скользнул сквозняк, и его можно было легко спутать с аномальным холодом, но на самом деле алый демон обогнул комнату, сверкнул катаной в полутьме и тонко рассеялся, не выплеснув накопленную злость. — Мне не жаль, что ты даже не пытался, мне жаль, что человек, мнящий себя его братом, не может на один день засунуть в задницу самобичевание, вспомнить, что ему было дано прощение, и хоть раз принять ту человеческую сторону, которой жил Чуя-кун. И если тебе мало даже этого, то, вероятно, зря он приходил на могилу Рандо и замолвлял за тебя словечко перед ним. Всего хорошего. Дверь сама закрою. Коё была резка в словах, непоколебима в движениях, ни намёка на ту уязвимую беззащитность перед стеклянным колпаком. А Чуя вспомнил, что спускаться к Верлену ему не давала упрямая гордость. Казалось, они всё порешали ещё в далёкие шестнадцать, но затем от Верлена не осталось ни следа, а пустота в квартире этажом выше и в клубе-пристанище-чудил не заполнилась ни приснопамятным «время лечит», ни физическими новыми лицами в сотрудничестве. С того момента Чуя навсегда усвоил урок никогда не быть важным для кого-то, как бы сильно ему не хотелось почувствовать невероятную, притягательную эмоцию исключительности по отношению к себе. Чревато прогорклым трупным смрадом. — Постой, — глухо окликнул Верлен. Коё развернулась и выжидательно постучала каблуком, давая понять, что делала одолжение и только. Верлен на неё не смотрел. Его интересовали чернильница, угол стола, бумаги, края которых, судя по измочаленности, терпели всякий нервоз. Лицо Верлена, Чуя обратил внимание, за прошедшие годы сильно заострилось, длинный ровный нос и очерченные высокие скулы делали его более костлявым, несколько созерцательным и потусторонним. Трансцендентность его происхождения лезла наружу в сухих, волнующихся жестах и потерянном взгляде в никуда. С каждым новым воспоминанием становилось всё меньше кислорода в сжатых лёгких. — Я… напишу письмо, — тихо раздалось в комнате. Какой же всё-таки ёбаный хронологический бардак творился в компасе. Письмо Верлена, как и его стихи, сидя на стуле и болтая ногами, зачитывал по устоявшейся традиции Кью. С выражением и кое-как сдержанным смешком. — Младший брат, я бы хотел верить, что могу так называть тебя. Хотя, когда я читал и слушал о твоих успехах, странная человеческая стыдливость за самого себя резала мне язык. Мой младший брат невероятно сильный, а мне не хватает духу подняться с этого кресла и сделать шаг к незапертой двери наверх. Я сыплю пепел на свои ошибки и не нахожу смелости смотреть в глаза отражению. Сколько мы не виделись? Семь лет? Слышал, у тебя красивые волосы, а ещё ты любишь шляпы и не спускаешь глаз с моей. Хотя… кого я пытаюсь обмануть, я бесконечно злюсь. Я прихожу в ярость и тут же затухаю, мне кажется, прежний я уже давно мог бы разрушить это здание, но теперь моих сил хватает только на оборону и тихое убийство. Мой младший брат прекрасен в громком убийстве, я слышал, как грохотала земля каждый яростный всплеск, моя гордость за себя идёт теперь за тебя. Я знаю, что ты силён даже теперь. Мне нравится это чувство. Чувство, что ты остаёшься верен своей истине. Оставайся таким всегда. Кью смял бумагу и выкинул под стол. Пододвинулся вплотную, стукнулся коленями и положил локти на выступ кофра. — Он жалкий. С таким даже играть не хочется. С Чуей играть было интересно. Я всё ещё жду, когда смогу увидеть твою слабость и сломать тебя, но Чуя не даёт мне этого. Быть может, завтра я приду к тебе и смогу оставить отпечаток. На пробу Кью коснулся ладонью стеклянного колпака и сразу же одёрнул её с неприязнью. Подхватил куклу и вышел. Завтра у него тоже ничего не получилось. — Чуя. Хироцу крутил в руках свой портсигар, мельком перебрасывая взгляд на похожий подаренный Чуе несколько лет назад, лежащий на металлической тележке неподалёку. Увесистый, серебряный, всегда плотно набитый табаком. — Вам было пятнадцать, когда мы встретились. Прошло много лет с того момента. Я простой наблюдатель, действительно старик. Я видел ваше становление и помню тот момент, когда моё уважение запретило обращаться к вам на «ты». Даже если вам это всё ещё не нравится. Есть вещи, которые делают вас другим. Особенные, я полагаю, но вы не любите, когда эту характеристику относят к вам. Характеристика, — Хироцу неприязненно поёжился. — Я не люблю это слово, оно, если простите мне откровение, вынуждает делить поступки по камерам без перспектив, а в нашей организации у каждого должен быть бесконечный максимум. Мне по душе ресурс. Это напоминает искать то, что способствовало поступку, и вскармливать это на постоянной основе. Я видел в вас бесконечный ресурс преданности, упрямства и решительности. Это было так похоже на мою молодость. Спите, Чуя-сан, вы проделали великую работу.

***

— Я всегда буду с тобой, мой дорогой, — сказала Анэ-сан тихо, финально заправив залакированную рыжую прядь Чуи за ухо. Она села на своё место одной из последних, сложила руки на траурно чёрном платье и статно распрямила плечи под лоснящимся манто. Это было… по-своему странно. Та же самая одинокая часовня, в которой тихо провожали пять чёрных гробов однажды и бесчисленное множество других после. Хор в красных мантиях по левую сторону, сотня собравшихся, которые хотя бы раз сталкивались с Чуей. Здесь была его разведгруппа, на которую он налегал накрывающими цунами, когда в городе точно так же волной случался пиздец. Его два батальона ГБР, с которыми чаще всего Чуя оказывался в горячих точках. Конечно же Чёрные Ящеры, Исполком, босс в шерстяном пальто с готично принаряженной Элизой, два секретаря, а ещё около открытого гроба стоял неизвестный мужчина. Когда Коё завершила последний штрих над Чуей, этот человек коснулся ладонью покойной груди, и фиолетовое свечение под пальцами блекло блеснуло, впитавшись в серый костюм. Полоса шрама на гримированном лице посветлела на полтона. О. Так вот оно что. Мафия каким-то чудом достала для него эспера, умеющего поддерживать приемлемый вид покойника. Чтобы его могли оставить открытым как можно дольше. По всей видимости, бальзамирование не справилось бы с их целью, как это было обычно. Флагов они собирали за восемь часов и скрыли их раскромсанные лица под крышками как можно быстрее, частая практика была и после — это нормально, что из Мафии уходят, что называется, по кусочкам и в спешном порядке. Чуя знал, что его похороны пройдут так же, как и другие. Да, они разнились из-за его статуса в иерархии, но это всё ещё самые обычные, ничем не выдающиеся похороны. Вряд ли подобное событие можно хоть чем-то улучшить и заоригинальничать. Детективы нагоняли чересчур много драматизма на Мафию, когда в жизни у них происходили те же самые порядки, что и у гражданских. Возможно — только гипотетически — похороны проводились сильно позже положенного. Не просто так же половина церкви стояла в утеплённых шмотках. Для справки он выглянул в окно: листья на деревьях значительно поредели в сравнении с сентябрьской забитостью. Чую продолжал колоть острый вопрос, почему же ему так привилегированно блядски холодно, будто он нагой в сугробе. Сучий холод в закостенелых шмотках вынуждал отвлекаться от возможных ценных деталей. Мозг всё больше изнашивался, силясь держать фокус. В церемонии из необычного было только её примерное начало с эспером-танатопрактиком. Затем — всё происходило, как у других членов мафии. Вступительную часть со священником Чуя пропустил, но вряд ли там было что-то стоящее, когда и так было ясно, что босс скажет нейтральную фразу, чтобы не гневить Коё, а сидящие в зале дождутся части захоронения и тогда самые стойкие останутся до последнего брошенного куска земли, чтобы ещё немного подождать. После всё вернётся на круги своя. Чуя будет идиотом, если скажет, что ему нормально думать обо всём этом. Ему вообще нет, блядь. Он в ужасе, и вряд ли свыкнется с теми видами, которые происходили до. Чуя всегда был уверен, что все, кто рядом с ним, смогут идти дальше, потому что это естественно, что он уйдёт раньше них. Видя, что его не схоронили в срок, Чуя более не был уверен, что его разряд боевой единицы никогда не был чем-то большим. Он собрался, чтобы найти воспоминание посущественнее. Может быть, что-то намекающее на то, как Дазай пришёл к перемотке, где нашёл компас и что там вообще происходило ещё, помимо этого утерянного времени. У них же была ещё одна трагичная история. Сдвинувшись с места, Чуя шагнул вдоль стены и услышал вибрацию. Тихую, подступающую, но точно знакомую вибрацию. Он нахмурился и напряжённо скосил взгляд на вход. Возможно, что-то здесь должно было произойти отличительное. Чуя был прав: меньше, чем он успел набросить пару вариантов, двери с грохотом распахнулись одним порывом, который едва не снёс их с петель с мясом. Каждый в зале моментально обернулся на вход, и между рядами прокатился звук замешательства. Чуя был готов к любой, как он думал, херне. Вообще к любой. Кроме сраных маков. Эти цветы, испещрённые до отдельных лепестков, ворвались в зал сюрреалистичным роем — хлестнули пощёчинами по некоторым сидящим, — закрутились в торнадо под конусообразным сводом и взорвались, как чёртово огненное конфетти. Замедленно стали покачиваться вниз. Чуя потрясённо вытянул лицо, по-идиотски разинув рот. Охереть. Просто о-хе-ре-ть. В проёме показалась высокая фигура, и по церкви раздался всеобщий оторопелый гул. Поль, мать его, Верлен, вольготно шёл по ковровой дорожке с букетом на плече наперевес и тянул за собой ураган маковых цветов. На его губах была надменная полуулыбка, в глазах собрался сонм дерзких искр, и шёл Верлен так, словно бросал вызов траурной процессии, ведя вперёд фейерверк одной сплошной провокации. Ни к чему Чуя, блядь, не будет никогда готов. Никто не вставал. Кажется, белые физиономии до предела обмакнули в тальк оцепенения. И даже Коё и Мори, к которым Чуя, переборов себя, оглянулся, недвижимо и со сложными лицами следили за перфомансом. Верлен пересёк всё длинное пустое расстояние, взошёл за три шага на платформу, где стояли гроб, священник, хор, орган, и громко бухнул огромный букет с плеча прямиком на бёдра. Листья и лепестки маков всё ещё опадали в воздухе, забивая резким запахом всё вокруг. Верлен склонился над лицом покойного Чуи, и заметно — только для Чуи-призрака — погрустнел. Его величие тихо столкнулось с беспристрастностью неживого, и Чуе показалось, что болезненная тень от действительности мимолётно завесила чужие глаза. Голос Верлена звучал отстранённо и безлико в охрипшем зале гробовой, блядь, какой сюр, тишине. С эмоцией человека, который прожил гораздо дольше, чем хотел бы и гораздо несчастнее, чем мог бы. — Ты выглядишь одиноким, Чуя. Очень похож на меня. Наверное, нет никакой разницы между смертями человека и ничейного существа. Мы все продолжим свой путь на десятки тысяч лет тишины. Прости-прости, — хрипло засмеялся под нос, — я обещал не говорить подобного. Но знаешь, если бы тебе это помогло, я бы положил весь мир рядом с тобой. Верлен смотрел на Чую с плещущейся за края невероятной нежностью, чуждой всем ипостасям его сути, он любовался решительно, словно нестрашно, если весь грим слезет, а действие чужой способности обнажит язвы, вскрытые по телу, и, наконец, Верлен поддался вперёд. Губы покровительственно прижались к покойному лбу, а стоило отодвинуться, и Чуя увидел, что на скрещенных гримированных руках осталась шляпа. Та самая, в изнанке которой, Чуя, блядь, уверен, были инициалы Рэмбо. — Я не дам забыть им о твоём человеческом сердце. Спи спокойно, мой брат, — напоследок благословил Поль, сжав чужое плечо. Чуе снова дурно, и едкий аромат мака высверливал в мозгах мигрень. По ногам тянуло сквозняком с распахнутых дверей. Устремив взгляд туда, Чуя долго всматривался в солнечно-белый выход. Мысли шестерёнка за шестерёнкой разгоняли нафталиновый мозг, и на церемонию смотреть стало вдвойне тошно. Ощущение, что ответы — вот тут, на поверхности. Вообще все. Просто прозрей ты наконец-то, пока не отморозился к чертям сраным. Стоп. А что если… Чуя уверенно оставил за спиной похоронную процессию, вышагнув в хрустящий мороз за стенами церкви.

***

Открыв глаза в следующий раз, он отчего-то был уверен, что сейчас вновь встретит Дазая. Так и было. Тот сидел у надгробья, буквы которого бросились сразу, чтобы отмести, что это была его, Чуи, могила. Нет, «С. Ода» спутать было трудно. Ну надо же. В который по счёту раз Чуя заметил несколько вещей: оголившиеся ветки деревьев, мрачное небо в грязных тучах, витающую вокруг недосказанность, и самую малость ощущал, как градус упал ещё ниже отметки ртутного столба. Дазай сидел в тёмно-синем пальто, ком голубого шарфа валялся около бедра, и Чуя даже не был до конца уверен, связан ли холод компаса напрямую с тем, как очевидно было холодно в этом воспоминании. Потому что у бинтованного придурка был красный нос, которым он время от времени шмыгал, тонкая вуаль тёплого воздуха, когда Дазай приоткрывал рот, облизывал обветренные губы и снова склеивал их, и полностью красная, поёженная, как от кипятка, ладонь, в которой лежал один цветок мака. Последнее усугубляло картину мыслями о всяком худшем. В неясном агрегатном состоянии, как Чуя уже говорил, плохо работало чутьё на течение времени. Дазай сидел на сырой земле невесть сколько, молчал и лишь иногда и совсем резко смежал крепко веки. В какой-то момент его недвижимая фигура стала мерещиться Чуе серой, и он было решил, что скоро его снова перебросит на иное воспоминание, но нет — серым всё вокруг делал сам Дазай, и врезать ему хотелось просто чтобы отмёрз уже. Он может элементарно простыть, слечь с какой-нибудь болячкой, прийти в ещё большую ментальную негодность, он, блядь, дохрена чего может накликать вот этим бездействием. — Я не знаю, что говорить, — впервые хрипнул он и смолк со странным, влажным звуком в горле. Чуе вновь захотелось отвернуться. Чувство, что он подсматривал за чем-то сокровенным, почти достигло пика, но отчего-то взгляд оставался сконцентрирован на Дазае. — Тут как будто нечего объяснять, — он говорил так, будто убеждал главным образом себя. — Я потерял его, и я… ну… я хочу быть неудивлённым. Цветок в ладони был уродливо раздавлен сквозь пальцы. Дазай подтянул колени к себе, опустил голову между ними и надавил на затылок замком из ладоней. Он пробыл так ещё дольше. Когда от мака осталась лишь пара упоминаний у ног, а остальное разнёс ветер по округе, Дазай, уперев кулак в надгробье, неповоротливо встал с места и шумно выдохнул через рот облако пара, низко склонив голову. Бессильно заскрёб ногтями по камню и сцепил зубы. — Прости, Одасаку, но не в этот раз. Чуя попятился к промозглому сквозняку и сорвался на бег, чтобы в один момент его путь сбила стерильная вспышка.

***

В комнате допроса не было ничего особенного — четыре угла на каждый предмет: стен, стульев, стола и лампы. Траектория координат везде одинаковая, потому что ну, Чуя не знал, какие должны быть выебоны в самом, мать его, обычном геометрическом квадрате. Это типичная полицейская допросная. Без излишеств. И живого Токутоми увидеть в ней было ново, но больше не странно или необычно. В конце концов, Чуя увидел так дохрена дерьма, что даже если его что-то и здесь поразит — да, окей, пускай. Когда Дазай, который, Чуя вспомнил, просил о повторной аудиенции, сел напротив, Токутоми собрал подушечкой пальца серую пыль на столе и ровным, пацифичным тоном подметил: — Наверное, приятно видеть меня в наручниках после стольких ухищрений, детектив. Дазай смотрел равнодушно. В таком взгляде мало оставалось чего-то от «нового» его и почти беспробудно затмевалось тем, старым образцом из пыли мафиозного прошлого. — Я видел, как падал бог. А вот в тебе нет ничего особенного. Токутоми пожал плечами. — Тогда начинай, командир. Допрашивай. — На самом деле, Токутоми-сан, мне уже давно ясна вся картина, и в вашем допросе нет никакого смысла. — Тогда зачем пришёл. — Предупредить. — Хох? Мне угрожают? Хочешь шепнуть на ушко, когда мне ждать ядовитый гостинец в миске риса? Дазай негромко засмеялся. Очень узнаваемо: так он смеялся, когда допрос плавно перерастал в научные эксперименты и психоанализ человеческих порогов. Чуя бы предостерёг Токутоми следить за блядским языком, если есть что-то ценное за душой. — Я тебя не трону. О, Чуя прав. Надо же. Токутоми растерянно нахмурился. — Так… что же ты сделаешь? — Я заберу твоего брата. Однажды. И ты никогда его не вернёшь. С этими словами Дазай встал и направился к выходу, а за его спиной загрохотали кулаки и наручники по столу. — Не смей! Оставь его! Эй! Слышишь! Эй! Мелкий засранец! Не смотри на меня свысока! В комнату закономерно вошёл караул, Токутоми требовалось угомонить. Как ни странно, поведение Дазая уже не вызывало вопросов у Чуи. Ему снова невероятно сильно хотелось домой, и он выскочил из переговорной до того, как Дазай сделал бы из неё шаг.

***

Чуя продолжал пересекать проёмы дверей, арки улиц, ветви деревьев, ища то место, где станет холоднее всего. Если верить тому, что рассказывал Дазай, Чуя связался с компасом и поплатился за это антарктическим холодом. А если верить теории, что в компасе нет ничего, ровно как в космосе или месте без гравитации, то получалось, что его истинная среда пуста, холодна, черна и безгранична. И где-то в ней обязательно есть ядро, которое закладывала Уэллс. Вокруг него и обрастало впалое пространство. Чуе просто надо найти его. Иногда он ошибался и слышал на своей коже вяло гуляющее потепление, иногда холод спирал до того, что трудно было шевелиться. Все проходящие параллельно ему движения других людей Чуя стал игнорировать. Сейчас уже не было так важно, что и как происходило до его смерти, главной задачей было добраться до центра злоебучего компаса, а воспоминания вокруг — побочные стопперы. В особенно отчаявшийся час он пробовал использовать гравитацию, и что-то со способностью было не так. Воспоминания дрожали звуками осколков, тело плющило странное сопротивление, а сила резонировала на коже. На секунду сердце пропустило удар, когда всё, что ощущал Чуя, было ровным ничего. Нет света, нет холода, нет тепла, звука, ритма, пульса. Нет ничего. Только темнота. Он снова лежал лопатками на чём-то твёрдом. Впереди — пустота и что-то блестящее. Приподнявшись, Чуя обнаружил себя на некоем тускло мерцающем покрытии. Угловато поднявшись, завертел головой и перепрыгнул через выступ, об который споткнулся. Как-то чересчур быстро и подозрительно мягко Чуя провалился куда-то, стоило только вспомнить, что он всё ещё владел Порчей. Но что более странно, это притяжение к земле — практически отсутствовало. Чуя легко подняло в воздух и так же мягко опустило без сопротивления и усилий. Хотя, наверное, и воздуха здесь тоже не было? Хер, короче, знает, как объяснить, что он почувствовал. Но это разнилось с ослаблением веса способностью. Ощущения более размытые, текучие, обволакивающие. Оттолкнувшись от твёрдости, на которой стоял, Чуя поднялся ещё выше и опустил взгляд вниз, чтобы распознать, что вообще это за поверхность. — О… боже мой… Он ходил по ёбаному циферблату. Раз, два три… двенадцать римских цифр по часовой. Огромных, слабо подсвеченных на сером и настолько здоровом круге, что наверняка, он переплюнул бы даже котлован Сурибачи. Но, подняв голову, Чуя замер, а суженные зрачки задрожали. Мириады разбитых осколков, вот, что блестело вдалеке над головой и тянулось из несуществующего ничего к серебряному циферблату. Что-то, как звёздное небо, но усеянное неровными самоцветами. Каждая закрученная дуга вела только к одной временной отметке, а линии от цифр на полу причудливо сводились в спираль к центру. Галактическая воронка, запечатлённая в макрокосмос компаса. Нечто одновременно ужасающе прекрасное и леденяще фантастическое на том уровне, что всё это было создано руками Уэллс. Её руки и способность сотворили всё это, и… Вау. Это было по-настоящему удивительное зрелище. В стекляшках застыли фрагменты людей и пейзажей, как на киноплёнках, окунутых в эпоксидную смолу. Прищурившись, чтобы разглядеть изображения, Чуя с упавшим под язык пульсом наконец-то понял. Вот она, хронология событий. Вся запечатана в этом мирке на осколках. Он завороженно опустился, подошёл к краю платформы и протянул руку. Не было никакого даже малого процента, что гравитация повлияет на внутреннее поле правильно — она уже разнесла картонки воспоминаний и явила всё вот это, однако… Оно случилось — с нажимом, лёгкой резью в висках, Чуя собрал всё напряжение в запястье, чтобы увидеть, как плавно двинулась покрасневшая линия, как текущая по воде. Стройный ряд распался, а мелкие кристаллы стали откалываться и исчезать где-то позади. Мистическое зрелище и почему-то умиротворяющее. Чуя коснулся самого ближнего осколка — тяжелая волна осела по всему телу и подогнула колени, но Чуя удержался на ровных ногах. В лицо сверкнула искра, а в ладони замерла уменьшенная проекция прошлого, и Чуя узнал самое первое место воспоминаний — выжженое красное поле. Видимо, отсюда и начинался отсчёт. Там было всё в точности таким же, как довелось увидеть ранее. Чуя откинул осколок в сторону и потянулся к другому. Много народа, шум, скорые — события после этого, ожидаемые, надо сказать. До римской двойки идти было долго, поэтому используя обнародованный «чит-код», Чуя проделал тот же плавный трюк в воздухе и притянул к себе следующую линию. Там, ну, он предполагал, что всё ранее увиденное, только по порядку. Дазай: разбитый, в своей комнате четыре на четыре, что-то чёркающий день и ночь, спящий прямиком за столом и стаканом виски. Агентство: беспокойное, суетящееся, таким его Чуя застал практически похоже, но, видимо, до этого у них атмосфера была ещё более гнетущая. Дазай у Анго: берущий какую-то папку, цвет и форму которой Чуя опознал как ту, которая лежала на столе босса. — Мы обязаны контролировать сохранность компаса, — говорил Анго, точно на что-то намекая. — Не волнуйся без повода, Анго-кун, а то ни один отпуск не оплатит твои порванные нервишки. — Тогда… — Всё будет тихо. — Ещё раз прости, что так вышло. — Извини, не расслышал. Показалось, что ты произносишь что-то бесполезное. Так Чуя узнал о сделке Дазая и Анго о тайной передаче компаса. Так появилась некая папка у Мори-сана — следующий осколок. В нём Чуе удалось прочесть заключение, что большую часть действий в операции совершал Особый отдел, поэтому весь ущерб и жертвы также записаны на его счёт. Иными словами, Чуя умер из-за ошибки Отдела, а не Дазая. Хотя возможно, косвенно из-за него тоже — Дазай же доверился Отделу и согласился на их трактовку плана, не предугадав осечку. Но серьёзно, он же не вездесущий пророчащий мессия, в конце-то концов. Затем да, была Коё, беседующая с Дазаем. Но честно, это не такая уж и важная информация в общей концепции воспалённой идеи перемотать время. Оно всё равно случилось. Из ещё одной приоткрывшейся тайны Чуя узнал, что по дороге к часовне путь Верлену перегородил Дазай. С чёртовым, мать его, букетом маков. — Нам обоим не стоит туда приходить, — произносил Дазай, пока Верлен с расположением ожидал. — Но у вас есть больше прав и способность привнести разнообразия. — Это как же? Дазай заискивающе скосил взгляд на букет. — Они похожи на крошку Чу, не правда ли? Такие же ужасные. Сможете придать там шика вместо меня? Верлен озадаченно наклонил голову, скорее машинально приняв насильно всученные цветы. — Во-первых, демоническое создание, не думай, что за годы в тишине я стал глухим, особенно к оскорблениям Чуи-куна. Моя память свежа на ваши истязания друг друга. И потом… А ты? — А у меня дела поважнее. — Какой лжец. Трусливо передаёшь свою слабость через третьи руки, — презрительно утвердил Верлен, придирчиво осмотрев каждый цветок в букете. Кажется, он был на порядок меньше, чем тот, который в итоге внесётся в стены часовни. — Мой брат имел отвратительный вкус. Дазай искусственно улыбнулся, завёл руки за спину и манерно сощурился. — Я тоже всегда ему это говорил. Ну, Верлен-сан, ещё свидимся однажды. Передавайте этой Белоснежке поцелуй от самого ужасного человека в его жизни. — И не надейся. С каким в итоге посылом Верлен целовал Чую в лоб, останется загадкой. Но если предположить, что он не жаловал Дазая — господи, какое существо вообще его терпело? Ну, кроме Чуи и детективов, — наверняка Верлен оставлял свой след наперекор просьбе Дазая. Следом мелькали баннеры с рождественской рекламой, и так Чуи узнал, что схоронили его в декабре, аккурат под праздник. Третья цифра: допросы Токутоми, Дазай с компасом в руках, лёгкая дребезжащая трель осколка, охваченного потемневшим алым. Стоп. Дазай. С компасом в руках. Чуя притянул ближе это воспоминание. Дазай говорил и пытался убедить себя самого. — Я не лгу Йосано: этот город будет цел. Просто да, он останется в этом состоянии навсегда, потому что я позаимствую его будущее для другого. В этом нет никакого смысла, но если мне придётся, Чу, если я вдруг не сдержусь, будь смелее меня в следующий раз, хорошо? Ты же такой умница, когда я тебя бешу. Сделай там сам потом первый шаг, если захочешь. И так Дазай отмотал время назад. Какая редкостная сволочь. У Чуи свело скулы от раздрая. Дазай знал, что Чуя неминуемо пойдёт по его дороге. Предвидел, потому что знал, как облупленного, но зассал разрешить всё и вся на берегу, а не в пекле с перебитыми к хренам ногами. Он не имел права так поступать. Он, блядь, не смел взваливать всё только на Чую, ожидая, что уж он-то взвесит все риски и вообще сам определится, нужно им всё это или нет. Потому что, если нет, новый Дазай так и продолжит жить, ничего не подозревая и опасаясь высунуть язык из задницы. Все в выигрыше. Чуя должен его осуждать, и о, да, он осуждает, но… Чуя поступил так же. Тут они квиты. Господи, образцовые долбоёбы. Чуя перешёл к четвёртой и быстро — к пятой отметке. На этой части перемоток он не задерживался, бегло просмотрев события, потому что и так испытал всё в них на собственной шкуре. Это ведь чисто его воспоминания, и снова ворошить то, что и без этого неотрывно всплывало в голове, не было смысла. Шестая мириада была полностью отдана сольной драке с Токутоми. Чуя прервал просмотр на середине и настороженно отдалил лишние осколки. Его внимание привлекла знакомо трещащая в кровавом-красном свете стекляшка. В ней показывалось, сколько раз и как Чуя выпадал с компасом, пытаясь потерять сраного ублюдка Токутоми. Разум отчего-то подгонял поймать что-то лежащее на поверхности. То самое «разуй глаза пошире, пока не ёбнулся в край». Чуя крутанул головой назад, хлёстко мазнув слипшейся чёлкой по глазам. В других линиях он не замечал такого, кроме… третьей. Если он не ошибался, в третьей компас отматывал Дазай. Три, шесть… Девять… Чуя снова резко повернул голову и устремил взгляд дальше — густо набитые самоцветы переливались один настырнее другого, сбиваясь в кучки от тесноты и этим создавая мешанину. Они все как один были похожи друг на друга и одновременно уникальны неповторимыми сколами и гранями. Но никакой отличительной марки вроде звона. Разве что это не работало, пока Чуя не воздействует на них. Он опять осмотрел осколок в руке, ювелирно прищурился и, сжав пластину двумя пальцами, глухо издал медленное, осмысленное «о». По красной кайме, как чернилами, потекла тёмная середина, и уж этот свет Чуя чувствовал по обыкновению остро выламывающимися от холода и пустоты запястьями. Ало-чёрный — Порча, значит, Чуя мог резонировать тоньше и сильнее. Да, без полуслетевшего в ебеня разума — и это лучшее здесь, спасибо, — без работы на износ, потому что единственное время, которое шло в этом пространстве, — крепко запечатано на стёклах. Фантастика. Чуя на рефлексах отпрянул от почерневшего пятна ровно в секунду, когда в ушах сильнее зазвенело, а весь осколок пошёл микроскопическими полосами. А потом он хрустнул. И распался на всё то множество пустышек, какими оказался. В них потухли отголоски фигур. Другие осколки, принадлежащие шестой отметке, по цепной невидимой реакции начали дробиться, и Чуя не удержал скривлённое лицо, зажав ладонями уши и виски. Настоящие ультразвуковые пытки, блядь. По полу пошла жирная трещина. Когда всё прекратилось, Чуя только и мог, что немигающе смотреть вниз, пока где-то в глубине грудной клетки нарастало и жглось запальчивое предвкушающее чувство. Глаза возбуждённо расширились. Чую осенило: вот как можно уничтожить поле компаса — стереть накопленные воспоминания. Грубо говоря, уничтожить переданные карты памяти от прошлых компасов, ведь этот — их последняя версия. Вся база данных запечатлена на его циферблате. Может быть, стерев историю прошлых компасом, исчезнут и сами эти размноженные хрени. Если воспоминаний о чём-то нет, значит, этого не существует. Это как если бы Чуя продолжил бороться с кошмарами: пока он не думал и не вспоминал — этого не существовало. Кот Шрёдингера. И есть, и нет. Чуя прытью вернулся к цифре три и разрушил мириаду с тем самым насыщенно звонким осколком. Ещё одна трещина хрустнула на циферблате. Не исключено, что в самом конце подобной идеи Чую ждал тотальный пиздец. Он понятия не имел, что будет после, когда он соберёт все части с перемотками, но то, что это как-то повлияет на нынешний компас — стоило того, чтобы рискнуть. У Чуи, откровенно говоря, не было других вариантов, если он торчал здесь взаперти, а холод и Порча истощали даже это нефизическое — или физическое, бог знает, — тело. В седьмой и восьмой тропе уместилось много всего. Чуя видел себя, спешно пакующего чемодан, табло в аэропорту, оглашающее о рейсе в Мехико, своё колебание о правильности поступков, головоломки, которые были поданы Дазаю, гондону эдакому, на блюдечке, а он, утопленный в своём одностороннем мирке, всматривался в них, как слепая мышь в чёрных очках и с тростью. Дазая здесь было много — не сказать, что где-то его рожа мелькала маловато, но да. В этих осколках раскидывались и планы прошлых захватов группировки, и громогласное решение искать главу Исполкома всем детективным скопом, и ночи в коттедже Чуи. В тех фрагментах Дазай был ещё более серым и меланхоличным, чем всё ранее. Его голову что-то нещадно терроризировало и пилило, и сто процентов, все проблемы Дазай взвалил на себя сам, потому что не смог снизойти до, сука, обычных разговоров с людьми. Неприятный внутренний голос укорил, что Чуя проделывал то же самое, но был придушен, ведь это… другое. Вообще, блядь, разные вещи. Наверное. Когда Дазай нашёл невскрытую серую коробку, Чуя видел в его потускневших глазах идентичную, трещащую по швам горечь разочарования, как в момент, когда Коё огорошила, что никакой собаки никогда не было. От повторного прогорклого привкуса на языке Чуя через силу сглотнул и вдохнул. Чуя слушал о ребёнке, которого Дазай встретил на кануне первого рабочего дня в Агентстве. И да, Чуя уверен, что дал бы мальчишке менее сокрушающе испещряющую характеристику, чем это сделал Дазай. И нет, он не зол, что Дазай использовал их встречу ночью на пляже как раз поэтому. Этот придурок сомневался, был готов засунуть в песок и голову, и жопу, лишь бы неизвестность на новой стороне не вынуждала его выколупываться из зоны комфорта. Невиданное счастье, что ребёнок оставил на нём такой отпечаток, раз Дазай соизволил хотя бы покончить с прошлым как относительно нормальный человек. Проблема заключалась в том, что Чуя понял бы абсолютно что угодно и без угадываний, если бы Дазай говорил ему правду прямо. Но ему хватало смелости только разговаривать со стенами, и чудо, что он хотя бы так признавался в своих тараканах. Ни одно из сказанных для пустоты слов не прошло мимо Чуи. И извинение, которое ошарашенно выдавливал из себя Дазай, разгадавший ту самую записку ему другому, выглядело уродливо одиноким. — Можешь разбить мою ущербную голову о кирпичи, как встретимся. О, Чуя хотел бы. Чуя так сильно этого хотел, когда бросал всё расхераченное поле с Токутоми позади и крутил стрелки на злоебучем артефакте. Он ненавидел саму суть того, что разрывался из-за эмоций, которые были выше блядски желанной ненависти и… Чуя притих. Внутри всё это давно выгорело, и злиться на Дазая получалось чересчур пассивно и несолидно, на базовом минимуме, который они изобрели друг для друга. Хотя наподдать засранцу за всякую дурь сделало бы Чую охуеть каким радостным. Возвращаясь к другим фрагментам, Чуя видел тесные связи фраз прошлого с настоящим и прошлого с прошлым, которые так или иначе были произнесены вне зависимости от условий. Коё говорила Дазаю, что ей «не жаль, что он не пытался», а до этого то же самое услышал Верлен. Дазай говорил опостылевшее «предпочёл бы живого мёртвому герою», и в оба раза стрелял на поражение. Чуя огораживался зефирными сэндвичами — Дазай потом вцепился в них, как испуганный малолетний ребёнок. Таких фрагментов можно насчитать не одним десятком, и все они били куда-то в центр. Это заставляло невольно думать, что на самом деле судьбу нельзя обмануть. Греческие осколки Чуя собирал аккуратнее и скрупулёзнее. Ему было любопытно взглянуть на то место, путь к которому Дазай так экстравагантно отыскал. На губах, Чуя не сразу поймал, отпечаталась слабая усмешка, когда он слушал усердный трёп о высших алгоритмах познания злых гейзерных кофеварок и логических вычёркиваниях предполагаемых стран побега. Отчасти Дазай не лгал, он знал повадки Чуи слишком хорошо, чтобы это разыграло пачку козырей, которые проложили дорогу в Грецию. Чую удивил бильярд. Адам там выглядел столь же похоже, как в далёкие шестнадцатые годы, сколько доказывал всем собой, до какой степени изменился Чуя. Да, конечно, ещё поразил прикид полутрупа и оборванные чёрт-те как волосы, но Чуя уже успел попялить на эту версию себя, смежающую веки на постели от того, как кусали его кадык. О, он клянётся, что Дазай до скончания своих дней будет шутить про вуайеризм и селфцест, когда Чуя вернётся. Помедлив, Чуя исправился: если вернётся. Разговор с Адамом дался тяжело с обеих сторон. Чуя в бильярде с очевидностью думал слишком много, Чуя здесь, на циферблате, не мог отделаться от липко осевшей гадости, которая спазмировала под языком. Теперь он как никогда остро чувствовал то возможное, через что однажды прошёл. Остальные стёкла давались ещё сложнее: с воспоминаниями о разговорах на той самой микроскопической кухне, которую Чуя лично обшманал, как мог; с неуютностью и дёрганными углами в движениях Дазая, который пялил и порывался так, словно подступал к заминированному обрыву. А ещё он выглядел, словно хотел облапать Чую всего. Без пошлого подтекста. Как было раньше: проверить переломы, гематомы, пульс, сотрясения и оттянуть щёки в стороны, пряди волос в рожки, дурацки приговаривая: «Фух, всё такой же страшный, хуже не сделали». Дазай же был всегда таким прилипчивым, когда дело касалось Чуи. Его это, типа, заземляло, что ли. Чуя никогда не понимал, почему он так нарывался на контакт, даже если это были кулак в зубы и хватка на бинтованном горле. Они были… Чуя облизывал сухие губы и давил малодушные порывы пойти дальше. Даже когда увидел собственными глазами момент, где до Дазая дошло, что за мерзопакостное чувство вырабатывало в нём столько яда, Чуя нехотя признался, что если бы Дазай вновь посмотрел на него таким взглядом, он… испугался бы. Потому что Чуя в курсе, чем заканчиваются подобные щенячьи нежности в их мире. Маки, плутающие ответы, пьяные кувырки по кровати — Чуя, так уж и быть, смотрел фактически сквозь пальцы и бегло. Привкус первых крошился на зубах, комичная подозрительность «сталактита» Чуи уже не трогала, ведь итог, так сказать, проспойлерен. А постель не имела никакой новой информации. Ну, кроме предыстории, как они в итоге напоролись на губы друг друга. Когда подошла очередь девятой цифры, Чуя дёрнул бровями и мысленно присвистнул. Мириада около этой отметки простилалась так далеко, что терялась в несуществующем горизонте. Была сбитая, почти сшитая в общее полотно. Если правильно понимать, это всё — предыстория к тому, как был отмотан следующий эпизод компасов. И где-то среди миллионов должен звенеть тот самый осколок «икс». Чуя помедлил около трёпа с Мэри Уоллстонкрафт. Не сказать, что там открывались новые ящики Пандоры, но ему вдруг захотелось изучить своё изменённое тело, и честно говоря, Чуе не понравилось. Никакой нормальный человек не спустит этот пиздец, поэтому гнать на упёртую паранойю Дазая было по меньшей мере тупо. Всё происходило в точности так же, как тот рассказывал. И наблюдения о когтях Накаджимы были достигнуты опытным путём наглядности. А Чуя, ну, он видел себя и Мэри, подбирающих калибр в обойму. Больничный хоровод вокруг Дазая, нанизанного вялосочной уткой на нож. Вообще, всё, что происходило в больнице, походило на температурный сон в угарном припадке. Оно было таким рафинированным, горчащим и дурным, что Чуя не мог дать даже себе объяснение, почему это время выглядело тошнотнее предыдущего. Может, дело в контексте. Говорить, что Чуя пожертвует всем собой и пойдёт на риск — одно, видеть, что он держит своё блядское слово — другое. Этот Дазай… он кардинально отличался от того, каким его успел запомнить Чуя в своих событиях. В том, другом нём, мрачная тина сгущалась на дне беспробудно тёмной радужки, он юлил, врал, сбивал с толку на каждом встречном шагу, и сознание плотно запомнило это восставшее из недр чувство недосягаемости. Дазай в больнице как потерянный, побитый щенок, которого заперли за перегородкой, чтобы не грыз ничего. Без шуток, но, кажется, Чуя своими выходками сломал его гениальные мозги — такое несчастное создание. Если быть откровенным, он выглядел влюблённым сумасшедшим. И Чуя пока не понял, как относиться к подобному. Дойдя до самого резонирующего осколка с ночной перемоткой компаса в больнице, Чуя уничтожил его. Трещины по полу поползли уродливее и сильнее предыдущих. Он подкрепил свою теорию. В десятой линии Чуя поначалу ничего толком не понимал. Календарь, висевший среди постороннего заметочного хлама на пробковой доске, указывал на лето прошлого года. Подготовка детективов ко встрече с Мафией смутно наводила на мысли о тогдашних переговорах около Ямасита. А потом в проёме оказался восставший из гроба Сакуноске Ода, и Чую, как высоковольтной пушкой, шарахнул шок. На короткую, звенящую стеклом паузу разум потерялась связь с логикой, чтобы затем Чуя на вдохе протянул длинное, многозначительное «ха-а-а». Симуляторный коридор. Так, вроде, Дазай это назвал. Любопытный у него, однако, был опыт. На месте Дазая Чуя, скорее всего, рехнулся бы, увидев, облапав и услышав знакомый голос того, от кого зависели все его новые парадигмы. Чуть позже Чуя пожалел, что преуменьшал свою предполагаемую реакцию. Потому что… Пианист. Живой Пианист. Так… вот каким он мог бы стать, если бы дожил до своего назначения в Исполком. Вот, значит, какими ещё могли быть альтернативные реальности. У Дазая оставалось непроницаемым лицо, лишь немного свелись брови к переносице, хотя Чуя уверен, у него тоже отвисла челюсть. И… о. Точно. Дазай выглядел так, словно разочаровался в корне мироздания и человеческом фундаменте, потому что понял: при живых Флагах Чуи здесь попросту нет. Ровно вычитаемое уравнение с найденными переменными. Странно, что это так сильно не давало ему покоя, когда тот придурок Сакуноске послушненько ждал вестей, просиживаясь в Агентстве. Ближе к середине Чуя начал подозревать неладное. Осколки приключений Дазая обрывались на полуфразах и продолжались на других, в новых локациях и днях. Поведение Дазая стало приближаться к систематичному пьяному бреду, накатывающему волнами. Иногда он смотрел на окружение, как на доселе неизведанную полосу препятствий для человека с хронической бессонницей, и Чуя не мог взять в толк, что с тем вечером в яслях сирот было не так. Что в целом в этой картине симуляторного мира было не так. Было ли в этих осколках вообще хоть что-то, блядь, так? От вида захудалой лестничной клетки и перебитого, хрипучего «Масаки-куна» по телу опять прокатила волна колючего разоблачения, и Чуя сжал кулаки от подгорающего гнева. Проглотив вязкий ком, скупо поджал губы: вот, значит, как Масаки вошёл в касту полезных людей по рейтингу Дазая Осаму. Сумасшедший трип для Чуи дался неохотно. Всё больше он понимал, что вселенная, в которой случайно оказался Дазай, пожирала его и засасывала в утопию, которой он не принадлежал. Наверное, это даже был кошмар наяву, и никакой восставший из мёртвых Сакуноске не перекрыл бы то, что память нагло отбиралась жадными пластами. Дазая ставили перед выбором, а он всего-навсего хотел вернуться домой. Дазаю следовало поискать больше честных слов, чтобы оставить этот эпизод приватным, потому что Чуя уже говорил: он бы всё, сука, понял, если бы с ним обращались на равных. Одиннадцатый путь был скуден по сравнению с остальными. В нём удивительно мало витало стекляшек, а стоило подтянуть их к носу, и Чуя непонимающе напрягся. Они были пустыми — вообще. У двенадцатой цифры случилась та же история с одной поправкой — один пустующий осколок единственный резонировал в руке до дрожи и холодного озноба по спине. Это… их настоящее время, так? Оно пока что записывается в компас, не предрешив, что есть ценность. Тогда… Если его уничтожить, не произойдёт ли новый апокалипсис? Твою ж мать, как сложно. Чуя окинул широким взглядом пространство: огроменная многогранная история, умещённая в предмет, размерами не больше ладони. Здесь оставались самые тёмные части, самые запутанные и самые личные. Терять такое… Чуя ставил на риск всегда, и сейчас ему по факту нечего было предложить себе в альтернативу, кроме того, чтобы проверить, сработает или нет. Вдруг, на самом деле, этот осколок сотрёт не просто их настоящее, а вероятность пользования компасом? Вдруг это всего лишь прогноз, который выдал алгоритм самостоятельной машины? Если убрать следы чего-то, этого не существует, так ведь? В таком случае, Чуя сжал в руке стекляшку и немедля раскрошил её нахлынувшей Смутной Печалью.

***

В то же время

Прошёл час с того момента, как Дазаю отдали второй компас, принадлежащий перемотке Чуи. Он продолжал крошиться в руках и периодически искрился. Дазай держал его на свой страх и риск, сидел на краю кратера и ждал. Глупо это, наверное, — ждать, что Чуя, как заяц из шляпы, выскочит из пространственной ямы. У Дазая было только это. Он зевнул и отвлёкся на рабочих, продолжающих относить к периметру ветки. Ничего. Компас в руке укусил вспыхнувшей искрой, и Дазай шикнул, одёрнув пальцы. С подозрением нахмурил брови, поднося железку ближе, и сразу — выбросил его в сторону и нырнул в кратер. Белый свет выстрелил над полем, с чудовищной силой вдавил в землю и протащил внутренности под пресс. В голове зазвенело до искр из глаз, больно хрустнули кости, шум и взвизги поднялись на всю округу. Стало ярко, как в солнцестояние. Дазай сделал ладонью козырёк и выглянул из укрытия. Ноги проехались по неровной, рыхлой вертикали, он почти покатился кубарем и чудом зацепился второй ладонью за корень некогда пышного куста, остатки которого торчали глубоко в почве. Высоко над лесом в центре светового урагана был Чуя. Точно он: чёрное марево продолжало плясать пламенем вокруг него, а первородная злоба душила кислород. Он впитывал в себя всё, что отдавало поле компаса. Свет и писк прекратились внезапно, вновь вернулась накалённая тишина. Чуя повис в воздухе, сияние Порчи прекратило обволакивать его, чёрный ореол пропал. Он мерно поднял голову, и в другой ситуации это выглядело бы величественно — солнце за его спиной облизывало контур золотым, красные узоры светились изнутри, крылья были распахнуты во весь огромный мах. Дазай не сводил взгляда. Пока вслед за макушкой не начал гнуться позвоночник. Чуя падал назад. — Акутагава! Ленты Расёмона выстрелили вверх и обвили обмякшее тело. Каркас крыльев стал рассыпаться на груды мусора, а Чую плавно опустили на землю. Дазай рухнул рядом, немедленно вдавив обе ладони в голые ключицы, чудом не проломив их. Исповедь охлаждала кожу под вздрагивающим пальцами и воздух. Одна рука суматошно потянулась к запястью, ища пульс. Лицо Чуи, всё в испарине, было белым, губы — синими, он выглядел окоченевшим, но тело было горячим. Следы Порчи растворялись и переставали отвлекать от таких же бордовых ран. Исповедь утихла, а у Дазая в ушах колотилось собственное сердце. — Дай мне, пусти, — пихнула Йосано, и Дазай крепче сжал запястье. — Нет, пульс есть, он жив. Подожди. — Дазай… — Нет. Шесть, семь, восемь… На девятый-десятый счёт он отпрянул и перевернул тело на бок. Чую вырвало застоявшейся кровью, и он надсадно закашлялся, придя в себя. Йосано помогла приподнять его и облокотить на Дазая, шаря ладонями по лицу и голым участкам кожи, проверяя. Чуя заторможенно отмахнулся от неё, или не признав, или посчитав докучающей. Он сильнее упёрся головой в грудь Дазая, пошарил рукой по бинтам на шее, убеждаясь, кто с ним, упрямо ухватился за воротник и пригнул к себе. — Говорю один раз: блядь, ну и вкусы у тебя. Я был таким обсосом с той причёской, а ты даже на это повёлся. Дазай едва ли понимал, о чём Чуя бормотал этим охрипшим голосом, полным обескураженного неверия. Однако было в его потерянно-сконфуженной и вытянутой физиономии нечто потешное. И Дазай засмеялся, точно спрыгнув в эту чушь с нервной карусели. — Я могу сказать то же и про тебя, дорогой мой. — Дазай, — Чуя упрямо потянул ниже, и Дазай крякнул нечленораздельное от неожиданности. Его ухо защекотал обрывочный выдох. — Я… всё помню. Вообще всё. Понимаешь? Только теперь Дазай заметил, что продолжал мелко трястись, а ярема болела от спёртого дыхания и накатившего прошлого. Чуя съехал ниже, невольно упав головой на чужие ноги, и дал взглянуть в своё прояснённое лицо. Дазай мягко улыбнулся и накрыл ладонью чужой горячий лоб. — Я знаю. Я тоже. Позже они не смогут связать и двух слов друг с другом. Позже им предстоит пережить второе распятие своих потаённых эмоций и взглянуть друг на друга иначе — на пятикратную долю искреннее, чем раньше. Позже они наверняка возьмут таймаут, чтобы разобраться в заново вернувшихся воспоминаниях обо всём. Может, у них даже не будет времени встретиться, когда общественности понадобятся пресс-релизы Отдела и Агентства, а Европе — конференции для урегулирования моральных компенсаций Японии. И они явно не будут сознаваться, что ухватятся за это, как за прикрытие. Но, Дазай отмахнулся, это будет позже, а сейчас… — Ну и бесполезные же у тебя крылья. — От додика слышу.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!