Глава 1: Запах страха

Чимин просыпается из-за двух не самых привычных для него вещей — удушающего сладкого запаха и звука рвоты. Он спит чутко, нервно, постоянно балансируя на грани сна и яви, поэтому моментально подрывается с тонкого матраса, расположенного в углу подвала. Хватается за рукоятку ножа под подушкой, разжимая пальцы только когда замечает торчащие ноги брата. Ёнмин наверняка нависает над туалетом. — Минни? Звук рвоты повторяется. Внутри Чимина всё обрывается и неприятно ухает в пятки. Он судорожно перебирает в голове, что они вчера ели — рамён, отварную курочку и запивали несладким чаем; где ходили — в основном по пустым улочкам, как можно дальше от людей. На них не чихали, не кашляли, за голые руки не трогали. Мог ли Ёнмин подхватить вирус или отравиться? Если да, то почему тогда у Чимина всё хорошо? — Минни, сладость, как ты? — Чимин старается спрашивать мягко, делая голос нежным и тёплым, чтобы хоть как-то поддержать. — Животик болит? До небольшой ванной комнаты от спального места — три шага, весь подвал от стенки до стенки — семь. Сама комнатушка с уборной ещё меньше: там едва поместился душ, где помыться можно только, наклонившись, и туалет. Чимин осторожно заглядывает внутрь и вынужденно открывает рот. Дышать носом невозможно, потому что приторно-сладкий источник запаха — Ёнмин. Хвост, опоясывающий талию, тревожно дёргается, как и уши. Обычно Чимин хорошо контролирует звериные реакции, но сейчас, осознав на интуитивном уровне, что именно происходит с братом, сдержаться не может. — Твою мать, — Чимин тихо ругается сквозь стиснутые зубы, надеясь, что Ёнмин не услышит или не разберёт слов. Он торопливо опускается на колени рядом с братом и утешающе начинает поглаживать по спинке. Что им делать? Что? — Давай в душ. — Н-нет… — Ты весь горишь, солнышко, — Чимин гулко сглатывает, когда Ёнмин оборачивается. Брат выглядит болезненно: кожа красная, на лбу и висках собираются бисеринки пота, а горло дёргается в очередном рвотном позыве. — Охладишься, пока… пока я придумаю, что нам делать. — Что со мной, Чимини? — Ёнмин едва не плачет. — Мне так странно. Мне жарко и холодно, я хочу р-раздеться и, наоборот, зарыться в т-твои вещи… и м-мне так… так ч-чего-то не хватает… — Давай начнём с раздеться и посидеть под водой, — торопливо не даёт закончить мысль Чимин. Меньше всего он хочет думать, где именно брату чего-то не хватает. Если это действительно течка, подкосившая Ёнмина, то хотеть тут можно только одного — альфу. — Я уверен, Минни, тебе станет намного лучше. Ну же, послушаешь братика? Ёнмин нервно кивает, прислушивается к своему состоянию, а потом решительно раздевается. Впрочем, «раздевается» — это сильно сказано. На брате трусы и одна затёртая до дыр, больше на три размера, футболка. Скорее серая, чем белая. Она летит куда-то в комнату, как и бельё. Спотыкаясь и пошатываясь, не без помощи Чимина, Ёнмин всё же устраивается на дне душевой кабины. Поджимает коленки к животу, а лодыжки скрещивает, стыдливо прикрывая обзор на пах. Чимин всё равно успевает заметить, что промежность вся мокрая и красная. Значит, правда. Значит, всё. Время пришло, точнее, времени и дальше скрываться в доме няни больше нет. — Я сначала настрою воду, да, Минни? — Чимину нельзя показывать прорывающееся сквозь маску спокойствия беспокойство. Даже если брат всё чувствует, сейчас не понимает и считывает его эмоции только по мимике и жестам. — Не слишком горячую, тебе же и так жарко. — Жарко, — беспомощно соглашается Ёнмин, жалобно всхлипывая. Чимин торопливо крутит кран, щупая воду кончиками пальцев и время от времени направляя струйки на стопы брата. Когда получается подобрать приемлемую температуру, он фиксирует шланг так, чтобы вода попадала на ноги и тело, но не трогала волосы. Чимин не только видит, но и чувствует, насколько брату тяжело. Инородный жар наверняка растекается внутри горячей волной, пронизывая тело от макушки до пят. Минни впервые испытывает возбуждение — сильное, яркое, незнакомое. И не знает, что делать. Они оба не знают. Чёрт. Отвратительно то, что Чимин тоже чувствует возбуждение. Оно колюче собирается внизу живота, плавно соскальзывая на пах, приподнимая небольшой омежий член. Ему это не нравится. Ему невыносимо от мысли, что прямо сейчас течка брата пробуждает мерзкую похоть. Ведь мало того, что они оба омеги, они ещё и братья — последние близкие друг другу люди. Стиснув зубы, Чимин насилу отвлекается на главный вопрос: что им делать дальше? Потому что оставаться у няни — Кан Гёнхи — больше нельзя. Старая бета и так сделала больше, чем должна была. Выполнила последнюю волю погибшей матери: приютила двух маленьких омежек, защитила их общий секрет и не впустила в дом ни одного альфу, которые проверяли округу. Единственным условием няни было то, что жить они могут до первой течки любого из них. Просто Чимин надеялся… да что там, Чимин искренне считал, что течка наступит не раньше, чем лет через пять. — Чимини… — Да, милый? — Чимин встряхивает головой, пытаясь отогнать непрошенные мысли. Трогает воду, вроде всё ещё нормальная. — Где болит? Ёнмин стыдливо краснеет, плотно стискивает бёдра и дрожит. Явно не от холода. Да ещё и запах не становится менее насыщенным. Дом у няни хлипкий, и если прямо сейчас не сбить феромон, то все альфы учуют двух течных омег. Чимин не исключает вариант, что не потечёт сам, находясь столь близко с братом. Если… если он поможет Ёнмину кончить хоть раз — это поможет? — Живот крутит, — выдыхает Ёнмин, ёрзая на месте, — и там… там зудит. Взгляд Чимина застывает на лице брата. Он не может смотреть на обнажённую промежность — не потому что стыдно, боги, они видели и трогали друг друга голыми, изучая отличные друг от друга тела. Нет. Дело в том, что он боится, что не сможет сопротивляться природному влечению. А на нём лежит ответственность: за их жизни, их будущее, за возможность найти ответ на банальный вопрос — кто виноват в смерти целого клана Пак. Спустя годы речь уже не идёт о мести, Чимину просто надо знать. — Так, давай… давай я сейчас соберу наши вещи, подберу то, во что мы переоденемся, и потом я тебе помогу, — Чимин оттягивает неизбежное, но в мыслях это звучит разумно. Может быть, после того как омега кончит — это хоть на какое-то время принесёт успокоение? — Ты потерпишь, Минни? — Д-да… да, Чимини. Я попроб-бую. Растерянность с непрошенными нотками страха отходит на второй план, позволяя злости взять верх. Именно благодаря ей Чимин выстраивает чёткий план и последовательный алгоритм действий: подняться, подойти к шкафу, стоя так, чтобы Ёнмин постоянно был в поле зрения. Вещей у них немного, что хорошо — они будут налегке. Средств, чтобы сбить едкий феромон, нет, что плохо, но, может быть, будет у няни? Дальше они бросятся бежать, но вот куда… это ещё предстоит понять. Они находятся на территории энигмы, который называет себя Безымянным. К сожалению, Чимин никогда его не видел и не слышал, даже мельком. Он не знает, кто это и можно ли ему доверять. Хотя доверять и не хочет, потому что именно этот человек забрал себе клановое поместье Пак. Если бы не этот Безымянный… Чимин невольно оглядывается на часто дышащего Ёнмина, одновременно складывая сменные футболки. Если бы не сраный энигма, решивший отобрать их дом, то они с братом могли бы жить там столько, сколько потребуется, не боясь быть унюханными альфами и стать игрушками в руках других энигм. Об остальных, кстати, Чимин знает только то, что они существуют. Неделю назад ему удалось увидеть Ким Намджуна, пришедшего для какой-то сделки на старые склады. И всё, что почувствовала внутренняя омега, — это острое желание сбежать. Чимин не может внятно объяснить, почему его обуял первобытный страх, но он чётко осознаёт, что если попадёт в руки Намджуну, то ничем хорошим это не закончится. О двух других известно ещё меньше. Только имена — Чанбин и господин Мин. Какие цели они преследуют, могут ли защитить и будут ли помогать найти убийц матери — Чимин не знает. Как добраться до их домов, впрочем, он тоже не знает. Такая тотальная неопределённость делает его беспомощным. Руки дрожат и готовы опуститься, но Чимин не имеет права. Просто не имеет. Не после всего, что они прошли с Минни. До двенадцати лет их скрывала мама — никто в клане Пак не знал об их существовании, а потом, до сегодняшнего дня, их скрывала няня, выполняя посмертную просьбу матери. Что дальше? Что потом? Их будет скрывать тот энигма, которому повезёт поймать двух омег? Чимин прокручивает эти вопросы в голове, стараясь делать сразу несколько вещей: время от времени проверять состояние брата в душе, собирать рюкзаки с минимумом — одежда, пару бутылок с водой, сухпаёк, обезболивающее. Остановившись, Чимин невольно думает, помогут ли таблетки брату или нет. Скорее всего, нет, потому что причина его боли совершенно в другом. Торопливо закончив со сборами, Чимин, не переодеваясь, нервно вытирает взмокшие ладошки о штаны и возвращается к брату. Присаживается максимально близко и тихо зовёт: — Минни? — ласково гладит руки, обнимающие коленки, и, помедлив, сомневаясь, соскальзывает ладонью между бёдер, прижимая запястье к обжигающе горячей промежности. — Минни, слышишь меня? — Чимин? — Ёнмин поднимает расфокусированный, поплывший взгляд, отчаянно пытаясь собрать остатки разума. Пусть и не с первой попытки, но у него это получается. Поэтому Чимин продолжает, стараясь не давать голосу дрожать: — Потрись, солнышко. Так, как тебе хочется, так, как взывает внутренняя омега. — З-зачем? — Ёнмин прикрывает глаза, проглатывая стон. Ему наверняка нравится давление запястья на требующее внимания альфы лоно. — Эт-то… неловко. — Нет, Минни, — Чимин вжимается в брата, не обращая внимания на льющуюся из душа воду. Приобнимает за плечи, нерешительно целует за ушком. — Тебе же надо, да? Просто избавиться от зуда между ног. Я помогу. Я всегда тебе помогу, мой хороший. А потом мы уйдём. Ёнмин стискивает зубы, напрягая челюсть. Ничего не спрашивает, не ставит под сомнение слова Чимина. Сжимается, вытягивается, а потом, шумно выдохнув на грани стона, отпускает себя. Трётся. Плавно и крайне осторожно его промежность вжимается в запястье Чимина. Наверное, правильно было бы сделать всё самому — воспользоваться пальцами, как-то приласкать, но он боится навредить. Боится перейти невидимую черту и сделать больно. Лучше так, примитивно, в какой-то степени даже невинно. Чимин внутренне застывает, опасаясь реакции собственного тела. Должно ли его потянуть к брату? Должен ли он возбудиться и тоже потечь? Скользящая вдоль руки промежность очень мягкая и нежная, чем-то напоминающая… тесто? Такое же воздушное, податливое, плюшевое. Анатомически, это, вероятно, половые губы — они плотно обхватывают тонкое запястье с двух сторон, а маленькая, выпирающая центральная часть — клитор? Чимин гулко сглатывает, внутренне обмирая от нервозности. Надо ли делать что-то ещё? Поцеловать? Приласкать? Прижаться к шее, рядом с пахучей железой? Феромон такой яркий, но запах успешно гасится водой — крупные капли прибивают насыщенный аромат к дну душевой кабинки и насильно утягивают за собой в канализацию. Чимин устало прижимается лбом к виску брата и чувствует, как Ёнмин дёргано поворачивает голову. Их рты практически напротив друг друга, и… будь Чимин альфой — ему надо было бы поцеловать? Взгляд неосознанно соскальзывает на распахнутые губы: красные и притягательно полные. Между ними мелькает острый кончик языка, словно приглашая, но Чимин не уверен, что это не домыслы поплывшего разума. Он чувствует себя не собой, а каким-то извращенцем. Надо отстраниться, надо уйти, надо… — Чимини… — Да, Минни? — голоса у них хриплые, тихие, теряющиеся среди шума. — Что сделать? — П-прижми чуть ближе, м-м-м… — Ёнмин стыдливо краснеет, сразу же отворачиваясь. Румянец растекается по бронзовым скулам, делая лицо особенно невинно-нежным. Таким молодым, что это отрезвляет Чимина. Он послушно вжимает запястье в промежность, попадая суставом в обжигающее углубление. Никакого возбуждения. Это лишь его обязанность как брата — единственного, кто действительно может помочь и всё ещё остаётся в своём уме. Любые, даже случайные похотливые мысли жёстко пресекаются. Они оба не смотрят вниз. Минни закрывает глаза и цепляется за Чимина, впиваясь ногтями в плечи, и ритмично толкается в руку. Промежность очень влажная, и это не та же влага, что и у воды — она более вязкая. Липнет к коже, оставляя после себя густые капли, которые нехотя соскальзывают под струями в слив, вслед за запахом. Чимин, сделав глубокий вдох и выдох, вжимается лбом в сгиб плеча брата, сосредотачиваясь на оставшихся, не расшифрованных эмоциях. Ему противно? Нет. Странно? Да. Минни — его маленький, любимый брат, которого надо оберегать. Мама говорила, что разница в их рождении всего тринадцать минут, но даже такая мелочь делает Чимина старшим. И он будет выполнять обязанности старшего брата — опекать, поддерживать или, вот как сейчас, помогать разрядиться. — М-м-м… — Плохо? — Н-нет, н-наоборот, — сквозь стоны и тяжёлое дыхание говорит Ёнмин, — мне… мне становится л-лучше. Да… ещё, ещё немного и… ах! Ёнмин резко толкается в запястье, замирая. Из щели хлещет смазка, заливая всё под собой и выделяя непомерно много феромона. Терпкий, насыщенный, плотный запах растекается по подвалу. Вода не справляется, не помогает сбить вспыхнувший с новой силой из-за оргазма аромат, и это не слишком хорошо. Им надо быстрее закончить и валить. — Минни? — Чимин пытается достучаться до брата, но тот, откинув голову назад, ловит открытым ртом капли воды. Сейчас, когда прошла первая волна течки, ему отчётливо видно, что Ёнмин не боится. Ему непривычно, неловко, но не страшно. По крайней мере, не так страшно, как Чимину. Сделав глубокий вдох и выдох, он мягко говорит: — Минни, солнышко, нам надо уходить. — Куда? «Хороший вопрос», — думает Чимин. Ответа у него нет, поэтому он говорит другое: — Сейчас мы поднимемся к няне. Попросим у неё немного денег и что-то, чтобы сбить твой запах. И пойдём. — Хорошо, — Ёнмин слабо вздрагивает и импульсивно отодвигается от руки Чимина, всё ещё зажатой между ног. — Спасибо, что помог, мне получше. Чимин знает, что это ненадолго, но держит язык за зубами. Они будут решать проблемы по мере их поступления. Сначала — домыться, переодеться и подняться к няне. Потом… Будь Ёнмин в нормальном состоянии, они могли бы обсудить, что делать, потому что именно брат хорошо подмечает скрытые места, тоннели, неочевидные проходы. В то время как Чимин фиксируется на людях, считывает скрытые намерения и чётко отслеживает опасные ситуации: когда нужно уходить, не привлекая к себе внимание, а когда можно попросить поделиться едой. Вдвоём они отличный тандем, но сейчас, лишившись своей родной половины и зная, что Минни не сможет помочь, Чимину придётся постараться вывести их хоть куда-то. — Можно на заброшку, — словно считывая волнение Чимина, предлагает Ёнмин. Они оба уже одеты — серая, неприметная одежда с капюшонами, чтобы скрыть тигриные ушки. Волосы уже давно пропитаны басмой и больше напоминают грязь, чем их естественный цвет. Да и мордашки тоже перепачканы. Тут, в трущобах Безымянного, это нормальный внешний вид. — Да, можно на тот склад или… — Чимин прокручивает кисть в воздухе, вспоминая карту района. Он знает несколько заброшенных заводов, но два из них ведут вглубь территории, с которой надо бы валить. А вот одно здание граничит с чьим-то чужим районом. Чимин не знает, чьим. Он просто надеется, что не Намджуна. — Я знаю, куда, Минни. Всё под контролем. — Я верю тебе, — Ёнмин порывисто прижимается сзади, обнимая. Вжимается лицом между лопаток, не всхлипывает. Просто дышит. Минуту, вторую. Брат успокаивается и, да, времени у них в обрез, но Чимин позволяет. — Всё, идём. Надо ещё попрощаться с Гёнхи-щи. — Надо, — просто соглашается Чимин и, схватив брата за руку, тянет за собой по лестнице вверх. Удобно, что няня живёт на первом этаже многоквартирного дома и в своё время успела заявить права на подвал. Выгнала всех крыс, кое-как обустроилась с целью хранить тут консервацию, но потом, вместо банок с огурцами, поселила двух бездомных омег. Выйдя за дверь, Чимин первым делом принюхивается, прислушивается и осматривается — нет ли незваных гостей? Но единственный шум в квартире — это стук ножа о доску с кухни. Пока пронесло. Пока всё хорошо. Главное, чтобы и дальше им так же везло. — Няня, — тихо зовёт Чимин, заглядывая с братом на кухню. Старая пухленькая женщина не вздрагивает, поднимает на них тёмные глаза, а потом прижимает ладони к открывшемуся от удивления рту. Она сразу всё поняла. Неужели запах настолько сильный, что даже бета его чует? — Да, это случилось. — Ох, родненькие… — Гёнхи торопливо вытирает руки о фартук и бросается к ним. Чимин знал, что расставание с няней пройдёт тяжело, но не ожидал, что глаза будут пощипывать. Она обнимает их как своих детей, целует в макушки и, Чимин видит, сдерживает слёзы. — Вы всё собрали? Воду? Одежду? Бельё? А нож свой не забыл, Чимини? — Гёнхи осыпает их вопросами и Чимин едва успевает вставить «да» на каждый. — Как будете в безопасности — хоть записку отправьте. — Конечно, — Чимину приходится врать, потому что он не уверен, что они хоть когда-то будут в безопасности. — И если получится, то мы тебя заберём. — Айщ, не думай об этом, маленький негодник, — Гёнхи тискает Чимина за щёки, искренне улыбаясь, пусть и прикладывает для этого немалые усилия — всё видно по глазам. — Я тут прожила долгие пятьдесят лет, проживу ещё столько же, поверь мне, старой женщине. Вы думайте о себе. Так, точно! Я вам собрала. Гёнхи суетливо несётся к дальнему шкафу на кухне и достаёт перемотанный лентой мешочек. — Тут деньги, немного, конечно, но лучше, чем ничего. Несколько талонов на еду и дополнительный сухпаёк. Иди сам, потому что Минни слишком очевидно пахнет, даже для меня. Чимин мрачнеет, слыша подтверждение собственных мыслей. Он спрашивает за духи, и няня несёт свои старые, давно просроченные. Пшикает щедро, выливает чуть ли не весь флакон, но… слабо верится, что это помогает, потому что феромон прорывается сквозь это непередаваемое амбре. — Я… я буду скучать по вам, крошки, — Гёнхи порывисто обнимает их ещё раз, прежде чем подтолкнуть к выходу. Не к главному — это слишком опасно, а ко второму, аварийному. — Не думала, что это случится сегодня, Чимини, но знала, что скоро. Минни такой нежный мальчик, ты позаботься о нём, хорошо? Он слишком доверчивый. — Вся подозрительность ушла ко мне, — с кривой улыбкой отвечает Чимин, оглядываясь на Минни. Брат выглядит дезориентированным: дыхание частое, мелкое, а бёдра непроизвольно прижимаются друг к другу, в слабой попытке потереться. Им надо торопиться. — Минни! — Иду! — брат вяло приваливается к боку, переплетая их с Чимином пальцы. Ёнмин ужасно слабый и безынициативный. На все объятья няни он реагировал слабо, буквально выдавливая улыбку. Учитывая течку… его нельзя винить. — Спасибо за всё, Гёнхи-щи, вы были нам как мама. — Ох, мой хороший, — Гёнхи рвётся за очередными объятиями, но Чимин проворнее. Не хватало ещё, чтобы на бете надолго задержался очевидный омежий аромат. Они и так… и так могли уже достаточно подставить её. Чимину от этой мысли нехорошо, аж мутит. Он надеется, что дело именно в беспокойстве, а не теле, которое всё же решило не вовремя созреть для случки. Стоит поторопиться. Няня провожает их до выхода и шёпотом желает: — Удачи вам, мои родные, удачи. Чимин скомкано благодарит и первым выходит наружу, утягивая за собой Ёнмина. Отречённые альфа-вампиры ещё спят, их жизнь проходит в основном ночью, но бывают и отбившиеся от стаи индивидуумы. Лишь бы им не столкнуться. Они сбегают через узкий переулок, мимо мусорных контейнеров и разбегающихся кошек. Выскакивают на улицу и, оценив обстановку, Чимин поворачивает направо — в противоположную от складов, где видел Намджуна, сторону. Каждый шаг — пытка. Кажется, что на них оглядываются все случайные прохожие, хотя бетам до них точно нет дела. А альфы ещё ни одного не попалось. Может, пара чистых, не вампиров, кидала странный взгляд, но они слишком торопились по делам. Они идут не быстро, не семенят — придерживаются спокойного темпа, чтобы не выбиваться из общей массы людей. Смотрят в асфальт и крепко держатся за руки. Это нормально, обычная парочка, тем более что Ёнмин при некоторых ракурсах похож на изящную девушку, особенно в толстовке-балахоне. Тени под ногами густеют, шаги за спиной гулко отдаются в ушах. Чимин — параноик, но он не имеет права вести себя подозрительно, поэтому не оглядывается слишком часто. Так, пару раз, как будто невзначай. Всё тихо. Спокойно. За ними никто не гонится. — Ты как? — он шёпотом спрашивает брата, когда они замирают на пешеходном переходе. — Можешь идти? — Могу, — с трудом выдавливает из себя Ёнмин, а потом указывает на переулок: — туда. Там есть… проход. Мы как-то с тобой изучали его, помнишь? Чимин хмурится, пытаясь вспомнить, и да. Точно. Там можно сократить путь через полупустые дворы. Когда загорается зелёный, они чуть быстрее, чем надо, перебегают дорогу. Адреналин толкает вперёд, подгоняя добраться до условно безопасного места. Им надо переждать течку Ёнмина, проверить, останется ли после неё запах, и, если нет — можно вернуться к Гёнхи. Да, они этого не обсуждали, но Чимин уверен, что няня пустит их обратно в дом. Дом… в место, которое с натяжкой можно назвать домом, потому что другого нет. Мельтеша между зданиями, Чимин выводит их к разрушенному дому, стоящему чуть на отшибе. Оно в более худшем состоянии, чем он помнил. Стиснув дрожащую ладошку брата, он решительно заходит внутрь. В нос моментально ударяет отвратительный запах плесени, химикатов и разложения — отлично. Это наверняка перебьёт естественный феромон Ёнмина. Осталось найти подходящую для ночлежки комнату и можно… — Поймал, — в спину, как нож, врезается странный, хищный голос. Чимин порывается сорваться на бег, но ноги прилипают к земле. — Тише, крошки, я вам ничего не сделаю. Просто отведу к своему мастеру. — Кому? — голову повернуть получается. Перед Чимином стоит высокий и довольно тонкий альфа-вассал. От него веет силой и уверенностью, а судя по тому, что тень под ногами неестественно чёрная, не дающая двинуться — он ещё и магией владеет. — Кто твой мастер? — Господин Мин, — без утайки отвечает этот альфа. — Он не причинит вам зла, омеги. Даже несмотря на… некоторые обстоятельства. Чимин не знает, как продолжить разговор. Надо ли спорить? Пытаться выяснить больше, чем просто имя? Ёнмин, едва держащийся на ногах, слабо покачивается и падает, несмотря на контролирующую их тень. И именно она не даёт Чимину подхватить брата. Зато это делает альфа, стремительно сближаясь. Ладони стискиваются в кулаки, а не привыкшие к бурлящей злобе клыки удлиняются. Никто не смеет касаться Ёнмина. Никто. — Отпусти его. — Если я его отпущу, то он будет валяться на земле, верно? — альфа отвечает очень миролюбиво и спокойно, чем, на самом деле, неосознанно успокаивает Чимина. — Я назвал бы тебе своё имя, омега, чтобы ты не разговаривал с незнакомцем, но не могу, пока не позволит мастер. Именно поэтому не буду спрашивать ваши имена. Этот альфа перехватывает Ёнмина, удерживая теперь как принцессу. И в его жестах нет похотливых намерений. Руки придерживают под лопатками и коленями, и всё. Ничего больше. Альфа даже не воняет от потребности размножаться. Чимин нехотя разжимает кулаки. В это сложно поверить, но, возможно, альфа-вассалы отличаются от отречённых? — Сможешь идти сам? — правильно считав настроение, спрашивает альфа. — Мы дойдём до машины, а потом я отвезу вас в безопасное место. — Для кого? — спрашивает Чимин. — Для кого оно безопасное? — Для вас, — просто отвечает альфа. Чимин не может, не готов, не хочет верить, пусть всё внутри и кричит, что ему не врут. Но есть ли у них с Минни выбор? — Мастер — энигма, а инстинкты энигмы заставляют их защищать омег. Он вас не тронет, если вы сами не попросите. Нет, выбора нет.