Глава 10: Будущее и прошлое

Ёнмин на руках трепетно прижимается к плечу Юнги. Дыхание перепугавшейся омеги постепенно выравнивается, успокаивается, как и маленькое, заполошно бьющееся сердце. Чимин, шагающий рядом и раздражённо бьющий хвостом из стороны в сторону, недовольно поджимает губы, время от времени поглядывая на брата. Ему очевидно не нравится то, как беспардонно Юнги может носить на руках Минни, но сейчас, учитывая обстоятельства, явно не пытается качать права. И хорошо. Не время и уж тем более не место. Вассалы прочёсывают лес на предмет других потерянных отречённых, но вроде теперь действительно всё. Этот был неучтённым фактором, иначе Юнги не позволил бы Ёне отпустить омег на улицу. Он, правда, надеялся, что они выйдут во внутренний двор — туда сложнее добраться из леса. Когда Ёна, паникуя и нервничая, связалась, чтобы сообщить о желании Чимина и Ёнмина покинуть пределы особняка, он в первый же момент хотел рявкнуть «нет». Но потом задумался. Нападение уже было задушено в зачатке — оно оказалось не слишком спланированным и не таким масштабным, как показалось на первый взгляд, и вассалы, зачищающие периметр, доложили, что перебили всех. Не всех, как оказалось. И это было по вине Юнги. Он приказал небольшой группе поймать двух-трёх отречённых живьём, поэтому они отделили часть от группы и гнали их в заготовленные на такие случаи ловушки. Двое попались, а третий отбился. Вот он и выскочил на подъездную часть перед особняком, где как раз гуляли омеги. Ёна виновата в том, что сразу же не увела омег в дом, а кинулась защищать. Юнги виноват, что вообще допустил подобное стечение обстоятельств. Он злится в первую очередь на себя, но не может отрицать, что в конечном итоге… это помогло им сблизиться. Ёнмин впервые обратился к нему по имени, а Чимин, пусть и пыхтит, но не вырывает брата из его объятий. Кто знает, может, в следующий раз носить на руках он будет уже обоих омег. Юнги доходит до кабинета и открывает дверь с помощью тени. Сгусток тёмной энергии, словно отблеск реальной руки, скользит по стене, добирается до ручки и мягко надавливает. Чимин не ведёт даже хвостом, бесстрастно наблюдая за демонстрацией магии, а вот Ёнмин заинтересованно смотрит. Интересно, когда он их обратит в сигм, какие силы пробудятся у омег? Они не толкаясь заходят внутрь. Стоит двери захлопнуться за спиной, Чимин сразу же переходит в нападение: — Рассказывай. — Терпение не твоя сильная сторона, верно? — Юнги тихо хмыкает и, подумав, сажает Ёнмина в своё рабочее кресло — там самая большая концентрация феромона, а значит, даже без прямого контакта с энигмой он будет чувствовать себя в безопасности. Тот уже достаточно успокоился, но лучше перестраховаться. Не обращая внимания на замельтешившего Чимина, Юнги гладит Минни по волосам, путая светлые прядки и касаясь бархатных ушек, а потом переходит от стола к бару. Достаёт не виски, который тоже не помешал бы, а специально сцеженную кровь. Сражение было короткое, совершенно не выматывающее, но вот стремительное перемещение по теням, чтобы успеть к испугавшимся омегам, истощило. — Что ты делаешь? — Чимин ошарашенно застывает, наблюдая за тем, как Юнги наполняет винный бокал кровью. Тёмная, кажущаяся чёрной жидкость вязко льётся, поблескивая на гранях хрусталя. — Готов поделиться своей кровью? — Нет, — хмурится Чимин, сложив руки на груди. — Это не может подождать? — Не может, — алый отблеск в глазах, подпитываемый ощутимым голодом, доказывает, что да — Юнги не может. Жажда не настолько сильная, но, когда рядом находятся две желанные омеги, чья кровь напиталась адреналином, это пробуждает только инстинкты. Инстинкт защитить и инстинкт укусить. Юнги обычно смакует кровь, но в этот раз пьёт торопливо, раздражённо морщась. Обстоятельства не добавляют хорошего настроения, а рядом с близнецами надо быть поласковее. Тем более что темы они будут обсуждать не самые умиротворяющие. — Задавай вопросы, Чимин, — утолив первый голодный порыв, но не допив до конца, говорит Юнги. — По очереди. Не сразу десяток, чтобы не запутаться. Минни, — растёкшаяся в кресле омега робко выглядывает из-за стола, — ты тоже можешь спрашивать. — Пусть Чимин начнёт, — Ёнмин нехотя выпрямляется, усаживаясь нормально, но всё равно выглядя крошечным на фоне широкой спинки. — Я задам то, что он забудет или посчитает ненужным. Юнги кивает, принимая такой подход. Чимин тоже кивает, а потом задумчиво прикусывает нижнюю губу, размахивая хвостом из стороны в сторону. Выбирает среди множества вопросов тот самый, волнующий больше всего? Это даже интересно, что сейчас спросит омега: вернётся к причинам нападения или начнёт издалека, с совета? — Ещё будут нападения? Вот как. Нечто посередине. — Возможно, — Юнги ненавидит отвечать расплывчато, поэтому поясняет более подробно, пусть и не напрямую касаясь поднятой темы: — Отречённые напали на пять мест одновременно: мой дом, дома Чанбина и Намджуна — двух других энигм, бывший замок Принца и место, где проходил совет. Вероятно, это спланированная акция со стороны Безымянного, потому что никто кроме него не знал, где проходит совет. Сейчас мы с Намджуном и Чанбином скооперировались, насколько это вообще возможно в нашей ситуации, и оцепили периметр его территории. — Почему не нападёте первыми? — логичный вопрос задаёт Чимин. Намджун его тоже задал, поэтому у Юнги есть готовый ответ. — Потому что у нас нет информации о местонахождении его базы и, прежде чем бездумно нападать, необходима разведка. Этим наши вассалы займутся в ближайшие несколько дней. Нам также не хватает… общности, поэтому, когда будет собран второй экстренный совет, я предложу совместные тренировки или как минимум знакомство наших вассалов друг с другом. Юнги знает, что у Намджуна бойцы подготовлены хуже всего — успел оценить во время короткого боя, — а вот у Чанбина есть неплохие экземпляры. Но, даже если собрать всех их вассалов вместе, они не смогут достичь того количества, что составляет клан Мин. Помимо тех альф, что постоянно показываются на глаза, есть отдельная группа, оставшаяся от отца и деда. Что немаловажно — их силы отличаются. Отец — покойный Мин Ёсэ — управлял стихией земли. Мог анализировать приличную площадь вокруг себя: чувствовать количество людей и вампиров, считывать их вес и под конец жизни даже настроение. Главной уязвимостью его силы была неспособность распознавать тех, кто не касался земли, будь то грунт или асфальт. Чтобы его убить, надо было напасть с воздуха. Юнги расстроенно вздыхает. Иронично, что дед управлял стихией воздуха. Если бы они оба были живы, то во время того злополучного совета всё прошло бы иначе. Мрачные мысли о прошлом продолжают преследовать Юнги. Он пытается очистить разум, чтобы сосредоточиться на омегах, потому что раз за разом забредает в тупик. И, чтобы выбраться из него, прежде всего следует отдохнуть. — Это же не из-за нас с Минни? — тихий вопрос Чимина приходится как нельзя кстати. Он шумно сглатывает, переглядываясь с братом, и торопливо добавляет, когда Юнги выгибает бровь, думая, как уточнить детали: — Безымянный не мог знать, что мы были на его территории. Мы никогда… мы были аккуратны. Ах, это. — Нападение случилось по другой причине, но вы были аккуратны лишь по своим меркам, Чимин. Всё же я вас нашёл, точнее — один из подчинённых Хосока смог случайно вас сфотографировать, — Юнги делает глоток крови, слизывает вязкую жидкость с губ и подходит к запертому шкафу. Ключ — отпечаток его пальца. Внутри — важные отчёты, которые не должны попасть в неправильные руки. — Вот, можешь ознакомиться. Хосок сузил радиус поисков до шестидесяти километров. Когда он понял, как обмануть самых наблюдательных отречённых, то принялся рыскать по улицам, по большей части надеясь на удачу. — Он нашёл, где мы жили? — Чимин хватает папку, но не пытается в неё заглянуть. У Юнги ещё есть время рассказать самому, прежде чем не слишком уравновешенный котёночек увидит, что их драгоценная няня мертва. Информация об этом находится на одной из последних страниц, но пометка… пометка есть в общем досье на первой. — Нет, — Юнги возвращается к бару и подливает ещё крови. Подносит к носу, с интересом нюхая, словно это дорогое вино. Медленно пьёт. Интересно, со стороны выглядит так, что он оттягивает момент неизбежного? — Не сразу, по крайней мере. Один из вампиров Хосока учуял запах течной омеги. Сам не полез, потому что сомневался, что вы именно те, кто нужен. Хосок пошёл смотреть и потом сопровождал вас, кажется, от пешеходного перехода? Или где-то рядом, в отчёте место отмечено красным и прорисован весь путь, который он был с вами. Чимин порывается открыть папку, но замирает. Дёргает ухом, хвостом, а потом подозрительно спрашивает: — Не сразу? Значит, потом он нашёл, где мы жили? Юнги медленно, чувствуя кожей, как атмосфера в кабинете накаляется, разворачивается лицом к Чимину. Ему не нравится то, что сейчас прозвучит. Он раздражён тем, в каких обстоятельствах будет озвучена горькая правда. Но от этого не убежать. Можно ли подобрать более мягкие слова? Можно ли преподнести информацию о смерти вероятно самого близкого для близнецов человека так, чтобы это не разбило сердце? Если да, то Юнги такого способа не знает. Он отставляет стакан в сторону и ровно говорит: — Кан Гёнхи мертва. Чимин каменеет. Из его рук не падает папка только потому, что он плотно сжимает её пальцами — ещё рывок и разорвёт на части. Ёнмин дёргается в кресле, словно отшатываясь от удара. Что Юнги может сделать? Он хочет подойти, хочет обнять — это правильно, это то, как надо поддерживать близких во время утраты, но приходится стоять на месте и наблюдать, как близнецы, только-только подпустившие ближе, мгновенно отдаляются. Ёнмин беззвучно всхлипывает, закрывая ладошкой рот, а Чимин хрипло выдавливает из себя вопрос: — Как? — Двое или трое отречённых убили её, — Юнги, помедлив, всё же рискует сделать шаг к Чимину. Омега не реагирует, и он делает второй, продолжая рассказывать крайне мягким голосом, избегая неуместных сейчас деталей: — Вломились в её квартиру спустя три дня после вашего ухода. Предположительно искали следы вашего пребывания, но это не точно. Район… — Когда ты узнал? — перебивает Чимин, плотно стискивая челюсти. Он злится. Не плачет, не кричит и даже не повышает голоса, но тон… от ледяного тона Юнги пробирает до мурашек. Он останавливается рядом, не рискуя коснуться разъярённой омеги. — Когда, Юнги? — Неделю назад. — Неделю, — из Чимина как будто вытягивают весь воздух. Он швыряет папку с отчётом на стол и поднимает на Юнги сложный взгляд. В вытянутых в ниточку зрачках плещется обида, отчаянье и настолько невыносимое горе, подпитанное злостью, что он словно видит себя, только тридцать лет назад. — Неделю, Юнги. Ты молчал неделю. — Да. — И молчал бы и дальше, — Чимин стискивает ладони в кулаки, а потом со всей силы бьёт Юнги в грудь. Этот порывистый жест привлекает Ёнмина — заставляет спрыгнуть с кресла и подбежать к ним, но замереть рядом, оставив пропасть размером с шаг. — Молчал бы, приручая нас, пока не… не что? Пока не решил бы, что мы её забыли? Что привыкли к комфорту и больше не нуждаемся в прошлом? Так? Так?! Чимин бьёт после каждого слова, наращивая силу и выплёскивая горе через ярость. Ёнмин беззвучно всхлипывает, но всё, что Юнги может предложить ему, — это рука, за которую тот охотно цепляется, сжимая длинные пальцы своими. Они оба нуждаются в поддержке, но настолько кардинально разной, что ему впервые жаль, что нет возможности разделиться пополам. Чимин всё бьёт и бьёт, заменяя слова невнятными злыми звуками, которые постепенно утихают. Его гнев вспыхивает как спичка, стремительно сжигая в первую очередь себя, а потом утихает, уступая место бессилию. Последний удар — самый слабый — мажет по боку и скатывается куда-то в сторону, а сам Чимин утыкается лицом в грудь Юнги. Омега делает глубокий вдох и такой же выдох, а потом, словно вспомнив, к кому вообще прижался, хочет отшатнуться и сбежать, но Юнги не позволяет. Властно удерживает на месте брыкающегося Чимина и рывком притягивает второго, повторяя объятья, которые были перед домом. Только теперь в центре не Ёнмин, а Чимин, окружённый со всех сторон. — Пусти, — задушено просит Чимин, вяло брыкаясь. — Оставь меня. — Нет, Чимин, — Юнги устало вздыхает и, не до конца уверенный в правильности действий, ловко подхватывает Чимина под задницу, усаживая на одну руку. А на вторую без возмущений самостоятельно взбирается Ёнмин. — И не брыкайся, а то Минни упадёт. Угроза братом срабатывает, и Чимин затихает, пряча лицо в сгибе шеи. Юнги ждёт, что кожа вскоре станет мокрой, но нет. По слезам сегодня ответственный Ёнмин, всё так же бесшумно пропитывающий солёной влагой пиджак и рубашку. Нести сразу двух омег… непривычно. Неудобно. Странно. Юнги ещё придётся приловчиться делать это самостоятельно, а сейчас он малодушно помогает себе тенями, чтобы котятки не свалились на пол. Оставаться в кабинете бессмысленно, поэтому он несёт их в единственную подходящую комнату — свою-их спальню, единственное место в этом доме, где они должны чувствовать себя безопасно.

***

Не при таких обстоятельствах Юнги планировал обращаться в лигра для Чимина и Ёнмина. Стоило ему принести омег в спальню, опустить на разворошенную кровать, как его сразу же пытаются выставить за дверь. Чимин тщетно имитирует затихнувшую злость: ругается и пинается, но по большей части разбито ворчит. Он хочет остаться в одиночестве, максимум с братом, но… Юнги видит в глазах Ёнмина тоску и невысказанную просьбу не уходить. Как угодно, лишь бы энигма находился рядом — его всё ещё успокаивает феромон. Поэтому Юнги решительно говорит своё: — Нет. А потом, пренебрегая объяснениями, обращается в огромного, занимающего половину комнаты лигра. Величественный лев, раза в три больше обычного, с пышной гривой и тёмными тигриными полосками на бежевой шерсти заставляет Чимина и Ёнмина ошарашенно замолчать. Замереть. Омеги робко переглядываются, пока Юнги невозмутимо укладывается на пол, опуская мощную морду на лапу и повиливая хвостом. Жаль нет возможности разговаривать — так бы он объяснил, что можно стащить с постели покрывала, подушки и уютно устроиться под тёплым боком. Впрочем, котятки и сами до этого доходят. — Давай ляжем к нему, — тихо предлагает Ёнмин, хватая Чимина за руку, — всегда хотел подремать, прислонившись к боку тигра или льва, а тут два в одном. — Да, — на выдохе соглашается Чимин и больше не роняет ни слова. Молча помогает перетащить подушки, расстелить одеяла и накинуть парочку пледов, которые достаёт из шкафа. «Омеги неплохо освоились, — довольно думает Юнги, наблюдая, как они хозяйничают в его спальне. — Может, и созданная для них комната не пригодится. Будут спать тут со мной». Ёнмин первым приваливается к боку лигра, зарываясь лицом в мягкую шерсть. Чимин медлит. Сначала трогает ладонями, пропускает между пальцами шерстинки и, только убедившись в чём-то, известном только ему, опускается на пол рядом с братом. Нервно ёрзает, обнимает Минни, ревниво притягивая к себе, и недовольно пыхтит. Забавный и непривычный звук — Юнги нравится. Он не мешает близнецам устраиваться и подбирать для себя наиболее удобное положение. Просто ждёт. Ждёт и даже не сказать, что терпит. Юнги нравится эта славная возня под боком, хотя пару тычков локтем от Чимина явно нарочные, но ладно, стерпеть можно. Омега обижен и расстроен. Пусть первая волна злости и выплеснута, очевидно, что этого недостаточно. Лишь бы внутри не созревала неуместная вина. Омеги в последний раз дёргаются, заканчивая моститься, и затихают. Дыхание становится размеренным, но не сонливым. Они не спят — не могут уснуть, — и, чтобы хоть как-то помочь, отвлечь, Юнги начинает мурлыкать. Раскатистое гудение рождается где-то в горле, мягко распространяясь по всему телу и наверняка перескакивая приятными мурашками на близнецов. Омеги не засыпают, но феромон Ёнмина перестаёт горчить, оставаясь просто… кислым. — Я даже не смог с ней нормально попрощаться, — растерянно говорит Минни, ворочаясь и разворачиваясь в объятьях Чимина. Юнги лениво приоткрывает один глаз, чтобы убедиться в своей догадке: омеги используют его бок как подушку, а сами тесно переплетаются всеми конечностями. — Помню… помню, как она обняла меня, поцеловала в макушку. Помню запах её духов — цветочный и немного травянистый. Помню, что она… пожелала нам удачи? — И сказала не беспокоиться, — глухо отзывается Чимин, — потому что она прожила так долго, что… что обязательно проживёт ещё дольше. Они оба не плачут — Юнги не чувствует солёного запаха слёз. Не дрожат — прижимаются к тёплому боку всем весом, не боясь придавить. Не злятся. Просто тоскуют — так ясно и громко, что даже без слов становится понятно, насколько известие о смерти няни по ним ударило. Юнги вздыхает. Он бы забрал её — единственного близкого для них человека — обязательно забрал. Да, в целом, и так забрал. Тело лежит на нижних уровнях, ждёт момента прощания. Кан Гёнхи готова к погребению, какой бы вариант ни выбрали омеги. Хотят закопать в земле? Он выделит место на семейном кладбище. Сжечь? Что же, в склепе найдётся местечко для ещё одной урны рядом с его мертворождёнными братьями. Захотят развеять прах — тоже не будет останавливать. Пусть и постфактум, но они смогут попрощаться. — У неё было самое лучшее печенье, — нерешительно, словно сомневаясь — а надо ли вспоминать то, что было? — начинает Ёнмин. — Я любил просыпаться от запаха её выпечки. — Да, — Чимин шумно выдыхает, нетипично сдавленно, — мне поначалу приходилось ловить тебя за хвост. Всё время боялся, что там, в её квартире, нас ждут. — А она просто хотела вернуть нам хоть каплю нормальности. — Да, — Чимин шевелится, скручиваясь в комочек и притягивая брата ещё ближе. Юнги чувствует себя чужаком, который подсматривает и подслушивает за чем-то личным, не предназначенным для него, но уйти не может. В крови продолжают гудеть инстинкты — внутренний энигма ревёт и мечет, особенно непокорный в зверином воплощении, хочет утешить двух омег. Но дело не только в животном начале. Не только. Юнги с трудом готов признаться самому себе, потому что это непривычно, потому что он отвык, потому что не готов возвращаться к чуждым нежным эмоциям, но… Внутри просыпаются чувства. Пока что очень тихие, маскирующиеся под расчётливые мысли. Юнги торопился домой защитить омег от нападения, ведь это их сблизит. Только вот под этим громким заявлением таится уязвимое признание: он испугался, что потеряет своих котяток. Ласкового, нуждающегося в защите Ёнмина и дерзкого, не боящегося выпустить коготки Чимина. Быть равнодушным и подходить ко всему с прагматичной стороны намного проще. Не надо бояться потери. Не надо переживать, хорошо ли омеги защищены, накормлены ли, одеты по погоде или нет. Не надо… жаждать их общества. Юнги шумно вздыхает, не прерывая мурчания. В его возрасте влюбляться особенно утомительно. — Мне её не хватает, — печально признаётся Чимин. — Я думал… был уверен, что мы сможем встретиться ещё раз. Всё ждал подходящего момента, но… в итоге опоздал. Юнги хочет возразить, что, будучи зверем, сделать невозможно, не напугав, но Ёнмин думает в том же ключе. — Эй, Чимини, ты не виноват, — маленькая ладошка Минни опускается на щёку Чимина. — Мы не виноваты. Иногда плохие вещи случаются, тем более ты слышал, что сказал Юнги: это произошло после нашего ухода. — Если он не соврал. — Он не соврал, — твёрдо говорит Ёнмин и пинает Юнги в бок. — Не соврал же? Юнги по-кошачьи ворчит, ударяя хвостом дважды, как бы говоря: «Нет, не соврал». — Да и зачем Юнги врать? — продолжает Ёнмин. — Мы бы всё равно всё узнали… Чимин недовольно фыркает, явно готовый высыпать с десяток аргументов на тему того, зачем Юнги врать. И не будь он сейчас лигром, утешающим и согревающим котяток, то смог бы оспорить каждый. Благо Чимин не развивает мысль. Продолжает вариться в своих эмоциях, возиться в созданном омегами гнезде, а потом, сдавшись под давлением изматывающей вины, роняет: — Если бы мы остались- — То ничего хорошего не случилось бы, — быстро перебивает Ёнмин. — Откуда ты знаешь? — злость прорезается сквозь волну самобичевания. — У меня был нож, я смог бы! — Как не смог сегодня? — слова Ёнмина сказаны ровно, но они моментально отрезвляют вспыльчивого Чимина. — Я окаменел, ты испугался. Если бы не Ёна, а потом не Юнги, то… всё кончилось бы плохо. Чимин упрямо молчит. — А тогда, останься мы в нашем подвале, то оказались бы в ловушке, из которой не выбраться, — с тяжёлым выдохом продолжает Ёнмин. — Я много думал об этом: «а что если…». А что, если бы мы остались в том разрушенном доме? А что, если бы подвал мог удержать мой феромон? А что, если бы нас нашёл не Юнги, а кто-то другой? Рассуждать можно бесконечно, но это не принесёт ничего кроме боли. — Какая разница, — разбито выдавливает Чимин, — мне и так больно. — Мне тоже, — Ёнмин возится, чуть меняя их положение, и теперь обнимает брата, прижимая его голову к своей груди. Плавно гладит по волосам, массируя голову и пропуская прядки между пальцами. — Это нормально, что нам больно. После потери всей семьи и мамы… тоже ведь было больно, да? Но мы справились. Мы были друг у друга. А теперь мы ещё и не одни. Чимин долго не отвечает. Дышит медленно и глубоко. Тянется к брату. Тянется к Юнги. Пытается найти защиту? Хочет, чтобы слова действительно имели вес и смогли снять неподъёмный груз вины? Когда он увидел их, а потом нормально поговорил, то решил, что именно Чимин более эмоционально устойчивый, но сейчас, слушая тихий разговор, понимает, что первое впечатление было обманчивым. Юнги осторожно перемещается, сворачиваясь рогаликом вокруг омег, и обнимает их тяжёлым толстым хвостом — кончик как раз заворачивается за узкую талию Ёнмина. Не прекращает мурлыкать и не отвлекается на замельтешившие в голове мысли. Сейчас важно просто быть рядом — настолько, насколько ему позволяют — и давать ощущение защищённости. — Это тяжело, — тихий голос Чимина едва ли достигает слуха Юнги, — терять всех по очереди. Из-за нас. — Чимини… — Ты можешь сказать, что они умирают не из-за нас, а потому что так… так складываются обстоятельства. Ты так и сказал, да? — разбитый хмык разбивает сердце Юнги ещё сильнее. — И я понимаю это. Разумом понимаю, но в груди всё равно болит. Животная часть в Юнги хочет извернуться так, чтобы достать языком до лица Чимина и вылизать застывшие там слёзы, если они есть, но другая, человеческая, скромно складывает руки на груди. — У меня тоже болит, — Ёнмин судорожно выдыхает и оставляет несколько коротких поцелуев на лбу и щеках Чимина. — Это значит, что нам… что нам не всё равно. И что в следующий раз мы сделаем больше, чтобы защитить тех, кто нам дорог. — Да, — в очередной раз выдыхает Чимин, — да… Чимин постепенно успокаивается. Утыкается лицом в густую шерсть и замирает. Никакой беспокойной возни или тревожного подёргивания. Чимин просто лежит, обнимаясь с братом и позволяя себе расслабиться рядом с энигмой. Его дыхание, ранее тяжёлое, пронизанное тоской, становится размеренным. Сонливым. Ёнмин ждёт, когда Чимин окончательно провалится в дрёму, и только после этого позволяет уснуть и себе. Юнги чётко отслеживает этот момент, чтобы со спокойной душой отвлечься на сторонние рассуждения. Неприятно признавать, что он вновь оказывается в дураках: не смог в своё время разгадать причину смерти отца, а теперь — причину, по которой вырезали клан Пак. То, что Чимин и Ёнмин — Паки, ожидаемо, осталось лишь услышать признание от самих близнецов и, возможно, просьбу узнать истинную причину потери целой семьи. Он начнёт расследование раньше, когда доберётся до кабинета Принца и перевернёт вверх дном всю территорию Безымянного. Жаль, что нельзя заняться чем-то одним. Проблемы накапливаются, не давая передохнуть. Нельзя упускать из внимания замок Принца с нарастающим внутри бунтом бет. Нельзя забывать об отречённых на территории Безымянного и за её пределами. Нельзя пускать на самотёк последствия неудавшегося совета. Нельзя игнорировать свою личную жизнь. И среди всего этого хаоса Юнги впервые выбирает последнее. Не подрывается рыскать по городу в поисках разгадки, а остаётся лежать и мурлыкать для двух спящих омег. Тоже проваливается в дрёму, типично кошачью, и с недоумением ловит себя на мысли, что, несмотря на очевидные трудности, чувствует умиротворяющее тепло.