Глава 21: Кровь под снегом

Чимин с ужасом смотрит, во что превратился их дом. Мусорка. Гниющие, покрытые плесенью стены, осколки разбитых бутылок, застилающие пол с той же частотой, что и мёртвые тела. Отречённые воняют гнилью, и их густая, маслянистая кровь вызывает отвращение. Не помешала бы маска, но даже она как будто не смогла бы спасти чувствительный тигриный нюх. — Проще снести этот дом и построить новый, чем… отмыть, — вырывается недовольное, с явной скорбью. Да, Чимин почти не помнит детские года, но… это было их с Минни место, их дом. Тут когда-то было безопасно, а сейчас с потолка осыпается штукатурка. — Значит, снесём, — невозмутимо соглашается Юнги, опуская ладонь на плечо и сжимая. — Построим всё, что захочешь, или можем расширить озеро. Будет парк имени Пак Ханыль. Что скажешь? Чимину эта мысль нравится: она теплом отзывается в груди, растекается от сердца дальше, пока не замирает где-то на краю сознания. Теперь их с Минни дом у Юнги. Так почему бы и правда не сделать парк с озером? Запустить в воду уток, которых можно кормить хлебом, добавить рыбок и разрешить кататься на лодке. Идея настолько светлая, что она разгоняет мрачность особняка. Они спускаются на один этаж, второй, проходят по узким лестницам к подвалам. На пути встречаются редкие отречённые, которых непринуждённо убивают вассалы. Чимин прикусывает щёку изнутри — у него не получилось убить. Он чувствует смутное сожаление, потому что ярость, пронизанная адреналином, была неподдельная. Он вспомнил, как подобный зверь напугал их с братом перед домом Юнги, но даже это не помогло нанести последний удар. Можно было бы сказать, что помешал взгляд отречённого, вот только в глазах не было разума. — При…ём, — рация неприятно хрипит, — нашли… типа леж…ща отр…ных рядом с …той омег. Зачищено. — Чёртова связь, — Юнги недовольно цыкает, а потом погружается в себя. Чимин теперь умеет считывать, когда энигма мысленно обращается к вассалам. Со стороны лицо как будто не меняется, но взгляд становится темнее. — Нашли вашу с Ёнмином старую комнату. Пока непонятно, что внутри, но снаружи она завалена. — Завалена? — Заставлена шкафами, а двери заколочены досками, — пересказывает Юнги доклад подчинённых. — Если бы ты не указал на карте, где именно должна находиться комната, то её и не нашли бы. Кто-то постарался её спрятать. Чимин удивлённо выдыхает. Значит, какие-то их с Ёнмином детские вещи могли уцелеть? Может, книги, альбомы с рисунками, фотографии… В голове эхом проносится голос матери, когда она принесла им мягкие игрушки — зайчика Чимину и капибару Минни. Плюшевые, славные, очень уютные. Они с ними засыпали, бегали по дому, да и часто просто держали рядом. Забрать не получилось, потому что это не входило в список «самого важного». — Мин? — голос энигмы Со звучит вне рации. Чанбин с вассалами выходят из другого конца коридора, принося с собой запах свалки и крови. — Вас меньше. — Разделились, — отрывисто отвечает Юнги и быстро вводит Чанбина в курс дела. — Я не могу прощупать лабораторию тенью, а ты? Есть какие-то звуки? Вибрации? Чувствуешь Намджуна? — Нет, — Чанбин качает головой, — похоже на изоляцию. Словно что-то отрезает возможность добраться до… даже не знаю, как сказать. Самого интересного? Важного? Дохожу до границы и упираюсь в невидимый барьер. — Не нравится мне это, — мрачный голос Юнги идеально подходит обстановке. — Может ли это быть сила Безымянного? Чанбин пожимает плечами. Он не знает. Никто не знает. Чимин особо не задумывался, но почему Безымянный — это именно Безымянный? Он скрывает имя или у него нет имени? Или у него отобрал имя покойный Принц? Такое вообще возможно? Что скрывается за личиной вампира, который прячется в лаборатории не принадлежащего ему особняка? От всех этих мыслей неприятно болит голова, а виски словно пронизывает острый штырь. Нечто — мутное, тёмное — мешает добраться до правды. Может, это — сила Безымянного? В контроле памяти. — Идти к Намджуну всей толпой бессмысленно, — решает Юнги, отвлекая Чимина от размышлений. — А вот зачистить территорию Безымянного и проверить наши не помешало бы. — Согласен, — Чанбин тут же начинает раздавать указания, по ходу советуясь с Юнги, и за каких-то пять минут ряды вассалов редеют. Остаётся не больше десяти человек, включая двух энигм и Чимина. — Теперь можно продолжить. Юнги бросает на Чимина вопросительный взгляд, в котором отчётливо читается: «Ты как?». Отвечать желания нет, поэтому он качает головой, думая про себя серое: «Никак». Он не знает, чего ожидал от проникновения в особняк Паков. Большего вовлечения в сражение? Того, что отречённые не нападут отвращающей волной? Или Чимину просто хотелось оказаться дома, почувствовать ностальгию и, возможно, наконец-то оставить прошлое в прошлом. А он не способен даже коснуться ладонью стен. Противно. Длинный спуск навевает воспоминания. Они с Ёнмином часто бегали по этим ступенькам вверх-вниз, хихикая и отвлекая смехом маму от дел. У них в целом было всего три способа провести день: сидеть в комнате, на ступеньках или в лаборатории. Последнее было самым интересным, но получалось не каждый день. Иногда они оставались у себя, потому что к маме должен был прийти важный гость — вероятно, тот самый Принц, — а иногда она проводила опасные исследования и два ребёнка под ногами становились помехой. Оглядываясь назад, Чимин затрудняется сказать, что именно она делала. Он точно помнит, что мама брала у них кровь, иногда колола странные инъекции и записывала все результаты в толстую тетрадь. Ребёнком это казалось забавным, интересным — они же помогают! Взрослым, если уже можно считать себя взрослым, Чимин осознаёт, насколько это всё… странно. Вот, например, кто их отец? Голова предупреждающе болит, словно огораживает от неприятных воспоминаний. Чимин заставляет себя думать дальше, пробираться сквозь заросли терна в мыслях, но безрезультатно. Останавливается, только когда из глаз брызгают слёзы. Переводит дыхание, отмахиваясь от беспокойного Юнги, и упрямо идёт вперёд, стараясь не отставать от группы. Спуск вниз кажется бесконечным. Ладно, не об отце. Например, их мама была сигмой, но разве сигма может жить без крови энигмы? Значит, кто-то всё же был рядом. Неприятный холодок проскальзывает вдоль позвоночника. Этот Усон же не… не их отец? Чимина подташнивает даже от смутного предположения. Чёрт подери, нет! — Чимин? — Да? — он судорожно берёт себя под контроль, растерянно оглядываясь. Пока он витал в облаках, они добрались до толстой двери главной лаборатории. Да. Он помнит эту дверь. — О, пришли. — Именно в эти стены упираются силы, — говорит Чанбин, прикасаясь ладонью к шершавому камню. — Интересно, дело в материале? — Намджун проверит, — решает за Кима Юнги, резко распахивая дверь. В нос ударяет запах лекарств и смерти. — Ох, мать вашу… — Да, — Намджун выныривает из-за длинного ряда огромных стеклянных колб, в которых плещется кровь. — Но худшее впереди. Чимин ошарашенно застывает, не в силах сделать шаг вперёд, чтобы окончательно зайти в лабораторию. Разве тут было так? Мрачно, неуютно, жутко. Стены зала теряются в темноте, делая его буквально бесконечным. Безразмерно огромным. От колб с кровью исходит алый мигающий свет, пробуждающий первобытный инстинкт бежать. Как можно дальше. Как можно быстрее. Чимин гулко сглатывает вязкую слюну и старается не дрожать. — Ты можешь остаться снаружи, — Юнги моментально улавливает его состояние и загораживает обзор. Перекрывает гнетущий вид переделанной лаборатории. — Тебе не надо… — Надо, — перебивает Чимин. — Просто дай мне время. Юнги смотрит с сомнением, наверняка взвешивает в голове аргументы «за» и «против». Точно вспоминает, как Чимин сорвал бронежилет и бросился в гущу событий. Принимает решение, с которым нельзя будет спорить, потому что поблажек и так было слишком много. Но Юнги говорит: — Ладно. Говорит и отходит в сторону, замирая рядом безмолвной поддержкой. Феромон энигмы окутывает подобно слабому ветерку, помогая собраться. Тень стекается под ноги, ластится, лижет икры, заземляя. Одного присутствия Юнги хватает, чтобы Чимин смог собрать себя по кусочкам и просто… просто осознать. Того места, где они с Ёнмином и мамой когда-то шутили и смеялись, больше нет. Тех дней — пусть одиноких, пусть проведённых в изоляции от других омег — больше не вернуть. Того прошлого, которое сейчас раскалённой болью растекается по коридорам памяти, надо отпустить. Чимину хочется упасть на колени и отчаянно забить кулаками о пол. От несправедливости, от жестокости, от усталости. Он так долго цеплялся за поиск ответа — почему их маму, их клан вырезали, — что сейчас, находясь в шаге от правды, нелепо застывает. Не может сдвинуться. Не хочет двигаться. Там, за пределами лаборатории, есть новое настоящее, где уже живёт брат, где есть место для него, а он… он… Он смотрит на светящиеся колбы, смотрит на ладони — грязные, с каплями крови — и заставляет себя не поддаваться слабости. Уговаривает принять то, что сейчас станет известно. Чимину не понравится то, что он увидит — он знает, что не понравится. Когда вместо чистой, идеально вылизанной лаборатории в сине-металлических тонах встречает чёрно-красная смерть — это не может нравиться. Но нельзя бежать, когда ты достиг цели. — Мин, ты там скоро? — Юнги зовут из глубины комнаты, и Чимин не в силах осознать, кому принадлежит голос, но именно это помогает решиться. — Идём, — пальцы Чимина дрожат, когда он хватается за запястье Юнги. Ему нужен контакт, нужна поддержка. — Я… — Всё нормально, — Юнги коротко улыбается, и улыбка на долю секунды отражается в глазах. Становится легче. Они проходят мимо колб, переступают через раскиданные по полу толстые кабели, огибают пару шкафов, поставленных не к месту, и перегородку, словно специально брошенную, чтобы оттянуть момент неизбежного, и… Чимин стискивает запястье Юнги, не думая, делает ли больно. Потому что думать невозможно. В голове разражается шторм с волнами из помех. В центре лаборатории, где уже суетятся вассалы и двое энигм, находится то, что когда-то было человеком. Чимин замечает блеклые, теряющиеся между рыже-седыми волосами тигриные уши и хвост — тоже поседевший. Черты лица не разобрать из-за маски, а тело напоминает скелет: рёбра проступают под кожей, живот впалый, но грудная клетка упрямо вздымается. Он жив, но лучше бы был мёртв. Энигма, а это не может быть никто иной, вероятно, тот самый Безымянный, распят и подвешен на крюках. К нему подключены трубки, вероятно, выкачивающие по циклу кровь; подключены и другие, наверняка поддерживающие жизнь — их Чимин замечает не сразу. Он слишком ошарашен, чтобы обратить внимание на мелочи. — Это наш Безымянный, — Намджун подтверждает мысленную догадку Чимина. — Он их пища. Не только он, на самом деле. Вон в тех колбах кровь других энигм, в той — самого Принца. — Опустошённая, — брезгливо морщится Чанбин. — А в тех? — Я так понимаю, что туда сливали любую кровь для пропитания, чтобы Безымянный жил, — Намджун листает журнал, читает сделанные в нём записи и коротко рассказывает суть: — Его кровь сцеживается сюда, — он показывает на самую тёмную колбу, — в раствор, где она мутирует, а потом перетекает дальше. Уже в кормушки для отречённых. Чимин невольно оглядывается. Так вся эта кровь?.. — Как это возможно? — Чанбин складывает руки на груди, непонимающе хмурясь. — Кто всё это создал? И зачем? — Пак Ханыль, — даёт ответ Юнги, бросая извиняющийся взгляд на Чимина. — Усон взял её в заложники после того, как уничтожил весь омежий клан Пак. Не уверен, но, скорее всего, он заставил её сделать состав, который меняет… структуру? Намджун, ты лучше сможешь объяснить. — Я ещё не всё изучил, но подозреваю, что так и есть, — если бы у Намджуна были очки, он бы сейчас их эффектно поправил. Чимин морщится. Он ненавидит таких самодовольных зазнаек. — Весь процесс автоматизирован. Кровь Безымянного меняется по составу, чтобы стать наркотиком для отречённых, и клонируется. Кровь других энигм проходит тот же путь. Сами посмотрите. Чимин смотрит. Тяжело отстраниться от раздирающих на части эмоций и думать рационально, но он пытается. Плотно стискивает дрожащие губы, цепляется за Юнги, переводит взгляд на колбы, о которых говорил Намджун. Там используется тот же принцип, разница лишь в том, что нет живого донора. Точно, а он?.. — Он в сознании? — хриплый вопрос Чимина заставляет всех замереть. Намджун перестаёт шуршать бумагами, а вассалы — ходить по лаборатории. — Раз он жив, то понимает, что происходит? — Не понимает, — странный тон Намджуна заставляет напрячься. — Физически он жив, но мозг… Усон раз в несколько лет делал ему лоботомию. — Что? — Чимин растерянно моргает. — Зачем? — Чтобы и дальше использовать как биоматериал, — Намджун переходит на сухой тон профессора, который рассказывает лекцию. — По сути любой энигма, ставший вампиром, способен регенерировать после лоботомии. После первого, максимум второго раза он даже будет осознавать себя, но когда это повторяется, сложнейшие нейронные связи, составлявшие личность — память, речь, логика — разрушаются окончательно. Сейчас это оболочка из инстинктов. «Душа уходит в пятки», — так Чимин однажды прочитал и не понял, как это ощущается, но сейчас понимает: всё нутро буквально падает куда-то вниз; не останавливается на пятках, стремится пробить пол и добраться до дна ада, в котором самое место Усону. — Жестоко, — Чимин невольно отпускает запястье Юнги и делает шаг вперёд, к Безымянному. Всматривается в лицо, пытается различить черты — может, он его знает? Может, это его отец? Голова раскалывается, а звериные инстинкты воют внутри. Хвост, как и уши, подрагивают, не в силах остановиться на какой-то одной эмоции. Чимину грустно, больно, страшно. У него никогда не было конкретного источника для ненависти, и, отправляясь сюда, в место, где для него всё началось, он думал, что сможет возненавидеть этого Безымянного. Но получается ненавидеть только Принца. Ли Усона. Ублюдка, который уже мёртв. Чимин чувствует на себе три взгляда: Намджуна — изучающий, Юнги — сосредоточенный, Чанбина — сочувствующий. И можно было бы зацепиться за один из них, чтобы отвлечься. Выдохнуть. Смириться с раскрытой правдой: убийце уже не отомстить. Уйти. Да, было бы неплохо покинуть это место. Обратиться в тигра, потому что зверь всегда испытывает меньше чувств и станет банально легче, но… Есть ещё один взгляд — мутный, абсолютно пустой. Безымянный неясно откуда берёт силы и насилу поднимает утомлённые веки. Смотрит прямо на Чимина. Глаза — потухший янтарь, прячутся под чёрными ресницами, теряются за спутанными волосами, как за неровным забором. В глазах, хотелось бы сказать, узнавание, но увы. Там нет даже проблеска прозрения. — Гуманнее всего будет убить, — откашлявшись, выносит вердикт Намджун. — Можно, конечно, попробовать отключить все трубки и забрать, чтобы восстановить тело, но… — Он будет не лучше отречённых? — понимает Юнги. Чимин тоже понимает, но продолжает всматриваться в пустые глаза. Вдруг?.. Вдруг там мелькнёт хоть что-то? — Зверь в телесной оболочке. — Кстати, интересно, можно ли принудительно его обратить, — расчётливость в словах Намджуна, его жестокая потребность в экспериментах пробуждает в Чимине только злость. — По сути своей звери живут на инстинктах: есть, спать, охотиться, охранять территорию… такого зверя можно приручить и обучить. Не интересует, Юнги? Домашний тигр. — Нет, — резко отвечает Юнги, и Чимин искренне благодарен за это «нет». Он бы не пережил, скажи энигма такое же категоричное «да». — Я убью его сам. — Чувствуешь ответственность за родню? — Намджун явно намекает на близость из-за гибридности — Юнги ведь наполовину тигр, но разум Чимина находит двойное дно. А что если? Пустота в глазах Безымянного искажается болью. Тело не дёргается, лоб не морщится, хвост и уши не двигаются, но на секунду — самую быструю секунду во вселенной — Чимин видит отчаянье. — Даже если и так, Джун, тебя это ебать не должно, — Юнги действует быстро. Стремительно сближается с повисшим Безымянным, стискивает ладонью шею. — Спи спокойно, Без… Юнги осекается. Неловко моргает, колеблется, прежде чем довести начатое до конца и убить Безымянного. Сильные пальцы неумолимо удушают, а тело даже не трепыхается — сил нет. Оно безвольно обвисает, обмякает, а сердце внутри с облегчением останавливается. Чимину хочется верить, что последний взгляд Безымянного был переполнен благодарностью. Он сам выдыхает, не заметив, что всё это время не дышал. — Кай, Тэмин, проверьте всё, вы знаете, что делать, — отдаёт порывистые приказы Юнги, торопливо отходя от Безымянного. — Намджун, оставляю лабораторию на тебя, хоть по кирпичикам разбери, мне плевать. — Так и планировал. — Чанбин?.. — Юнги с толикой уважения обращается к энигме Со, предлагая принять участие в распределении задач. — Надо разобраться с блокпостами, — с небольшой задержкой отзывается Чанбин. — Не против, если некоторые из твоих вассалов составят компанию моим? На случай неожиданной встречи с крысами. — Да, конечно, — Юнги застывает, явно мысленно отдавая приказ одной из групп. — Пользуйся на здоровье, связной оставлю Джию. По времени не ограничиваю. Чанбин в ответ кивает. Они перебрасываются ещё парой фраз, чтобы лучше понимать дальнейшие действия друг друга. Чимин пользуется этим моментом, чтобы ускользнуть и заглянуть в кабинет, который когда-то был им с Ёнмином родным. Этот зал — главный. От него можно выйти в два коридора, не считая того, откуда они пришли. Если свернуть в левый проём, то сразу же врезаешься в плотную дверь. Сейчас она приоткрыта. Чимин проверяет, что Юнги продолжает диалог, и заглядывает внутрь. Принюхивается — кровь и смерть, присматривается — нет намёков на чужое присутствие, и заходит. Щёлкает выключатель, боясь, что и тут всё заполнено грязью. И, в целом, да. Комната не чистая, но и не отвратительно мерзкая, как весь дом. В одном углу валяется лежанка, в другом стоит стул с потрёпанными вещами. В центре располагается стол. Конечно, никакого компьютера уже нет, как и ровных рядов с пробирками — то, что он помнит из детства. Но и этого хватает, чтобы утолить жажду ностальгии. Чимин обходит стол и перебирает ящики — всё пустые. Ощупывает места, которые могли бы быть тайниками, но и тут ничего. — Чимин? — Юнги безошибочно угадывает, куда он мог бы пойти. — Всё в порядке? — Да, я просто… — он неловко взмахивает рукой. — Ну, тут ничего нет. Мы уходим? — Сначала в вашу детскую, — Юнги кивком предлагает следовать за ним. — Тебе же было бы интересно осмотреть её? Там вы, наверное, проводили больше времени. — Не меньше, чем тут, — не соглашается Чимин. Ах, точно. Он не рассказывал… — Мы с Минни знали, что мама проводит опыты. В какой-то степени над нами она тоже экспериментировала. Чимин нервно хихикает, приобнимая себя и обвивая хвостом талию. Вспоминать несложно, когда всё вокруг, пусть и искажённое, но напоминает о былом. Они с Юнги выходят из лаборатории, поднимаются по лестницам, минуют тёмные, прогнившие коридоры, и всё это время он тихо рассказывает. — Она постоянно говорила. Не могла работать в тишине, а музыка не устраивала. Озвучивала почти каждое действие. Что-то типа… — Чимин прокашливается и пытается изменить голос, чтобы спародировать: — «Эксперимент двадцать второй, версия третья. Сейчас добавлю кислоту», название которой я не выговорю, «а потом всё хорошо взболтаю». Она делала всё очень ловко. Точно знала, какой результат нужен, и не злилась, если не получалось с первого раза. Чимин очень хочет улыбнуться, прикрыть глаза, вспомнить лицо мамы, но не может. Двигается рядом с Юнги, болтая, прямо как она, потому что тишина давит. Причиняет боль. — Она не водила нас в больницу, очевидно, — Чимин хмыкает. — Но делала все прививки и, кажется, даже больше. Брала нашу кровь, проверяла её каждую неделю… Всё говорила, что мы правильно с Минни развиваемся и станем вершиной её достижений. Что бы это могло значить, Юнги? — То, что она вкладывала в вас свои нереализованные ожидания, — приходит чуть растерянный ответ. Юнги сжимает плечо Чимина, гладит подушечкой большого пальца и пытается поймать взгляд. Смотреть желания нет. — Но она всё равно была права. Вы — вершина её достижений — вы живы. — А она — нет. — Думаю, она знала, что не выживет, — Юнги сжимает плечо чуть крепче. — Я покажу тебе записи Усона, когда ты почувствуешь в себе силы узнать немного больше о прошлом. Она… думаю, ваша с Минни мама делала всё, чтобы вас никогда не нашли. — Но ты нашёл, — поправляет Чимин. Замечает тень усталости в глазах Юнги и нехотя добавляет: — И я этому рад. Спасибо. Место для признания не самое удачное, но другого уже не будет. Юнги принимает его искренность, наклоняется для нежного поцелуя в лоб, а потом ведёт дальше, схватив за ладонь. Так странно идти по разваливающемуся на глазах дому, видеть мёртвые тела, слышать шорох вассалов и держаться за руки. Сюрреалистично. Но… лучше так, чем опять погрязнуть в смешавшихся мыслях и не найти из них выход. Их с Минни детская пыльная, затхлая. Под потолком расцветает узор плесени, а в углах плетут дома пауки, но тут нет того отвращающего смрада, что в остальном доме. — Я могу брать всё? — Чимин неловко тянется к игрушкам. Постирать, обновить и можно ставить на полку, как память. — Или у нас есть ограничения? — Никаких ограничений, — Юнги расчётливо оценивает комнату. — Но лучше всё это собрать в большие мешки и уже дома продезинфицировать. — В этом есть смысл, — Чимин сжимает пальцами капибару, над которой появляется облачко пыли. Он неловко смотрит на Юнги. — Поможешь мне? — Конечно. Не сказать, что вещей много. Одежда уже непригодна, да и не по размеру. Но какие-то мелочи забрать можно: игрушки, открытки, альбомы с рисунками — не меньше десяти. Чимин находит даже шкатулку с украшениями, которые мама им отдала, мол, ей ни к чему. Там две пары серёжек, кулон и подвеска. Невольно растекается улыбка — им с Ёнмином нравилось примерять их по очереди. Там же, рядом, находится и палетка с тенями. Да, они мальчики, но это не мешало веселиться. Развлечений-то было немного. — Книги забираем? — Юнги находит одно из них. — Тут много старых изданий. Бумага целая, в корешках никто не завёлся. Выделю вам отдельный шкаф в библиотеке, что скажешь? Чимин кивает, не готовый отвечать. Горло сводит от сдерживаемых чувств. Сегодня случилось так много всего: резкое пробуждение, адреналин от битвы, смятение от неудачной попытки убить, страх в лаборатории и сейчас… Хочется плакать. Ёнмин вот точно заплакал бы — не смог бы сдержаться из-за нахлынувших воспоминаний и эмоций, а Чимин… он должен продолжать контролировать себя. Хотя бы до тех пор, пока не вернётся домой. Поэтому, подавив предательскую дрожь, продолжает разбирать вещи. Находит машинки, солдатиков и даже куколку барби — и как она сюда попала? Чимин не помнит, чтобы он с ней играл, но, может, Ёнмин? Среди прочего валяется и канцелярия — ручки, маркеры, карандаши, ластики. Много красок, даже игрушечный мольберт есть. Запоздало он осознаёт, что мама давала им много развивающих игрушек. Они строили домики из кубиков, подбирали фигурки под соответствующую форму выемок. Были и коврики, где надо соединять животное со звуком, которое оно издаёт. Для развития мелкой моторики она давала головоломки, где надо протащить какой-то кусочек из одного конца в другой. — Вы слушали музыку на дисках? — голос Юнги вырывает из вороха воспоминаний, возвращая в пыльную реальность. — Можем забрать и их. Чимин подходит ближе, оставляя кубик Рубика на полке. Смотрит, что нашёл энигма, и — вау — это и правда целая картотека дисков. — Да, давай заберём, — в этот раз голос не пытается подвести. Звучит ровно, пусть и тихо. — У тебя есть на чём их можно слушать? — В крайнем случае купим проигрыватель, — лёгкость предложения Юнги вызывает улыбку. — И, кажется, всё? Чимин оглядывается назад. Да. Всё. — Тогда собираем в пакеты, их уже доставили. Если есть что-то хрупкое, отложи в сторону, вассалы принесут лично. Чимина в полной мере устраивает такой план. Он распределяет вещи по пакетам, не особо понимая, что из этого подходит под категорию «хрупкое», но отставляет пару уцелевших чашечек из разбитого чайного сервиза. Они с Ёнмином иногда играли в «чайные церемонии». Теперь пора проводить настоящие. Когда всё собрано, мешки уносят вассалы. Чимин считает про себя: первый, второй, третий. Вся их детская жизнь поместилась в трёх мешках. Всё, что можно было спасти, спасено. Всё, что можно забрать, забрано. В груди растекается тепло от неожиданного, но тем более желанного облегчения. — Ты готов? — за очевидным вопросом Юнги скрывается большее. Чимин уже научился это считывать по феромону, осторожному взгляду, лёгкому касанию к плечу. Он слышит спрятанное между строк: «Ты готов оставить прошлое в прошлом?» И, наверное, нет. Чимин никогда не будет готов просто забыть прошлое. Не сможет отпустить маму, няню и уж тем более брата. Это всегда будет рядом с ним. Сейчас — как тяжесть на сердце, потом как приятная ностальгия. Однажды как смесь всего и сразу. Но признаться в этом? Нет. Чимин роняет абсолютно лживое и бездушное: — Готов. В глазах сухо, и Чимин уверен, что как только они окажутся дома, в безопасности спальни, он расплачется. Горько и неприятно. Как не плакал никогда. Этот момент хочется оттянуть. Настолько долго, насколько возможно, чтобы боль отступила. — Тогда идём, — Юнги протягивает ладонь. — Тенями добраться быстрее всего. — А можно на машине? — Чимин отступает на шаг назад. — Честно сказать, этот способ… меня стошнит и, скорее всего, на твои же штаны. Лучше дольше, но спокойнее. Чимин прикусывает рвущееся «пожалуйста». Его не так уж и тошнит от перемещения по теням, просто хочется успокоиться. Настроиться на разговор с Ёнмином, оторвать от себя прилипшие события дня, выдохнуть. Разобраться в той каше, что бурлит в желудке, и подобрать правильные слова. — Можно. Юнги всё равно берёт его за руку. Выводит, как маленького, на улицу и замирает. Они оба замирают. Начало декабря радует снегом. Пушистые, кажущиеся мягкими снежинки лениво накрывают землю белоснежной пеленой. Скрывают под собой грязь, трупы, кровь. Очищают день, стыдливо пряча ужасы случившейся бойни. Чимин думает о маме. О лучшем времени года, потому что тогда она выводила их играть в снежки и лепить снеговиков. А однажды принесла специальную штуку, чтобы делать уточек. Значит ли это, что прямо сейчас она смотрит на него и пытается поддержать? Хочется верить, что да.