Глава 1: Право пары

Волнение, охватившее Ёнмина, абсолютно беспочвенно. Они занимались сексом столько раз, что не сосчитать, но почему-то ладони всё равно потеют, дыхание учащается, а на щеках расползается непрошеный румянец. Глубоко в душе он надеется, что за волнением скрывается порочное предвкушение. Ведь — на само-то деле — Ёнмин слишком давно хочет провести гон с энигмой. Когда в первый раз Юнги сказал «нет» — Ёнмин обиделся. Не разговаривал ни с ним, ни с Чимином целую неделю, но потом успокоился. Ладно, — думал он тогда, — может, и правда рано. Когда Юнги отказал и во второй раз — в голове начали появляться сомнения: может, Ёнмин недостаточно хорош? Может, слишком хрупок? И это имело бы смысл, если бы Юнги провёл гон с Чимином, но отказывал он обоим. Когда пропустили и третий гон, пришло меланхоличное смирение. Ёнмин хотел, безумно хотел испытать на себе весь спектр грязного, грубого желания энигмы, но… пальцы тогда сомкнулись на тесте на беременность — с отрицательным результатом — и, что пугало просто невообразимо, почему-то, с облегчением. Это сейчас Ёнмин может честно сказать — тогда он испугался: что потеряет выстроенную в Консерватории жизнь, не сможет ухаживать за двумя детьми и не справится с бурлящими под кожей гормонами. Так же, как и готов признать, что в полной мере принял просьбу Юнги подождать с собственным малышом. А тогда, три года назад, он начал думать, что какой-то неправильный, сломанный, исказившийся из-за волнения. Хорошо, что Чимин был рядом и в нужный момент поддержал, убедил, что всё — действительно всё — в порядке. — Господин Пак, ваш кофе, — секретарь-бета по устоявшейся традиции протягивает Ёнмину стаканчик с кофе, вырывая из разрозненных размышлений-воспоминаний. И в любой другой день он бы без колебаний взял, но сегодня… — Спасибо, но принеси, пожалуйста, воды, — с мягкой улыбкой просит Ёнмин. Подступающая течка диктует собственные правила. — Отчёт по концерту готов? — Да, уже у вас на столе, — бета на мгновение тушуется из-за отказа, — и в кабинете ждёт Сокджин-щи. Он сообщил, что хочет обсудить с вами какой-то вопрос. Ёнмин кивает, растерянно думая, о чём конкретно хочет поговорить Джин. Личное или рабочее? В обеих сферах у них хватает интересных тем. Жар, то накатывающий, то отступающий, мешает сосредоточиться. Не стоило вообще ехать сегодня в Консерваторию, учитывая обстоятельства, но ответственность заставила подняться с постели, выползти из гнезда и добраться до кабинета. «Вот сейчас решу вопрос с балом, и сразу домой», — уговаривает себя Ёнмин, заходя внутрь. Он сразу же видит сидящего на уютном диване Джина: ладонь на животе — не очень большом, но уже округляющимся, а взгляд устремлён в папку с документами. В комнате висит молочный аромат, который помогает унять непрошенную дрожь в ладонях и хвосте. — Привет, — выдыхает Ёнмин, закрывая дверь, — ты по поводу весеннего бала? — Привет, — Джин отрывается от документов и растекается в тёплой улыбке, — я по поводу тебя. И, бала, да. — А что я? — Всё в порядке? — Джин проницательно осматривает Ёнмина с ног до головы, пока тот идёт к столу. Принюхивается, но беременные омеги могут учуять только своего альфу. — Ты какой-то взвинченный. Если это из-за Тэхёна… — Нет, — перебивает Ёнмин, резко останавливаясь перед столом. Помявшись, разворачивается и усаживается прямо на столешницу. — У меня течка. Почти наступила. Думаю, есть ещё часов пять до начала. — И ты пришёл на работу? — Джин охает, прикрывая рот ладонью. — Иди домой. Как тебя Юнги вообще отпустил? Серьёзно, Минни, с таким состоянием не шутят. — Да всё в порядке, — Ёнмин пытается улыбнуться, — у меня на хвосте сидят три вассала, а они не подпустят ко мне ни одного альфу. К тому же все слишком боятся Юнги, чтобы даже ответить на мой невинный флирт. И это правда. Ёнмину слишком нравится смущать мужчин и женщин, не важно, это беты, альфы или омеги. Когда относишься к кому-то дружелюбно, делаешь невинный комплимент и буднично заигрываешь — возможность получить желаемое сразу повышается. Так у Консерватории всегда свежие цветы, продукты и вода в кулерах меняются без напоминания. О более серьёзных вещах и говорить не стоит — там помимо хорошего отношения помогает ещё и репутация клана Мин. Дверь в кабинет открывается после тихого стука — заходит секретарь со стаканом воды и парой новых отчётов. Она скромно спрашивает, нужно ли что-то ещё, но получает два отказа. Повисшая после её ухода тишина длится недолго. — Слушай… я… — Ёнмин смущённо поджимает губы. Скашивает взгляд на живот Джина, мнётся, прикусывает щёку изнутри и в итоге отворачивается. — Ладно, забудь. Давай поговорим о бале. Ёнмин демонстративно хватается за первые попавшиеся под руки бумаги, пока Джин недоумённо моргает, а потом выдаёт: — Да, у нас есть секс несмотря на мою беременность. — Что?! — А ты не об этом хотел спросить? — Джин хихикает. — Прости, ты просто так посмотрел на меня, на живот, а потом засмущался… обычно после такого следуют вопросы про секс. — Как часто у тебя спрашивают это, что ты подумал… — Ёнмин всплёскивает руками. Убирает документы, закрывает лицо ладонью и смущается ещё сильнее. Не то, чтобы его интерес был слишком далёк от озвученного предположения. — Чаще, чем ты думаешь, — хмыкает Джин. — В основном невинные омеги или девушки. Ты, конечно, не невинный, но… — О, боги, заткнись, — хвост Ёнмина скручивается вокруг ног в тщетной попытке обнять. Он жуёт губы, пытается совладать с участившимся дыханием и скачком жара под кожей. Низ живота приятно-неприятно тянет, намекая, что пора бы найти пару для случки. Он выдыхает. Решается: — Я хотел спросить про гон. — Гон? — Мгм, — Ёнмин убирает ладонь от лица. Он не может обсудить столь щекотливый вопрос с Чимином, потому что брат тоже не делил с Юнги гон. Не может спросить у Чонгука — они не настолько близки. Можно было бы пристать к Феликсу, учитывая двух родившихся детей, тот бы с радостью поделился всеми деталями, но он так долго собирался с духом и оттягивал неловкий вопрос, что теперь рядом остался только Джин. — Это неловко, но… мы с Юнги, знаешь, ни разу не… то есть в течку да, и без течки тоже да, а в гон — нет. И я просто… хочу понять? Как сильно меняется альфа, пусть и в моём случае это энигма. Ёнмин неловко замолкает. Он никогда не смущался обсуждать секс с Чимином, спокойно готов подкалывать Феликса и доводить того до красных ушей, но столкнувшись лично со столь деликатным вопросом, внутренне обмирает. Ему почти двадцать пять лет, через полгода он станет сигмой, они трахаются не меньше трёх раз в неделю, а спросить про гон — неловко. — Ладно, забудь, я… — Мы с Хо впервые переспали, когда у него случился гон, — спокойно говорит Джин. Убирает все документы в сторону, обхватывает двумя ладонями живот и смотрит куда-то вглубь себя. — Течка у меня случилась раньше, но я его не подпускал. Так… так уж вышло. А вне гона или течки мы останавливались на внешних ласках. — Не мог довериться? — Скорее, не мог отпустить прошлое, — тяжело вздыхает Джин, — а Хосок не мог позволить себе быть грубее. Гон стёр его сомнения, а я поддался, м-м-м, природной силе. Последние слова звучат лукаво. Ёнмин проказливо улыбается, но не перебивает. — Не хочу даже предполагать, какой Юнги в постели вне гона, но вот что, — Джин суетливо облизывается, ровнее садясь на диванчике и плотно стискивая бёдра. — Альфа в такие моменты зацикливается на омеге. Думает лишь о том, чтобы повязать её, пометить и дальше по списку. Он не будет выпускать тебя из постели, не будет пытаться кормить и в целом… все его первобытные желания вырвутся наружу. — Прям как омега в течку? — Омега становится покладистой и требует внимания, а альфа берёт то, что хочет, — поправляет Джин, и Ёнмину приходится сделать глоток воды, чтобы не ляпнуть про Чимина. Вот уж кто совершенно не покладистый в течку и до сих пор до крови разрывает Юнги спину, пусть и охотно подставляется под узел. — Хотя я, конечно, сужу только по своему опыту. Кхм, вот что главное, Минни, не стоит переживать. У вас же циклы совпадают? — Угу, — в подтверждение сказанного между ног становится мокро. Не стоило вспоминать о Чимине, узле и Юнги… — Тогда вы просто отдадитесь порочной страсти, — Джин смущённо откашливается. — Но я настаиваю, чтобы ты поехал домой уже сейчас, а все дела Консерватории заберу на себя. Уж три дня тут как-то без тебя проживут, сам знаешь. — Да знаю, знаю, — Ёнмин спрыгивает со стола, сразу же осматривая столешницу — никаких влажных пятен на дорогом дереве, ура. — Пока не забыл, поговори с Тэхёном по поводу выставки? Он хотел использовать зимний сад для скульптур или… как он это назвал? Аутентичных композиций. Раз уж меня не будет, то оставлю это на тебя. — Хорошо, — уголок губ Джина дёргается, — как раз подробнее расспрошу его насчёт цветовой гаммы для детской. Вдруг он согласится что-то нарисовать на стене? Ёнмин вскользь смотрит на Джина, подмечая, что тот почти не волнуется. Да, кадык дёргается, тонкие длинные пальцы плотнее смыкаются на животе, но в глазах больше нет потрескавшейся тоски. — Думаю, он не откажет, если ты попросишь, — предлагает Ёнмин, подходя к дивану. Он не садится и не тянется к милейшему животику лапками, хотя очень хочется. Мысленно взвешивает информацию, которой владеет, и делится: — Юнги рассказал, что Тэхён хочет стать вассалом Чонгука. — Это не новость, — Джин не выглядит удивлённым. — Он хотел этого с самого начала. Не в смысле стать вассалом Чонгука, а стать вампиром. Хотя мне кажется, что он не в полной мере осознаёт, что за этим последует. Джин замолкает, и Ёнмин не пытается поддержать разговор. Он хорошо видит последствия укуса. Юнги за эти пять лет обратил около пяти альф — те сами изъявили желание стать частью клана Мин, и разница... впечатляет. Будучи людьми, они сомневались, переживали, думали о близких. И не сказать, что сейчас они всего этого не испытывают, но доминирующая мысль в их сознании — мастер. Вассалы в первую очередь исполняют желание своего мастера и только потом, если им дают разрешение, как дали Хосоку, они могут подумать о себе. Ёнмин не может не задаваться вопросом: а у них с Чимином как будет? Гибридная омега становится не вассалом, она занимает равное положение — обретает титул сигмы. И это должно же как-то отличаться? — Так, всё, — Джин поднимается с дивана, — домой, Пак-почти-Мин Ёнмин. Не заставляй меня жаловаться на тебя господину Мину. — Ах, теперь он господин Мин? — Ёнмин бросает кокетливый взгляд из-под ресничек, чувствуя, как омега ревниво ворочается. Ей не нравится, что он соблазняет, пусть и в шутку, кого-то кроме выбранной пары. — На меня это не действует, — Джин гладит животик, — естественная защита от проказливых тигрят. Ёнмин легко смеётся. Делает шажок вперёд, обнимает Джина, слабо чмокая в щёку, и действительно уходит. Ему сложно оставлять Консерваторию, но обычно собранные мысли уже превращаются в мутное месиво. Хочется найти Юнги и раздеться для него, красиво выгнуться, поднять хвостик и замурчать, соблазняя на вязку. Дома ждёт любовно созданное гнёздышко, в котором надо бы уже лежать, чтобы ткань пропиталась течным феромоном. Ёнмин невольно мурчит, в припрыжку спускаясь по ступеням Консерватории в сторону машины. Водитель уже ждёт. Не задаёт неуместных вопросов — сразу берёт курс домой.

***

Ёнмин чует Юнги до того, как энигма заходит в спальню. Тяжёлый, насыщенный феромон — в десятки раз сильнее, чем обычно — густой волной растекается по комнате. Запах забивается в каждую щель, помечает собой стены, пол с потолком и, главное, — Ёнмина. Он жалобно скулит, чувствуя влагу между ног. Не может встать, не может перевернуться, не может пошевелиться. Остаётся лежать на спине с раздвинутыми, дрожащими бёдрами и смотреть на нависшего сверху энигму. — Такой хорошенький в нашем гнезде, — рокочет Юнги, вальяжно осваиваясь на постели. Она сама по себе огромная, и даже аккуратно собранные вещи для гнездования не делают её меньше. Тут очень чётко чувствуется запах Чимина, пусть и его самого рядом нет. — Ждёшь меня? Ждёшь, когда я повяжу тебя и дам щенков? — Да… — Ёнмин выгибается, откидывает голову в бок, открывая вид на шею, где до сих пор виднеются следы вампирского кормления. — Воспользуйся мной, энигма. — Обязательно, омега, — говорит Юнги и рычит. Рык пронизывает до самых костей и оседает на коже мурашками. — Наполню тебя до основания, повяжу, а потом буду ждать, когда в этом славном животике зародится желанная жизнь. У Ёнмина скручивается тугой узел в животе. Вот об этом говорил Джин? То, что энигма в гон позволяет себе быть тем, кем не может в повседневной жизни. Юнги говорит о щенках. Юнги зарывается лицом в живот и мурчит; облизывает кожу, соскальзывая ниже — к нуждающейся промежности. Минни течёт, пачкает простыни, бёдра, лицо Юнги. Он хочет почувствовать что-то большее, чем язык, потому что внутренняя омега скулит от потребности быть с парой. Всё его естество охотно отзывается на сказанные непоколебимым тоном слова. Желанная жизнь. Юнги всё же хочет детей, хочет баловать их с Чимином, защищать и выполнять любые капризы беременных. Он хочет щенков, дать им имена, носить на руках — петь колыбельные — и укачивать, сладко мурча слова успокоения. Ёнмина размазывает от этих совершенно неуместных мыслей, пока Юнги жадно вылизывает горячую киску. Шершавый — львиный — язык скользит по мягким нижним губкам, лакает вытекающую смазку и толкается внутрь. Рот, в котором чувствуются увеличившиеся вампирские клыки, накрывает бусинку клитора, стимулируя и доводя до первого, невероятно стремительного оргазма. Прошлая течка Минни была около восьми месяцев назад, и он уже забыл, что создан для того, чтобы кончать. — Да, омега, не сдерживайся. Ёнмин покладисто скулит. Раздвигает ноги, тянется лапками к плечам Юнги и тянет его на себя. Заставляет придавить сверху и легко, без всяких препятствий проникнуть внутрь. Незнакомо огромный, увеличившийся из-за гона член наполняет — переполняет — забиваясь головкой так глубоко, что перед глазами появляются алые круги наслаждения. Движения Юнги грубые, резкие, первобытные. Он покрывает собой омегу, берёт её, дерёт её, вяжет. Делает своей и без колебаний кусает, питаясь. Клыки раз, второй, пятый разрывают кожу, а язык и губы жадно слизывают горячие капли крови, не позволяя им упасть в гнездо. Ёнмин чувствует, как жадные, мощные пальцы сдавливают бёдра — до синяков. Так, как Юнги никогда не позволяет в обычном состоянии. Сейчас он действительно ведёт себя как ненасытное животное. Вбивается до сочных шлепков, рычит в сгиб шеи, терзает клыками кожу. Пускает кровь. Оставляет метки. Не пытается поцеловать. Когда их взгляды пересекаются — на короткое мгновение — Ёнмин не видит там оттенков разума. Похоть. Алчность. Нетерпение. Рычание, в другое время показавшееся злобным, растекается в разные стороны, разбавляя забивающийся в нос и рот феромон. Ёнмин отчаянно хватает ртом воздух, но понимает, что бесполезно. Его сознание подтачивается, уплывает, вытесняет адекватность, оставляя на поверхности такие же вязкие, порочные мысли, что забивают голову энигмы. Всё, что их интересует — секс. Как можно более грязный, главное, чтобы в гнезде, чтобы они не вываливались наружу и чувствовали феромон Чимина, невидимым фантомом присутствующий во время вязки. Вот только… Юнги берёт Ёнмина на спине — не вяжет, переворачивает на живот, чтобы драть сзади — не вяжет, ложится на спину сам и сажает сверху — и вот тогда узел распускается в первый раз. Больше, чем обычно, давящий на тугие мышцы, не дающий сперме выплеснуться наружу и политься на белоснежную, испещрённую тигриными узорами кожу. Ёнмин едва ли понимает, за что можно держаться, и на ощупь смыкает пальцы на грудных мышцах энигмы. Он словно выныривает на поверхность воды, когда конкретно этот оргазм — неясно который по счёту — накрывает до звона в ушах. Пространство вокруг проясняется, и Ёнмин видит, что гнездо… оно не разрушено, но каждая вещь в нём покрыта вязкой спермой и переливающейся омежьей смазкой. Киска горит, пульсирует, во рту пересохло, а внутренняя сущность требует отринуть мирские мысли. Какая разница, что происходит, если энигма под ним рычит. И рычит что-то связное. — Мой, мой омега, — Юнги жадно ощупывает бока, тискает бёдра, довольно гладит животик, — понесёшь от меня? — Понесу, — искренне отзывается Ёнмин, понимая и не понимая, что от него требуется. В голове туман, перед глазами всё расплывается, но он улавливает главное — они с Юнги соединены. Узел пульсирует, отбивая на мышцах киски рваный ритм. — Понесу, энигма. Кончи в меня столько раз, чтобы мой живот раздулся, а до матки добралось столько сперматозоидов, сколько вообще возможно. — Все. Юнги порывисто поднимается, обнимает Ёнмина за талию. Прижимается к губам в грязном поцелуе, сминает их, кусает, тычется клыками в нежную плоть. Узел не спадает. Узел всё это время «дышит» в такт сердцебиению — одному на двоих — и, кажется, не планирует спадать. Ёнмин привык к чувству вязкой спермы внутри, ему нравится это… неявное бульканье, которое то и дело ощущается в промежности. Он бы похихикал, представляя, как рождаются пузырики, но рот занят. Они с Юнги целуются, не обращая внимания на текущую по подбородку слюну. Они такие ненасытные. Ёнмин пылко ощупывает плечи Юнги. Царапает их — как обычно царапает Чимин — и отпускает себя. Позволяет то, что обычно не позволяет даже в течку, потому что разум, пусть и плывёт от давящего феромона, всё равно остаётся настороже. А сейчас не надо. Сейчас они окружены осязаемым желанием, тянутся друг к другу и не могут разлепиться. Юнги переворачивает их. Наваливается сверху, нетерпеливо двигая тазом, чтобы трахнуть прямо с узлом. Огромная, тугая плоть вбивается во влажные стенки влагалища, доставляя приятное наслаждение. Мышцы тянет, гладкие стеночки внутри вибрируют, а наружу прорываются маленькие скулящие звуки. Ёнмин течёт — телом, разумом, эмоциями. Он вскрикивает, когда член набирает скорость, чтобы ритмично долбиться в киску и доводить до очередного оргазма. Электрическая волна парализует, заставляет выгнуться и замереть в одном, неестественном положении. Ёнмин не слышит, но понимает, что кричит — высоко, протяжно, длинно. Он впивается увеличившимися когтями в спину Юнги, разрывая её по примеру брата, а потом опадает жалкой тряпочкой. Повисает в сильных руках Юнги, позволяя головокружению запутать: где потолок, а где пол? Главное, что наслаждение не прекращается. Юнги выскальзывает наружу и припадает ртом к киске. Слизывает смесь семени и смазки, скользит пальцами к анусу и начинает разрабатывать вход. Ёнмин не против анала, поэтому не напрягается. Наоборот — максимально расслабляется. Он поскуливает, подмахивая глубоким толчкам, и охотно раскрывается, когда в тугую дырку скользит член, а в киске по-свойски двигаются пальцы. Только когда мозг отстранённо насчитывает не меньше пяти толчков, Ёнмин осознаёт, что он лежит на животе со вздёрнутой к верху задницей. Жёсткий таз безжалостно бьёт по полным ягодицам, рождая пошлые звуки. Юнги несдержанно рычит, ощупывая ладонями животик и соскальзывая на плоскую грудь — мнёт её, оттягивает соски, растирает ареолы и щипает. — Совсем скоро тут будет молоко, — Юнги похабно облизывает позвоночник между лопатками. — Будешь кормить меня? Позволишь мне сосать твоё молоко до рождения щенков? — Да… Словно Ёнмин может сказать «нет». Словно он хочет сказать «нет». Мысль о рте Юнги на увеличивающейся груди заводит. Тело потряхивает от яркой картинки, как алые губы сосут сосок. Потребность быть беременным возбуждает. Всё внутри кричит, что он должен зачать, должен порадовать энигму, должен кормить его молоком. Ёнмин никогда, даже в первый год осознанной течки, так не нуждался в огромном, раздутом от спермы или ребёнка животе, как сейчас. Мышцы напрягаются, фиксируя тело в одном, правильном положении. Пригодном для зачатия. Юнги вгоняет член в задницу — это неправильно, как и пальцы, которые ласкают клитор. Всё это невероятно приятно, но не то, что хочет внутренняя омега и сам Ёнмин. — Повяжи… повяжи моё лоно, — выдавливает Ёнмин, невольно всхлипывая. — Хочу твой член внутри, внутри, энигма, внутри. — Внутри, — бездумно повторяет Юнги, повышая амплитуду толчков в заднице. — Внутри, омега. Ёнмин не знает, как сказать, что он хочет узел в киске. Язык не поворачивается в сторону правильных слов. Всё, что он может — это ворочаться и вываливаться наружу вместе с жалкими стонами. Минни чуть ли не плачет, осознавая, что вскоре кончит — опять — и Юнги кончит вместе с ним. Комната то растягивается в бесконечный туннель, то сжимается до их сплетённых тел. Часов не существует. Ничего не существует кроме заевшего ритма: толчок, стон, укус, рык. Пальцы Ёнмина беспомощно скребут по простыням, ноги дрожат, бёдра сводит, а мышцы ануса смыкаются на рьяно двигающемся члене, не собираясь выпускать из себя ствол. Потому что в первую очередь тело нуждается в наслаждении, а долбящаяся по простате головка как нельзя лучше удовлетворяет низменные желания. В уголках глаз собираются крупные капли слёз. Ёнмин бездумно повторяет: — Внутри, внутри, внутри… И жалобно зовёт энигму, пытаясь мысленно донести, что скрывается за самыми обычными словами. Ёнмин уже готов сорваться на вой, когда член плавно перескальзывает из задницы в киску и заливает лоно спермой. Желанный, такой необходимый узел вновь раздувается, запечатывая дырку. Это не успокаивает, но дарует короткое удовлетворение. Ёнмин знает, что после этого последует очередной раунд, когда его будут драть во все щели. Главное, — думает он, — чтобы энигма всегда правильно кончал. Вжавшись лбом в мокрые простыни, Минни улавливает слабый, горьковатый феромон. Понимает — Чимин, и слепо ворочается, поворачивает голову в сторону двери, но ничего не видит. Не мелькает даже размытого силуэта. Ему так не хватает брата рядом… Будь Чимин тут — они бы держались за руки, пока Юнги выбирает, кого трахать следующим. Будь Чимин тут — они бы целовались, переплетаясь языками и смешивая слюну. Будь Чимин тут… — Мой, мой омега… Юнги бы говорил: мои омеги. Ёнмина это обычно не задевает, но обычно он и не проводит течку одновременно с гоном Юнги. Жалкая попытка разжалобить себя из-за тоски по брату трескается, когда спадает узел. Возбуждение жаркой волной возвращает Минни в реальность, где всё, что его должно волновать — это двигающийся туда-сюда член. И это работает. Так хорошо работает, что в голове не остаётся никаких мыслей. Только бессвязные слова: член, щенки, узел, дай. Ёнмин скулит их по очереди, вскрикивая, когда проникновение ощущается особенно хорошо, по цельному правильно. Яйца шлёпают по краю ягодиц, когда основание ствола опять увеличивается, закупоривая киску. Юнги безжалостно впивается в сгиб шеи, высасывая кровь. Ёнмин фиксируется на этом ощущении, думая: молоко он будет сосать так же? Кровь, смешанная с молоком, должна быть вкусной… Мысль веселит, главное — не забыть её, когда этот порочный туман схлынет и позволит им с Юнги снова быть людьми. А пока что они животные. Их хвосты шумно бьют по постели, бёдрам, бокам и даже рукам. Ёнмин не готов сказать, где чей, потому что в мареве похоти они одинаковые. Светлые волосы лезут в глаза, размывая и так не чёткий мир. Горло сводит от жажды, и в висках пульсирует мысль о воде. Она, кажется, материализуется, потому что в какой-то момент — он реально не готов сказать в какой — на губы падают прохладные капли. Мы в душе, — вяло понимает Ёнмин, жадно глотая проточную воду, пока Юнги подкидывает его вверх, трахая на весу. Они в душе, и вода льётся, но кожа настолько перевозбуждённая, переполненная ощущениями, что струи не чувствуются. Радуется лишь язык, вывалившийся наружу и охотно собирающий влагу. Это совершенно не помогает в оценке окружения или реальности, но хотя бы Ёнмин может снова стонать. Так, как это нравится Юнги. — Громче, милый, — энигма жадно вылизывает шею, покусывая плечи, — скули для меня. Ёнмин вскрикивает. Скулит тоже, но прямо сейчас, когда член вновь раздувается — кричит. Он от переизбытка эмоций, потому что низ живота непривычно, по-новому тяжелеет. Всё тело наливается свинцом, одновременно с этим слабея, пока энигма смыкает клыки рядом с пахучей железой. Не для кормления. Совсем нет. Метка. «Чёрт подери, — проносится мысль, — Юнги заявляет права.» Они говорили об этом когда-то давно, но разговор быстро сошёл на нет, потому что Юнги отмахнулся и перевёл тему. Мол, он не будет торопиться, и вообще — сначала обращение и свадьба, а потом метки. Но вот теперь вся левая сторона плеча пульсирует от укуса. Юнги не размыкает клыков. Узел тоже не спадает. Руки держат крепко, не давая упасть, пока их феромоны сливаются. Это точно не обращение, потому что внутреннее состояние не меняется. Всего лишь метка, вероятно, временная. Она как клеймо горит на коже, пробивается до костей, задевает сердце. Она отрезвляет, сталкивая влияние течки куда-то в пропасть. — Совсем мой, — сыто урчит Юнги, отстраняясь. В его глазах всё ещё нет проблеска сознания, только непомерное самодовольство. — Мой омега. — А Чимин? — вяло работая языком, спрашивает Ёнмин. — Чимин? — Следующий, — отрывисто рычит Юнги. — Поймаю. Повяжу. Помечу. Мой. Мои… Ёнмин хочет что-то спросить, но банально не может — его затыкают поцелуем с привкусом металлической крови на языке. До одури приятно, возбуждающе и сытно. Голод практически сразу вытесняет все другие чувства, давая понять, что трахались они с Юнги не пять минут, хоть и кажется, что времени прошло чертовски мало. Когда поцелуй заканчивается — узел спадает. Юнги явно воюет сам с собой, потому что моет Ёнмина под душем, закутывает в полотенце и на тяжело поддающихся спокойному шагу ногах доносит до постели. Роняет в гнездо — увы, не самое чистое — и в смятении застывает. Его член, всё ещё возбуждённый и истекающей семенем, покачивается между напряжённых бёдер. — Иди, энигма, — отпускает Ёнмин, вяло взмахивая рукой, — поохоться на Чимина.