Терпение и труд

Характер Канаты напоминал криовулкан. Экзотический феномен – разновидность вулкана, извергающего расплавленный лёд вместо раскалённой породы. Каната людей ни в грош не ставил, пыхтел от гнева и излучал ледяную ярость. Ему причиняли боль, его принижали, он был прослойкой низшего общества. Его тело усеяно шрамами, напоминавшими о родной матери, чья судьба осталась где-то позади, блуждающей в потёмках окровавленных, болезненных воспоминаний. Мир осуждал его существование, жестоко внушая: «Тебе не следовало рождаться». «Ты – ошибка». Каната презирал этот мир, где никому не мог доверять. После пережитого слепо поверить незнакомцу казалось дикостью. Люди непредсказуемы; невозможно залезть каждому в голову и проверить истинные намерения. Не было гарантии, что нож не прилетит в спину через несколько дней, а то и лет прочного «доверия». У любого человека есть цена, за которую он может продаться. Разница лишь в том, думать ли об этой цене в теории или видеть её, материализованную, перед собой. Каната доверял только себе и, разумеется, своей второй половине, и в случае предательства его жизнь потеряла бы смысл. Он понимал, что он и Наюта – не один и тот же человек, но они были связаны так, как никто не мог себе представить, не имея в памяти эпизодов из их совместного прошлого. Не имея близнеца. Благодаря Наюте Каната двигался вперёд, а не мялся на одном месте, он мотивировал, поддерживал его и правильно интерпретировал его внутренние переживания и эмоции, помогая ему справиться с ними и найти решение. Каната оберегал его и не позволял никому его обидеть, поранить или задеть превратным словом, загрязнить его чистое сердце страданиями. По детской несообразительности и невнимательности, тело его нетронутым не осталось: у них двоих были одинаковые шрамы на запястьях, которые они прятали за парными браслетами – Наюта предложил, Каната согласился, хотя, чтобы скрыть все до единого его шрамы, потребовалось бы обернуть огромный браслет вокруг всего тела и передвигаться, как змея или гусеница. На запястье розоватый шрам был виден при небрежном движении руки, даже если носить огромный свитер, и это было неудобно. Он притягивал взгляды, как будто люди раньше шрамов не видели. Возможно, они подозревали близнецов в суицидальных мыслях, в их осуществлении. Но история этого шрама весьма скудна: две руки и одна попытка разбить оконную раму в детском доме. Рубцы не совсем идентичны по форме; неудачно совпало, что оба брата заграбастали по осколку под головкой локтевой кости, и вошли они так глубоко, что вытаскивать их самостоятельно вело к смертельному риску. Серьёзно, Каната никогда не поймёт, как он не помер от инфекции. Взрослые, присматривавшие за детьми в приюте и от которых в Канате зарождалась и формировалось мнение, что никому нельзя доверять, обработали их порезы, но через пень-колоду и явно не так, как нужно. Скорую помощь не вызывали – зачем? Чтобы подумали, что в этой бедной дыре дети калечились почём зря, пытаясь сбежать? Им это невыгодно. Близнецы остались живы, ну и чёрт бы с ними. Тот маленький Каната и не подозревал, что в недалёком будущем, за которое он так отчаянно боролся, все его мысли будут о смерти. И он не знал, о чьей именно: Сугасано Аллена, не уходящего из кофейни целый час и действующего ему на нервы одним своим присутствием, или своей – за то, что он вообще обращал на него внимание и отвлекался; тот словно присосавшваяся к его голове пиявка, вгрызающаяся в нервную ткань. Как же Каната жаждал встать перед его столиком и наорать на него благим матом, чтобы тот даже подумать сунуться сюда более не смел. Каната сделал глубокий вдох. Сугасано Аллен – посетитель кофейни, не имеющий в его глазах никакой индивидуальности. Такой же незнакомец, как и все остальные. Пусть он хоть тысячу раз «постоянник», Каната не знал о нём ничего, кроме того, что он болван и того, что этот самый болван обычно себе заказывал. Именно поэтому спустя ещё три часа Каната с самым недовольным лицом на свете нёс ему очередной энергетический напиток и блинчик с мороженым «Феникс», то есть, с приторным набором ярко-красных ягод и ананасовым пломбиром. Энергетик всегда, чёрт возьми, один и тот же – оригинальный, от какого-то популярного бренда. Каната не разбирался в них, но его цена повергала его в тихий ужас. Впрочем, кофейне же лучше от таких бесполезных трат чужих денег. Он по чистой случайности искоса наблюдал за Сугасано, беспрестанно клацавшим пальцами по клавиатуре ноутбука, и этот специфически громкий звук приводил его в ярость. Каната – в надежде, что не сошёл с ума – слышал его даже за стойкой бариста, где ошивался в поисках отдыха от людей. Гнев, словно столбик термометра, уже достигал наивысшей точки. Скоро Каната просто не сможет этого выносить. Он хватался за любую работу, лишь бы не видеть Сугасано и самому не быть в поле его зрения, но, к сожалению, официант должен находиться в зале, хотя иногда ему жизненно необходимо, как минимум, на пять минут засесть под стойку и перестать раздражаться в случае разногласий с каким-нибудь дотошным прилипалой или тупицей, а то и с обоими «типажами», обязательно спрашивавшими, почему Каната не улыбался, не достаточно этично приветствовал, чересчур пессимистично и неохотно советовал что-то из меню, и многое другое. Вести себя по-другому Каната не умел, но спор с Наютой заставлял его оставаться один на один с этой кофейней, которой он полностью провонял, и скоро от запаха кофе и сладких десертов его начнёт мутить. Каната дождаться не мог дня, когда это закончится, каждый день мечтая сказать своему брату: «Я смог доработать до Нового года, и теперь ты не будешь бубнить про расширение круга общения!» Наюта дал добро на эту договорённость; младший Ятоноками смирится с тем, что его брат жил только любовью к нему и фигурному катанию, и необходимости рушить эту идиллию другими людьми нет. Никогда Каната не стал бы заботиться о ком-то так, как он опекал Наюту. Без брата Каната чувствовал себя неполноценным и одиноким, и это являлось главным аргументом Наюты, чтобы заставить старшего Ятоноками завести новые знакомства, а также перестать вести себя как капризный ребёнок, когда Наюта уходил к своему другу, либо приглашал прямо в квартиру близнецов. Андо Шики... Первое время Каната не мог принять происходящее и думал, что у него отобрали собственного брата и подменили кем-то другим. Он всячески отрицал любые встречи и много злился: на Шики, на себя и даже на обожаемого братца. Близнецы часто ссорились, оставаясь при своей точке зрения и отказываясь слышать и понимать друг друга. Особенно Каната. В итоге Наюта начал сбегать из дома ради встреч с Шики – чаще всего в ночь. В одну из таких ночей Каната не спал, но не подавал виду, а когда захлопнулась входная дверь, разрыдался, решив, что его бросили и он останется один. Он так и не уснул до утра и, дождавшись возвращения Наюты, радовался внутри, что он в порядке и дома, а внешне – весь день пролежал в постели, игнорируя его и причиняя себе же ещё большую боль. Так продолжалось некоторое время, атмосфера в их квартире была хуже некуда, и Каната сдался. Сдался, потому что осознал, что счастье его младшего брата для него важнее, чем его мнение обо всей ситуации. А Андо Шики тоже вызывал у Наюты искреннюю улыбку и не был похож на человека, способного причинить ему вред. Однако это не означало, что Каната смирился с концами и перестал демонстрировать свой ершистый характер. Как раз потому, что он полностью сосредоточен на брате и другого эмоционального источника у него не было. Пока к нему не пристал один красноволосый фрик, весь день сидящий в проклятой кофейне и выпивший шесть банок энергетического напитка, как умалишённый. У Канаты никак не получалось понять его цели. И выгнать его не выгонишь – эта кофейня была идеальным местом для удалённой работы, и Сугасано – далеко не единственный, кто приходил сюда и занимался за ноутбуком или любым другим гаджетом с бесплатным Wi-Fi и розетками. Дело в том, что Сугасано не похож на добросовестного «удалённого работника»... Разве что на идиота, подглядывающего за Канатой, думая, что тот ничего не замечал. От этих длительных взглядов у Канаты полыхало всё: лицо, уши, шея и что-то между рёбрами. Он чувствовал духоту, уйму негативных эмоций и желание от этого всего избавиться. Под вечер Сугасано гораздо меньше смотрел в экран ноутбука и намного больше на Канату, настолько, что они неоднократно встречались глазами и мгновенно отворачивались друг от друга, как от разряда тока. Ятоноками случайно разбил две тарелки и выронил из рук чашку с горячим кофе но, что удивительно, обошлось без жертв. Ещё никогда, находясь на ненавистной подработке, Каната так сильно не хотел, чтобы его смена подошла к концу. Он не устал – он конкретно заебался. Он глянул время на своих электронных часах. До закрытия оставался один час. Каната, вздохнув, нацепил на себя маску прилежного официанта, в задачи которого входило: заинтересовать посетителя остаться подольше, заказать побольше и, желательно, получить от него чаевые. А для подобного результата ему надо было выдавливать оптимизм и искрящееся от улыбки лицо, как делали многие его коллеги. Но Каната никак не мог преодолеть свою гордыню, и почему-то ему всё равно охотно давали хорошую сумму денег, несмотря на столь хмурую физиономию, поэтому быть на работе «прилежным» и «сдержанным» для него – целый успех. Кстати сказать, от Сугасано чаевые он нарочито не принимал. Стоило Канате подойти к нему, как тот резко выпрямился и посмотрел на него тем же взглядом, каким обычно одаривали его постоянные клиенты, и Канате слишком сложно описать, что он означал. Проблема в том, что Сугасано – единственный человек мужского пола из всех завсегдатаев, приходящих именно к Канате. С ним явно было что-то не так, и это ужасно злило Ятоноками. — Какого хуя ты делаешь? — бестактно спросил Каната, скрестив руки на груди. — В смысле? — Сугасано в растерянности затрепетал веками. — Нахера ты сидишь здесь весь, сука, день? — А у вас есть какой-то лимит, типа, сколько по времени одному человеку можно находиться в кофейне? Сугасано как-то победно улыбнулся. Каната склонился над столом, хлопнув по нему ладонями. — Свали, — процедил он. — Часто Каната, будучи официантом, выгоняет посетителей? — Тебя – да. — О, так я особенный посетитель? — сверкнул глазами Сугасано. Ятоноками изо всех сил сдержался и не кинулся его душить. Скрепя сердце, он переключился на «прилежность» и, тем не менее, невероятно раздражённым голосом поинтересовался: — Могу я предложить вам что-нибудь ещё? — Нет, спасибо, — ответил Сугасано как ни в чём не бывало, — можете периодически приносить себя. Ведь у нас, как минимум, существует одна тема, которую можно обсуждать бесконечно! В ответ Каната лишь фыркнул и развернулся, собираясь уходить. В последний миг он обернулся через плечо и добавил: — С тобой – нет. Услышав мелкий смешок, Каната, наполовину удовлетворённый, спрятался в своём укромном местечке: он специально купил подушку для того, чтоб лентяйничать под стойкой бариста, и подумывал приобрести туда же плед. Место напоминало раздвижной шкафчик, так что когда Канате было уж совсем невмоготу справляться с эмоциями, он закрывал дверцу и сидел в темноте, обняв колени. Этот красный ураган тотально выводил его из равновесия, и он не имел подозрений, в чём причина. К слову, из-под стойки он не вылезал до тех пор, пока бариста, привыкший к данному «сожительству», не постучится к нему. В отличие от Канаты, Ицуки – тот самый бариста – не сбегал от бурных эмоций, он их попросту не проявлял. Его лицо практически всегда сохраняло одинаковое выражение, лишь слегка приподнимались уголки губ при появлении посетителей, и Каната немного завидывал этому навыку абсолютного бесстрастия. И его брат-близнец, и Ицуки считались спокойными людьми по меркам общества, в то время как он был импульсивным и вспыльчивым. По логике вещей, Сугасано следовало бы прибиться к кому-то, кто мог бы обращаться с ним мягко и мирно, а не обкладывать трёхэтажным матом и слать в каждом диалоге. Помимо шуток, этот парень действительно ненормальный. А вдруг он мазохист какой-нибудь? Придурок, показушник, фрик, мажор, сталкер, жалкий щенок, да ещё и извращенец – шикарный наборчик. Уши Канаты уловили тихий стук. Ударившись лбом об коленки, он стал выбираться наружу. К собственному кошмару, первое, что он увидел, были горящие глаза Сугасано Аллена и что-то вроде ухмылки, играющей на его лице приторным сахаром. «Жуть редкостная, — заключил Каната, — заебал, и одним глазком на него не посмотрю». Терпеть оставалось недолго, однако Ятоноками буквально кожей ощущал на себе пламя. От зуда этого взгляда он раздражался до головокружения. Но, в соответствии со своей упрямой натурой, он выполнял работу в совершенстве – насколько позволяла его эмоциональность. Отвлекаясь на вызубренные рабочие действия, Канате удалось дождаться сокровенного момента, когда за Сугасано закрылась дверь, во что было нереально трудно поверить – тот даже не обернулся! – и в душе у него зародилось подозрение. И всё же Каната так выдохнул, словно обслужил за день примерно с тысячу посетителей. Главное, что теперь он его не видел, и в раздевалке можно было более-менее спокойно переодеться: расстегнуть рабочую рубашку и надеть белый свитшот с объёмной оборкой сбоку, сверху – тёплую чёрную кофту с каким-то бело-серым мрачным принтом и припустить её с плеч. За его стиль целиком и полностью отвечал Наюта, в чём ему безукоризненно доверял Каната, не смея вставить слово поперёк – до такого и не доходило, потому что старшему Ятоноками, в общем-то, плевать, как выглядеть. Но то, как он носил куртки и кофты, было его персональной привычкой. Чёрные джинсы, порванные в коленях, ботинки до щиколотки на платформе (не для того, чтобы казаться выше, сто и один процент), полноразмерные наушники с музыкой из одного из любимых плейлистов – и Каната готов выдвигаться в сторону дома. Кивая остальным сотрудникам, он приближался к двери выхода для персонала, обдумывая под песню, какие элементы фигурного катания могли бы ей подойти. Толкнув дверь, он обнаружил Сугасано Аллена, прислонившегося спиной к кирпичной стене дома напротив кофейни. Каната моргал, но наваждение не проходило. Если игнорирование не поможет и Сугасано бездомной дворняжкой поплетётся за ним, Каната его просто убьёт, и последствия в виде тюрьмы будут этого стоить. Он начинал сходить с ума. Ятоноками резко развернулся, прибавил громкость на треке и резво зашагал прочь. Но, ощутив чужую руку на своём плече, он схватился за неё и толкнул Сугасано обратно к стенке. Наушники соскользнули на плечи, и под рокот музыки Каната перестал сдерживаться в выражениях: — Да как ты заебал! Почему, блядь, ты не оставишь меня в покое?! Ты весь день таскаешься за мной хвостом, сколько можно?! Дом мой просталкерить хочешь?! Хули ты лыбишься?! Это пиздец как жутко, а не смешно! — Прости, я- Но разъярённый, взбалмошный Каната перебил его: — Заткнись! Мне нахуй не сдались твои жалкие извинения, съебись и всё, да хоть подохни где-нибудь под мостом, мне плевать! — Постой- — Всё ещё не понимаешь, Сугасано? Про-ва-ли-вай!!!! — Ты голосовые связки себе повредишь- — Похуй мне! — А мне нет! Каната, не нервничай и отойди, пожалуйста, чуть подальше, к главному входу, — внезапно попросил Сузаку. — И ты думаешь, что я тебе подчинюсь? Ты идиот? — Сделай это, тогда я смогу уйти, хорошо? — И с какого это хера ты выставляешь мне условия? Усохни. И тут Каната осознал, что Сугасано физически бы не ушёл: в узком переулке он преграждал ему путь собственным телом, а с противоположной стороны была стена и мусорный бак. Это выбесило его ещё больше. — Я бы с радостью выкинул тебя в помойку, — пробормотал Каната, демонстративно нехотя выполняя просьбу Сугасано. — Замри! — остановил его Сузаку, слегка повысив голос. Ятоноками оглянулся на него с сердитым выражением лица и кипящей по венам яростью. Но предъявить ничего не успел. — Знаешь, я бы хотел тебе признаться. Фотография, что стоит у тебя на аватаре... Она мне очень понравилась! А теперь я вижу тебя, живого, на фоне тысяч звёзд.. ну, в смысле.. ты не просто элемент фотографии, ты стоишь прямо передо мной! И ещё снег так падает... В общем, наяву это в звёздное количество раз красивее. Сейчас ты – главная звезда моего объектива, — Сугасано с улыбкой показал указательными пальцами на свои глаза. Смутившись, Каната отвернулся, совершенно сконфуженный. После того, как он всё детство слушал, что по ошибке родился в этом мире, известие о том, что для кого-то он находился чуть ли не на одном уровне со звёздами, было ошеломляющим. Он знал, что существовали люди, которые были его поклонниками, но никогда ещё не улавливал вживую и не читал в интернете подобных слов. Он буквально онемел, от кончиков пальцев ног до макушки головы, не мог ощутить своё тело, не мог ничего вымолвить. Однако оцепенение прошло так же стремительно, как появилось. Сжав руки в кулаки, Каната бросился бежать, не акцентируя на окликах его имени позади. Да, он сбежал. Сбежал, поджав хвост, как законченный трус, который не смог унять незнакомые ему самому эмоции. Как обычно, его эмоциональность в три раза выше, чем у нормальных людей: если его тяготила грусть, его душа кровоточила и рвалась в клочья, а внутренности спутывались в болезненный клубок, что не распутать; если он радовался, то раскидывался искренними улыбками направо и налево, пребывая в эйфории; если злился, то задыхался и рвал глотку, желая крушить и кромсать; если за что-то или за кого-то боялся, то переживания дробили рёбра, а организм трясло от напряжения. Прямо сейчас он чувствовал, что всё выходило из-под его контроля – это был микс преувеличенных эмоций, и, казалось, единственное, что он мог сделать, это убежать как можно дальше от того, кто пробудил эту адскую смесь. К счастью, тренировки по фигурному катанию и танцам научили его быстро бегать. К несчастью, Сугасано тоже обладал этим умением по тем же причинам. Но чего у него не было, так это ловкости и проворности человека, выросшего в условиях постоянной опасности, угрожавшей его жизни. Затерявшись в лабиринте из заброшенных гаражей, Каната оперативно сжульничал и, карабкаясь между двумя испещрёнными граффити стенами, залез наверх, тут же возобновив спринт по крышам в сочетании с прыжками, затем спрыгнул вниз и сполз по кирпичной стенке, чтобы перевести дух. Он больше не слышал ни топота шагов, ни голоса, ни учащённого дыхания преследовавшего его Сугасано – хороший знак. Параноидально оглядываясь, Каната отправился к ближайшему торговому центру. Его драгоценный младший брат немного приболел и попросил закупиться некоторыми вещами и продуктами. Конечно, доверять Канате в вопросе выбора одежды было глуповато, но раз Наюте понадобился новый свитер, в котором он бы не мёрз во время болезни так сильно, Каната бы пошёл и достал ему свитер хоть с другого конца света. Продолжая настороженно озираться по сторонам, Каната через вращающуюся дверь проник в торговый центр, словно вор, ограбивший какой-то из отделов. Нужный ему нашёлся лишь на пятом этаже: в этом магазине близнецы закупались довольно часто, так как Наюта утверждал, что тут «чудесное качество ткани», окупающейся немалым ценником. Иногда на одежду тратилось слишком много денег и им даже приходилось голодать, за что Каната ругал Наюту, но претить ему, своему самому милому брату, не мог. Когда Каната, умевший обращаться с деньгами, отказывал Наюте в покупке понравившейся вещи, его поднятые от восторга уголки губ со вздохом опускались, а для Канаты его огорчать было равносильно самоубийству. Младший Ятоноками временами выбирал между бюджетом и шмоткой их общий бюджет, но в большинстве случаев новая тряпка появлялась в их гардеробе, и Каната путался, где его одежда, а где – брата. Но, наверное, это не имело особой разницы. Наюта всегда рвался на подработку – иметь и тратить свои деньги, – но Каната строго ему запрещал из-за его слабого здоровья и стоически выслушивал, что Наюта считал себя обузой, так ещё и тратившей их деньги. Старший Ятоноками категорически был с ним не согласен. В раннем возрасте он дал себе и ему клятву, что всегда будет защищать и баловать его в их благополучном будущем. Так он теперь и поступал, но лучше бы не доводить дело до того, чтобы у них не хватало денег на еду... Каната слонялся по магазину и потратил около десяти минут на поиски свитеров. Он долго их ощупывал, стараясь выбрать самую плотную ткань, и нашёл лавандовый свитер с белой подкладкой из мягкой шерсти и застёжкой-молнией у горловины с круглым бегунком. Вроде должно и подойти, и понравиться. Он поплёлся дальше и, проходя мимо отдела мужского нижнего белья, невольно остановился. Вот что-что, а бельё он себе покупал самостоятельно и, раз уж такой случай подвернулся, можно и зайти. Внимательно осматривая чёрные трусы-слипы с зелёными змеями, Каната пытался подобрать размер. Он вытащил их вместе с вешалкой-плечиками и прищурился, взвешивая решение о покупке. — Каната. Вздрогнув и почувствовав, как на секунду остановилось сердце, Ятоноками едва не выронил вещь из рук и случайно заехал себе по подбородку вешалкой. — Сука, ну какой же профессиональный сталкер, ёбнуться можно... — сказал Каната и порывисто развернулся, по-дерзки глядя на Сугасано: — Я из-за тебя скоро синяками покроюсь! Это то, чего ты добиваешься?! — Нет, конечно, нет! Это вышло спонтанно, — опечаленно добавил Сугасано, — я просто.. увидел, как ты заходишь в магазин, и мне захотелось пойти за тобой, но не как сталкер! Мне интересны твои увлечения, вот я и не удержался. Уверен, что сам ты мне ничего не расскажешь. — А с хера ли я должен тебе чё-то о себе рассказывать? Мы даже не приятели, окстись нахуй, — грубо ответил Каната. — Этот магазин не для богатеньких мальчиков вроде тебя, делать тебе тут нечего. Вали на выход. — А вот тут ты не прав! Трусы здесь лучшие! И.. мы покупаем их в одном и том же месте, значит у нас есть ещё что-то общее, помимо увлечения фигурным катанием, правда?! Отлично. Каната готов убить его. — Хуявда! — выкрикнул он, до предела напрягая голосовые связки. — Ты заебал меня!! Я в жизнь не подпущу тебя набиваться мне в друзья! Я вижу твою надоедливую рожу третий день подряд, и от этого они становятся чертовски паршивыми!!! Последние слова он произнёс с заметной хрипотцой и задышал гораздо чаще обычного. — А я говорил, что связки повредишь, — по-странному нежно произнёс Сугасано, будто шквал оскорблений вывалился не прямо на него, а на кого-то из случайных покупателей. Лицо Канаты покрылось красными пятнами, и он надеялся, что Сугасано этого не заметит. Тот смотрел словно сквозь него, а затем медленно перевёл взгляд на Канату. — Кажется, у нас проблемы, — сказал Сугасано. Ятоноками тупо уставился на него абсолютно пустыми глазами. — Молодые люди, прошу покинуть магазин. Вы пугаете и мешаете остальным покупателям, — ровно и строго сказал подошедший к ним охранник. «О, да вы издеваетесь», — пронеслось в голове Канаты. — Могу я.. — начал он, но быстро сообразил, что голоса как такового у него нет. Он хотел попросить позволение купить свитер, но без голоса это как-то позорно – хрипло умолять о чём-то, в то время как тебя выгоняют. Психанув, Каната бросил свитер охраннику и, стиснув зубы, направился к выходу. И опять.. всё из-за Сугасано Аллена. Каната ни разу за день полностью не расслабился, он устал находиться в постоянном напряжении; устал терпеть этого красноволосого недоумка; лишился нормального голоса; всё на планете Земля приводило его в бешенство.  Уже на улице Каната вдыхал ночной воздух, совершая попытки прийти в себя раньше, чем Сугасано снова найдёт его. За эти три дня они устраивали игры в кошки-мышки, но Каната бы переименовал это название в кошки-собачки. Скоро Сугасано научится вычислять его по запаху. Каната поёжился. — Холодно? Тут как тут – долго ждать себя не заставил. — Нет, — прохрипел Каната, — просто меня тошнит от тебя. Сугасано склонил голову к низу, точно расстроенный пёс. — Я знаю, тебе уже осточертело и моё присутствие, и мои извинения, — сказал он. — Но, правда, прости меня. В мои намерения не входило испортить тебе день. Мне нравится наблюдать за тобой, ведь, где бы ты ни находился, на катке или на работе, твои движения невероятно элегантны! Ты – открытие, которое удивляет меня каждый день. Не думал, что сегодня всё зайдет так далеко... Так что, пожалуйста, — схватил он руки Канаты в свои, — не ненавидь меня! Я не буду больше так делать, если ты против, но не обрубай на корню наше общение! У Ятоноками маленькими разгорающимися угольками горели щёки и уши. От услышанных слов и от того, что дыхание Сугасано касалось его лба. — Т-ты.. ты слишком близко! Проклятье, делай что хочешь! — неожиданно громким, но хриплым голосом высказал Каната и, вырвав руки из чужой хватки, понёсся в сторону метро. — Делать, что хочу? Тогда позволь проводить тебя! — донеслось ему вслед, и Каната чуть не запнулся. Его реакция на Сугасано Аллена всегда разная и непредсказуемая: то он его бесил до чёртиков, то.. Каната ещё не дал название эмоции, которая вынуждала его лицо буквально сгорать. Ни то, ни другое его не устраивало, но, сдавалось ему, от Сузаку невозможно отделаться. Он с крайне осуждающим лицом таращился на то, как Сугасано ввалился за ним в забитый людьми поезд метрополитена, разделив с ним один подвесной поручень. Улыбался он при этом так, будто выиграл в лотерею миллиард йен. Бывало, его ладонь ложилась поверх ладони Канаты, отчего тот внутривенно полыхал. Эти касания – ожоги. Каната стойко терпел, но всему в итоге приходил конец. Ощутив прикосновение мизинца Сугасано к своему, он сошёл с поезда раньше, решив, что три оставшиеся остановки сможет и пешком осилить. А тактильный контакт с Сугасано Алленом – нет. — Попрёшься за мной – кину тебя под колёса, — предупредил он его, и лицо того расплылось в разочарованной улыбке немого согласия, когда раздвижные двери закрылись, унося его прочь. На дорогу до дома Каната потратил час, однако он ничуть не жалел об этом. Ему удалось успокоиться, слушая музыку, спокойно подышать и, наконец, в полной мере расслабиться. Рассказывать Наюте о сегодняшнем дне ему категорически не хотелось, но Каната с работы стабильно приходил примерно в одно и то же время, а сегодня – опоздание едва ли не на два часа. Его брат явно что-то заподозрит. Соврать ему – соврать самому себе, точно так же глупо и бессмысленно. Каната вздохнул и как можно тише вошёл в квартиру, как мышка. Но Наюта глухим не был и мгновенно появился в коридоре, чтобы обнять брата. Слепым он тоже не был, и бегающий взгляд Канаты без внимания не оставил: — Ты выглядишь как-то иначе. И пришёл позднее, я уж звонить тебе собирался. Что-то случилось? — Я в норме, — ответил старший Ятоноками и прикусил язык. — Ну, был, пока в кофейню не вошёл красноволосый ублюдок. — Та-а-ак, и что дальше? Что с голосом? — Дальше ничего интересного. Он просидел там весь ёбаный день и гонялся за мной, когда я пошёл в магаз. Он ебанутый наглухо, отвечаю, с ним связываться себе дороже. Орал дохуя на него, вот и голос сорвал. Даже в метро меня догнал, идиот, пришлось раньше выйти, — рассказал Каната о главных событиях, усаживаясь при этом на их фиолетово-мятный диван. — Что не так? Над чем ты смеёшься?   — Ты так ничего и не купил, да? — с хитрой улыбкой заметил Наюта. — Ты становишься таким рассеянным в его присутствии.   В Канате вновь что-то горячо вспыхнуло. Ему захотелось куда-нибудь спрятаться.   — Ложь! Это не рассеянность, из-за него нас выгнали, я сейчас один схожу и всё куплю!   — Вас ещё и выгнали из магазина? — Наюта уже откровенно смеялся. — Да ладно, не ходи, уже поздно. Мне не так холодно.   — Честно?   — Угу.   Каната, успевший вскочить с дивана, плюхнулся обратно.   — К тому же, мне нужно тебе кое-что показать, — сказал младший Ятоноками.   — М-м?   — Вот, смотри, — Наюта протянул брату чёрный конверт с золотой надписью «Paradox Club», — Здесь их два, для тебя и меня, — он показал второй, точно такой же конверт.   Каната нахмурился, осторожно вскрыл его, достал письмо и принялся читать его вслух: — «Вы приглашены на отборочные для турнира по фигурному катанию, который будет проводиться в клубе «Paradox». Пожалуйста, ознакомьтесь с дополнительной информацией на обратной стороне письма».