Часть 3

Есть в лезвии у его горла что-то такое, что всегда его пробуждает. Ким замирает, стоя под тусклым голубоватым светом, наблюдает за тем, как соприкасается с кожей старая опаска. По телу бегут мурашки, и он усилием заставляет его оставаться неподвижным, под его управлением, как и всегда. Небо все еще было окрашено в глубокий морской оттенок раннего утра, когда Ким, наконец-то проснувшись, отбросил шерстяные одеяла в сторону и протер глаза. Мужчина в зеркале медицинского кабинета выглядит изможденным: худой и жилистый, белая майка кажется серой. Подобно строю солдат, сбегающих с поля боя от поражения, его линия роста волос исчезает с каждым годом все больше и больше. Ким чистит зубы так же, как и всегда: в рваном, агрессивном темпе до тех пор, пока зубная щетка не оказывается глубоко в его горле. До тех пор, пока он не давится. Временами, он чувствует себя так, будто его прошлое у него украли. Ким Кицураги стоит посреди ванной, собирая воедино углы и очертаний своего лица, пытаясь составить финальную картину. Да, он ревашолец, но человек может быть чем-то большим и, как бы не хотелось Киму выцарапать их со своей кожи, он так же может видеть отпечатки Сола. Ему не нравится думать об этом. Говорить об этом. Быть вынужденным вспоминать лица родителей, звук от— Нет. Он предпочтет не делать этого. Ему не нравится ожидание: скользкие, дразнящие комментарии дальнобойщиков-расистов, неожиданные и неудобные моменты, когда к нему обращаются на солийском; постоянно, раздражающее напоминание о том, что что-то в нем отличается. Что ему здесь не место. Как для меня не может быть места, хочется ему спросить, если в конце концов я был рожден здесь. Это — самая жестокая истина: порой твой дом изначально никогда не был твоим. Почему мать его так назвала? Воспоминания о ее лице туманны. Он помнит ее запах. Пудру на повязке на голове, аромат стеклянной бутылки духов в ее шкафу. Помнит отголосок ее смеха, подобного птице, готовой упорхнуть с минуты на минуту. Помнит цветы. Как отец приносил домой букеты сирени и астр, как однажды он приколол цветок сирени к ее груди. Половинчатый, как и он сам. Как и его отец. Ни мать, ни отец не носили солийского имени, и все же, по какой-то причине, его короновали по-иному. Почему? Что это значит — иметь за собой историю? Что им было известно? Было ли это даром — быть названным Кимом Кицураги? Ему всегда было интересно, почему они дали ему имя в честь места, которое ни один из них никогда не видел. На протяжении многих лет Ким воображал, как сбегает из окна, кутается в куртку поглубже и выскальзывает из своего имени. Он бы стал другим человеком. Будь его волосы светлее, его ладони — иными, а сам он — выше, шире. Будь он менее молчаливым, более шутливым. Будь у него другое имя — кем бы он был? Нет возможности узнать. (В один день, несколько месяцев назад, Гарри спросил: — Ты когда-нибудь желал изменить свое имя, Ким? — Изменить? Нет, не хотел. Но сдается мне, каждый из нас в какой-то момент представлял, какой бы могла быть жизнь, будь мы чем-то другим, — он сделал паузу. — И затем мы чувствуем, что находимся в ловушке данных нам имен — символов намерений и ожиданий других людей, — он сделал медленный вдох, переворачивая собственное имя так и этак, гадая, что может обнаружить. Ким Кицураги. Словно тень, которую невозможно от себя отрезать. От которой невозможно освободиться. Некоторые части нас никогда не исчезнут, неважно, каким ножом мы будем пробовать. Неважно, как мы пытаемся из себя это выжечь. — Решись я сейчас изменить свое имя, услышав на улице любой слог, звучащий, как Ким, — я бы обернулся посмотреть, кто зовет меня. Лицо Гарри приняло свое обычное выражение, будто кто-то засветил ему в глаза фонариком, а у Киму был некий секрет, который необходимо найти. Иногда Ким представляет, что Гарри начнет копаться внутри него, найдет спрятанное сокровище и поднимет его на поверхность.) Время — сразу после рассвета. Лучи солнца все еще слабые и ранние, но тепло уже пробирается, крадет его длинные рукава. Лето приходит быстро в Ревашоль, врываясь без спроса; скоро, Киму придется обменять оранжевую куртку-бомбер на что-то полегче. В большей степени, лето не нравится ему именно этим: оно лишает его доспехов. Останавливаясь у дорожного сигнала, Ким выглядывает наружу на старый железнодорожный вокзал. На западе Ревашоле их намного меньше, чем на востоке — большая их часть прилегает к границам города — и этот, Père-Auguste, выглядит на свой возраст. Его назвали в честь старого долорианского священника; кованые железные ворота закручиваются вокруг входа в чувственный, серпантиновый поворот, представляя собой стиль Арт-Нуво, набравший популярность в первое десятилетие после войны. Краска уже давно облезла, а ржавчина ухватилась за поверхность ворот алчными пальцами, полируя их цвет от красного к черному. Лестница, освещаемая постоянным шумом флуоресцентных лампочек, спускается под землю. Ким не может сосчитать, сколько раз он переходил эту станцию, садясь на подземный поезд где-то вдали от Джемрока, и, каждый раз, возвращаясь обратно. Плитки метро белые, но выглядят бледно-зелеными под странным освещением. Крысы строят себе дома между железнодорожными путями. Кто-то все время играет на скрипке. Там, внизу коридора, есть небольшая фотобудка; Ким никогда не останавливается на пути, чтобы использовать ее, но каждый раз думает, что, возможно, однажды. У заржавевших ворот стоят два солдата, каждый одет в синюю форму INSURCOM — военное крыло Коалиции. Привычный вид, по которому слишком легко пробежаться взглядом, мимо которого слишком легко пройти мимо. Солдаты бездействуют под теплым солнцем, у каждого полуавтоматическое ружье на плече. Строгий запрет Коалиции на ношение подобного оружия не распространяется на их собственные вооруженные силы, мрачно отмечает Ким. Как и всегда, в Зоне Контроля правила запутаны. Ким смотрит, стоя у сигнала, и ружье солдата смотрит в ответ.

***

Солнце стоит высоко, когда лейтенант — дважды ефрейтор Гарри Дюбуа, берет в руки прочную монтировку и отрывает кусок плитки от церковного пола. — Ебануться, — произносит Гарри, вглядываясь вниз. Его глаза завороженно поблескивают. Под плиткой нет поверхности. Она сходит легко — слишком легко — открывая бетонные ступеньки вниз, в мрачный подвал. Ким наклоняется вперед, поправляет очки и вглядывается в проход. — Склеп? — спрашивает он. — Ставлю десять реалов на то, что здесь дохрена призраков. — Знаете, детектив, — покачивая головой, бормочет Ким. — Существуют другие способы справиться с агрессией, помимо того, чтобы ломать вещи монтировкой. — Даже близко не настолько весело, Ким, — ухмыляется Гарри, вытирая пот со лба. — Хм, действительно. Проход ждет, держа открытой свою темную пасть. Киму никогда не нравились полные теней, замкнутые пространства. Он держит руки за спиной, благодарный за то, что перчатки скрывают выступивший на ладонях пот. — После Вас, — говорит Гарри. — О, что Вы, я настаиваю, — указывает ладонью в сторону ступенек Ким. — Ага, — Гарри оглядывается на подвал, облизывая нижнюю губу. Ступени узкие и расположены по-разному. Потолок настолько низкий, что даже Ким осторожно избегает столкновения с головой. Бедняга Гарри, думает он, наблюдая за тем, как тот сгибается, пытаясь протиснуться в узких проход, напоминая посылку в слишком маленьком почтовом ящике. На первом этаже потолок снова поднимается, предоставляя хоть какой-то комфорт. Грязные стены уступают место чисто уложенной плитке на полу и стенах из заливного цемента. Коридор отмечен темными квадратами: двери, осознает Ким, ведущие в меньшие комнаты. Это напоминает ему о прогулке на корабле, на котором он недолгое время переплывал Инсулиндийский океан: узкий проход и давящая клаустрофобия, ощущение того, что его высадили, выкинули в море и отказали в спасении. Страх становится ему другом, берет его за руку и идет дальше. Гарри светит фонариком в комнату, где видны только столы и стулья. Крыса скользит по полу, ее глаза — сияющий и светоотражающий красный. — Что это? — спрашивает Гарри, проводя рукой по стене. Он находит старый выключатель, но, как и ожидалось, ничего не происходит. Это место давным-давно заброшено, давным-давно отключено от энергосети. — Понятия не имею. Возможно, укрытие? — хуже, странное крепнущее чувство подсказывает ему. Намного, намного хуже, Кимбол. Ким сжимает губы до тех пор, пока они не формируются в тонкую и белую линию. — Возможно. Выглядит заброшено. — Согласен, — ему хочется сказать Гарри, что это не имеет ничего общего с их расследованием, что им следует прямо сейчас развернуться и выйти на свежий воздух, но холодная рука профессионализма останавливает его. Было бы небрежностью не исследовать церковь полностью, к тому же, в прошлом, интуиция Гарри часто приносила плоды. — Возможно, подростки, — вздергивает недовольную бровь Ким. — Ищут место, где можно прятаться. — Не знаю, — качает головой Гарри, оглядываясь вокруг. — Что-то здесь нечисто. Все комнаты — всего их четверо — идентичны друг другу: чистые стены, окон нет, стол и стулья. Древний свет моргает над мебелью, будто в насмешливой пародии на офисное здание. Укрытие, думает Ким, старинная революционная установка, секретный радиобункер — есть тысячи мириад причин, по которым может существовать этот много лет одинокий подвал. И все же, нечто злобное сидит у него под кожей. Из всех комнат отличается от остальных последняя. Гарри светит в нее фонариком и чуть не роняет его. — Бля, — он говорит. Ким морщится. За столом, со стула в ответ ухмыляется череп. Когда-то он был частью скелета, но время выполнило работу матушки-природы за нее, и сейчас кости валяются в полуразваленной куче на оцинкованной стальной мебели, некоторые разбросаны на полу. Тканей вообще не осталось. — Как думаешь, сколько он уже здесь? Ким хмурится, считывает влажность в воздухе, следы царапин на стенах. Фундамент, совершенно точно, давно поврежден, что позволяет проникать внутрь воде и мелким животным. Труп бы так не сохранился без причин. — Судя по состоянию разложения, несколько десятилетий минимум. — Со времен войны? Ким мрачно кивает. — Подозреваю, что да. — Пиздец, — бормочет Гарри. — Это Ревашоль, — говорит Ким так, будто бы это все объясняет. Возможно, так оно и есть. — Ну, он совершенно точно мертв. — Невероятное заключение, детектив, — Ким позволяет себе легкую ухмылку. Гарри наклоняется вперед, вглядывается в череп, мягко поглаживает челюсть; челюсть отрывается, разбиваясь об пол. — И в правду — пиздец, — бормочет Ким. — Нет, ну-, — Гарри отступает назад, вытирая широкой рукой свой лоб. — Он хотя бы еще не мертвее. Ким кусает внутреннюю сторону щеки, крепко удерживая свое веселье за поводок. — Давайте, отвезем его на обработку, хорошо? Обернуть тело и положить его в Кинему совсем не тяжело. Мимолетно Ким рассуждает о том, насколько он благодарен за то, что за сорок с чем-то лет в подвале от тела остались лишь кости, только скелет. Солнце светит ярко и горячо — спали оно серый туман, из кого-то менее привыкшего к нему мог получиться кислый суп. Погрузив надежно груз, он захлопывает дверь мотокареты, глядит вверх на яркое солнце и поднимает перчатку, чтобы заблокировать свет. Высоко вдали взлетает стая птиц, пролетая через Le Caillou. Они останутся на лето, затем соберут перья осенью, чтобы вернуться на юг. Ему знаком этот ритуал: быть оставленным, снова и снова, каждый раз храня надежду на еще одно возвращение. Еще одну весну. — Твоя тетя еще живет здесь рядом? — внезапно спрашивает Гарри. Вопрос возникает из ниоткуда, как нежеланный гость. Усаживаясь за руль, Ким делает вид, что занят с рычагами и ручками. — Да, — произносит он спустя долгое время. — Я могу ее встретить? Прекрасно лажу со зрелыми дамами, — Гарри делает паузу. — Я имею в виду, только если хочешь- — Возможно, однажды, — бормочет он, крепко держа сцепление, оставляя свои слова без объяснения.

***

Непрошенное воспоминание: Кладя кости в пакет, он вспоминает мертвого ястреба, застрявшего на карнизе дома его тетушки. Как он висел там: неподвижные лапы запутались в ветках и мокрой листве, поблескивающие черные глазки уставились в никуда. Казалось неестественным — смерть внутри тела, но смерть — самое естественное, что может быть в мире. Что он может сказать о другом живом существе кроме того, что однажды они оба умрут? Смерть уставилась на него из птичьих глаз-кос, и Ким похолодел. Желчь подступила к горлу от запаха разложения в воздухе. Оно говорило с ним так, будто было голосом. Подойди ближе, Ким, составь нам компанию. Ему было шесть, кажется. Возможно, семь. Одолжив пару садовых перчаток, он взобрался вверх по водосточной трубе, оцарапывая загорелые, безволосые ноги об крышу. Завязанный вокруг рта шарф блокировал большую часть запаха — во всяком случае, достаточно, чтобы не тревожить его желудок, и Ким с осторожностью подступил к работе, освобождая ноги птицы от этой жуткой картины. Она здесь умерла? Застрявшей и запутавшейся, бьющейся свирепыми крыльями об бесполезный воздух? Или, быть может, она упала сверху, с дерева болиголова, угодив в спутанную могилу? Он никогда не узнает. Бережными руками он поместил птичьи остатки в пластиковый пакет. — О, Господи, — сказала его тетя, выдыхая дым ярко-красными губами. — Избавься от нее. Просто выброси. Он сжал пакет сильнее в своих маленьких ручках, распрямляя плечи в отказе. — Я собираюсь устроить ей похороны. — Это всего лишь птица. Пожав плечами, он покачал головой и отказался отдавать птицу. Позднее он похоронит ястреба в углу сада и обозначит его могилу гладкой поверхностью камня. Каждой жизни — свидетель.

***

Участок пахнет несвежим кофе и чернилами для печатания. Это приятное изменение в сравнении с затхлым, кислым ароматом тех сюрреалистичных катакомб, и Ким делает глубокий вдох, успокаиваясь. Он проводит вторую половину дня, пытаясь стереть клаустрофобию со своих холодных ладоней, вздрагивая при воспоминании о приторном запахе грязи и гнили. — Ебучий пиздец, обысрыш. Я дал тебе, сука, типичное дело о поджоге, а ты вернулся с трупом. Ким прислушивается к звуку ворчащего голоса Жана Викмара. Инстинктивно он встает с места, направляясь к комнате отдыха, останавливаясь за широкой спиной Гарри на растоянии в несколько осторожных шагов. — Просто сосредоточься на самом ебаном деле, — ворчит Жан в свой кофе. Волосы Жана взлохмачены, его пальто затеряно где-то в недрах шелкопрядильной фабрике, рубашка помята. Так выглядит мужчина, который не спит. — Я работаю над мертвым парнем, — говорит Гарри. — Извини, но у меня есть предчувствие. — Это, блять, нераскрытое дело, уебок, не твоя зона ответственности. Мне нужно тебе напомнить о поджоге или блядском долге, который ты нам оставил, укатив на «каникулы» в Мартинез? Ким постукивает ногой в напряжении. Он всегда придерживался устойчивой философии в отношении Гарри и Жана — меня в это не впутывайте. И все же, на долю секунды, он раздумывает о том, чтобы вмешаться. Как вы вообще работали в качестве напарников? — гадает он. Невозможно представить. Гарри переводит взгляд с Кима на Жана; Ким незаметно кивает в знак поддержки. Выражение лица Гарри смягчается. Что он здесь обнаружил? — Это моя зона ответственности, — наконец произносит Гарри, поворачиваясь к Жану. Жан смотрит в ответ с поддергивающейся челюстью. Гарри ни разу не использовал свой авторитет вот так с тех пор, как потерял память; Ким до странного им гордится. — Ладно, в пизду меня. Делай, что хочешь, — рычит Жан. — Убирать за тобой не буду.

***

— Мне отвезти Вас домой? — спрашивает Ким, чувствуя, что Гарри не хочет оставаться один. — Нет, — говорит Гарри, уставившись из темного окна. Ким кивает, поворачивает ключ зажигания. Это знакомый танец. Есть ночи, когда не стоит оставаться одному — Ким знает это слишком хорошо. Поездку они проводят в молчании, свет уличных фонарей оглаживает их лица. Ким наблюдает за Гарри краем глаза, наслаждаясь оранжевым свечением, исходящим от натриевых ламп, и тем, как они ласковы с кожей Гарри. В лучах городских огней он будто бы состоит из золота. Золота и света — словно Бог-громовержец. Когда Гарри поворачивается к нему, Ким быстро отводит взгляд. Гарри знакомо жилье Кима. Он знает, где разуваться, знает, куда вешать куртку, куда класть ключи — на маленький столик со стороны двери. — Вы голодны? — спрашивает Ким, снимая перчатки. Он складывает их и кладет рядом с ключами Гарри. Взгляд падает на собственный ключ, отполированный и чистый, на связке ключей Гарри. Когда в последний раз другой человек имел доступ к его дому? Ким никогда не предлагал этого бывшим партнерам; иногда, вспоминая, как быстро он впустил Гарри внутрь, он ощущает себя дураком. Гарри пожимает плечами. — Я мог бы поесть. Хочешь, я приготовлю? — Не нужно, — говорит Ким. — Присядьте. Расслабьтесь. Они обнаружили, что Гарри — довольно сносный повар, но картина Гарри в его кухне, с его ногами в носках на желто-оранжевой плитке, управляющегося со сковородками на маленькой плите, посвистывающего во время готовки — Ким качает головой. Некоторые инстинкты самосохранения не так-то легко подавить. Он доводит воду для пасты до кипячения, достает банку соуса. Легко и просто. Есть в этом нечто ритуальное: в наполнении кастрюли водой и добавлении соли. Он засовывает палец внутрь, пробуя соленую воду на вкус. Когда он оборачивается к дивану на другом конце комнаты, то обнаруживает глаза Гарри оттенка морской волны прикованными к нему. Они всегда разговаривают во время еды. — Что насчет Моралинтерна? — спрашивает Гарри, проводя неудачную операцию на блюде; Ким вскидывает бровь, прежде чем молча протянуть стопку коричневых салфеток на край стола. — Я верил в то, что они помогают, — размышляет он. — Что они приносили какую-то пользу в условиях послевоенного Ревашоля. Более того, я желал в это верить. — А сейчас? — Сейчас? — Ким покачивает головой, тянется за чашечкой кофе. Прикосновение пара к его шее кажется поцелуем, и он закрывает глаза. (Позже, лежа в постели, бодрствуя, он пожалеет об этой последней чашке.) — Сейчас я не знаю. Правда в том, что они кажутся более заинтересованными в сохранении власти и так называемых материальных ценностей, чем в разрешении настоящего самоуправления. Эти дирижабли над нами здесь уже более сорока лет, Гарри. Задайте вопрос, и ответом всегда будет, что «нам осталось пять лет» до деоккупации — это никогда не было правдой. — Ебучий пиздец, — бормочет Гарри, размахивая вилкой. — Ну, у нас не угас еще порох в пороховницах. — Нет никакого пороха и никаких пороховниц. Свежеиспеченное правительство, которое они установили, не имеет ничего общего с настоящей независимостью. Любые перемены придется вызывать изнутри. — Как войну. — Именно, детектив. Война уничтожила нас; я не знаю переживем ли мы еще одну. — Ты ее помнишь? — Частями и обрывками — да. С самого конца и после, времена ранней Оккупации. — Как это было? Ким делает вдох, отворачивается к окну. Это сложный вопрос. Он не уверен, как на него ответить, и не уверен, что хочет отвечать. Повисает молчание, Ким наблюдает за тем, как отражение напарника в темном стекле тянется вперед, сомневаясь, наконец прочищает горло. — Я, кстати, не смогу, — произносит Гарри, и Ким оборачивается назад, хмурясь и не понимая. — Не смогу вспомнить. Нейролог сказал, что это — все, что у меня есть в целом, и я никогда не получу все воспоминания обратно. То есть, я этого не помню, Ким. Мне было бы столько же лет, не так ли? Расскажи мне, что я видел. Отказ Кима умирает у него во рту. Он сглатывает, позволяя прошедшим годам раствориться до тех пор, пока он вновь не становится ребенком, черноволосым и широкоглазым. Он не может отвести взгляд от лица Гарри, не с этим странным выражением нужды. — Ты бы увидел очереди за хлебом, — тихо произносит он. — Очереди за пайками, что растягивались на кварталы, — синие шорты, слишком короткие для его острых коленок, его ладонь в большей ладони тетки. — Синие грузовики повсюду. Солдатов Коалиции на каждом углу, в каждом ресторане, в театрах. Ты мог быть выращен матерью-одиночкой или другой родственницей, как и я, — его улыбка меланхолична. — В Ревашоле очень мало мужчин старше определенного возраста, Гарри, вот почему наше поколение называют Безотцовщиной. Пока он говорит, Гарри с силой хватается за вилку, как за якорь, всматривается во взгляд Кима так, будто внутри него может храниться весь город. Они едят с бело-синих тарелок его тети и вместе моют посуду. Это слишком легко, думает он, я мог бы привыкнуть к такому. Легко — смотреть вместе телевизор, вслушиваться в смех Гарри во время того, как Ким усаживается на кровати, закидывающего ногу на ногу, проделывая дыру на паре штанов. Легко — смотреть, как Гарри передвигается по комнате, вставая с дивана и направляясь к раковине затем, чтобы полить его растение, так, будто ему здесь самое место. Легко — наблюдать за тем, как Гарри отключается, утыкаясь лицом в подушку, с волосами, спадающими ему на глаза. Ким вздыхает, откладывая в сторону шитье, накрывает плечи Гарри покрывалом. Сон ускользает от него, как и всегда. В темной комнате, в компании улицы и луны, он открывает маленький шкафчик и достает бутылку виски, наливая себе неразбавленный виски на два пальца. Долгое время он сидит на постели, прижав колени к груди, а ноющую спину — к металлическому изголовью, наблюдая за тем, как поднимается и опускается грудь Гарри. Окна открыты, и ветер врывается внутрь, нежный и предательский. Тот вид погоды, что может свести с ума человека. Что, если бы ты не был гетеросексуалом? — Ким позволяет себе минуту слабости, размышляя над возможностью. Он не питает иллюзий по поводу мужчин-натуралов — трахнул многих из них в свое время — и знает, что этот раз ничем не отличается. Нет, храни каждое малое сокровище, что Гарри тебе подарил, и в борьбе с холодом заручись: тем, как Гарри спел «Крошку-церковь в Сен-Санс» и посвятил ее тебе, заставив тебя закусить грозящиеся растянуться в улыбке губы и отвернуться; тем, как его глаза зажигаются при виде тебя каждое утро, как он с гордостью приносит тебе кофе; тем, как он однажды к тебе наклонился, задел бородой твои обнаженные ключицы, вынудив тебя полностью застыть, и вдохнул. (— Да? — сказал он, отчаянно надеясь, что ему удастся избежать дрожи в голосе. — Не дергайся секундочку… — пробормотал Гарри. Пока он говорил, Ким ощутил, как его борода касается его собственной горящей кожи, и поднял взгляд вверх к небу, сглотнув. — Вам что-то нужно, детектив? — Просто интересно, каким лосьоном после бритья ты пользуешься. Он ощутил, как предательский румянец расцвел на груди, и сделал шаг назад, застегнув куртку. — Ничего примечательного — просто «Тайга Суперособый», — ему нравилось, запах еловых иголок напоминал об отце. — Помышляете… это самое? — Он жестом указал на собственное лицо, тут же быстро отпустил руку, ощутив неуверенность. Гарри отступил назад, проведя рукой по подбородку. — Думаешь, стоит? Было невозможно представить Гарри без его бороды. Ким смотрел на него в течение минуты, видя перед собой только мужчину с утонувшего удостоверения, с острой челюстью и смертью, уже преследующей его глаза. Не этого Гарри. Внезапно Ким скривился, представив, как этот мужчина заменяет стоящего перед ним. — Простите, — сказал он мягко. — Я в таком совсем не разбираюсь.) Он пьет, предаваясь очередному воспоминанию. На Мартинез опустились сумерки. Ким молча стоял с изогнутой бровью и сложенными за спиной руками, наблюдая, как Гарри рыщет в коробке с солнцезащитными очками. Он выпрямился с парой действительно уродливых — что было неудивительно (уж точно не для Кима) — пластиковых очков на согнутом и сломанном носу. Ужасающе, да, и в то же время трогательно. — Нет, — сказал он, сделав шаг вперед. Без лишней мысли, он потянулся и с мягкостью убрал очки с лица Гарри. Из-за подвернутых рукавов жар, исходящий от кожи Гарри, загорелся и на его внутренней стороне запястья, зажигая пульс. — Это Вы точно не купите. Уставившийся на него Гарри спорить не стал. Бывали моменты, когда Ким задумывался над тем, что Гарри не полностью гетеросексуален, впрочем, он быстро относил эти мысли в категорию желаемого. Не будь дураком, Кицураги, отчитывал себя он с твердым взглядом. Он все еще помнил, как Гарри смотрел тогда на молодого Курильщика на балконе — так плененный волк всматривается в свежее мясо. Было поразительно — видеть, как Гарри с трудом подбирает слова в разговоре, но лишь в момент, когда он напрямую спросил Курильщика о существовании гомосексуальности, Ким позволил себе задуматься о том, что это могло бы значить. Он с большой осторожностью не произнес ни слова, когда Гарри наклонился ближе к молодому парню, задав вопрос: ты состоишь в гомосексуальном подполье? (Забыл ли Гарри само понятие гомосексуальности потому, что не испытывал никакого сексуального влечения к мужчинам или же, что еще хуже, он забыл, что оно в принципе было подпольным? Проснулся ли он с мыслью, что подобная любовь была чем-то обыденным? Очевидным? Чем-то, чем можно было делиться с миром?) После разговора с Курильщиком Гарри понадобилось восемь часов на то, чтобы все обдумать, время от времени делая паузу, чтобы взглянуть на Кима из-под жестких, серых, цвета пушечного металла прядей волос, непонятливо хмурясь. Ким убеждал себя в том, что его не беспокоило, к какому выводу придет Гарри, что агрессивное осуждение никому больше не нужного копа из Джемрока с разгромленной комнатой в отеле не имело над ним власти, но это было не до конца правдой. Его плечи были сведены вместе, а на лице отражалось беспокойное ожидание человека, над которым висел Дамоклов меч. — А ты состоишь в гомосексуальном подполье, Ким? — спросил Гарри. Ты становишься мягче, подумал он, пересекая дорогу. На долю секунды память откинула его назад. Внезапно, он больше был не здесь. Внезапно, ему было на двадцать пять лет младше, и он с парнем, которого то ли любит, а то ли ненавидит, оглядывался по сторонам, прежде чем перейти дорогу в сторону спектакля Корпус Дей. Пьеса была одной из диверсионных, в ней изображалась история любви между Долорес Дей и Ирен Мореплавательницей. Ким ожидал большего непринятия от Джемрока, но только двое мужчин среднего возраста держали в руках злобные плакаты. По правде говоря, Ким был, вроде как, разочарован тем, что их так мало, он ощущал горячее напряжение в позвоночнике и жаждал драки. Он выше всего этого. Ему нет никакого дела. (Ему всегда есть.) Он ответил Гарри правдой, но не всей: умолчал, что в первый раз, когда он трахнул парня, ему было восемнадцать, но что это ощущалось, как ничто. В тот момент ничем это не было, но где-то около десяти лет спустя, в возрасте двадцати пяти, будучи офицером по делам несовершеннолетних под прикрытием, Ким обнаружил себя в мужской спальне со связанными руками и ногами, с лицом, наполовину уткнутым в подушку ровно настолько, чтобы не задохнуться. Мужчина был ненамеренно неуклюжим, и Ким мог бы во сне завязать лучшие узлы, но нечто разгоралось огнем у него в спине, когда его трогали. Вот он — прямо на блюдечке, готовый довериться, готовый быть взятым. «Соси мой член», — шептал завороженно мужчина с широко распахнутыми глазами, и Ким проглотил все до последней капли, без единого возражения. Вспоминая далекое прошлое, Ким ворочается в кровати. Он раздумывает над тем, чтобы подцепить кого-то в баре или ночном клубе, привести к себе домой лишь затем, чтобы снять напряжение, но от мысли о том, чтобы лечь с кем-то в постель, простреливает болью в животе. Наконец, в голове становится тихо. На самом деле, время от времени его беспокоит мысль о том, что он не способен на настоящую любовь. Он уже любил когда-то, в конце концов он только человек. Любил родителей, любил друзей, любовников, машины, прикосновение солнечного света к обнаженной коже. Когда-то, много лет назад, у него был кот, и его он тоже любил. Но Ким никогда не влюблялся так, чтобы в очень скором времени не остыть к человеку. Возможно, это защитный механизм. Возможно, он просто не создан для этого. Он стал осторожнее, покрывая наиболее уязвимые чувства собой, как перламутровый слой покрывает песчинку. Возможно, однажды, из него родится жемчужина.