Вернутся к фанфику

Глава 11. Маленькая копия.

9 октября 2026, 08:47
Дни потянулись один за другим, сливаясь в череду новых обязанностей, новых лиц и новых впечатлений. Быть личным слугой фараона оказалось совсем не похоже на работу разносчика воды. Здесь не нужно было таскать кувшины, драить полы или месить тесто на кухне. Вместо этого Танджиро должен был присутствовать: стоять у дверей во время приёмов, сопровождать Кёджуро в переходах из одного крыла в другое, подавать ему утреннюю воду для омовения и вечернее вино. Он должен был знать, когда фараону нужен новый свиток, а когда — минута тишины. Он должен был понимать без слов, предугадывать без приказов. Поначалу это давалось с трудом. В первый же день он перепутал порядок утренних процедур: подал чашу для омовения раньше, чем Ренгоку снял схенти, и едва не окатил фараона холодной водой. Мужчина поймал его запястье — крепко, но не грубо, и тихо сказал: — Не спеши. Сначала я снимаю одежду, а только потом ты подаёшь воду. Запомнил? Танджиро, сгорая от стыда, кивнул. На второй день он принёс не тот папирус, который просил Кёджуро. Фараон, взяв свиток, развернул его, нахмурился и вернул обратно. — Это донесение из Фив, а мне нужен договор с Хеттами. Он в третьем ящике, под изображением Маат. — Простите, мой фараон. — Не извиняйся. Просто запоминай. Ошибка - это не вина, если она не повторяется дважды. На третий день юноша впервые сопровождал Ренгоку на утреннюю прогулку по саду. Фараон шёл быстро, заложив руки за спину, и молчал. Камадо семенил следом, стараясь держаться на правильном расстоянии — достаточно близко, чтобы откликнуться, достаточно далеко, чтобы не нарушать границы. В какой-то момент Кёджуро резко остановился, и Танджиро едва не врезался ему в спину. — Ты слишком напряжён, — заметил фараон, не оборачиваясь. — Дыши ровнее. Слуга, который боится, делает больше ошибок, чем тот, который спокоен. — Я не боюсь вас, — вырвалось у Танджиро прежде, чем он успел подумать. Мужчина обернулся. В его красных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Тогда что тебя тревожит? — Я не хочу ошибиться, не хочу подвести вас. — Похвально, но излишнее усердие тоже вредит. — Он помолчал, разглядывая лицо юноши, и добавил уже мягче: — У тебя будет время научиться. Если, конечно, ты не сбежишь раньше. — Я не сбегу, мой фараон. — Посмотрим. И он пошёл дальше, а Танджиро остался стоять, глядя ему вслед и размышляя о том, что в этом человеке странным образом сочетались царская властность и какая-то почти человеческая снисходительность. Словно Кёджуро Ренгоку, фараон Верхнего и Нижнего Египта, всё ещё не привык к тому, что люди падают перед ним ниц. Постепенно Камадо начал привыкать. Он выучил распорядок дня: подъём до рассвета, утренний ритуал в саду, омовение, завтрак, приёмы, работа с папирусами, обед, военная подготовка, вечерние совещания, ужин, поздняя работа при свете масляных ламп. Он узнал, что Кёджуро предпочитает вино, разбавленное водой в пропорции три к одному, что он не ест мясо и другую тяжелую пищу по утрам, что ему нужно напоминать о приёме настоя лечебных трав после полудня, потому что он сам о себе в это время забывает. Он узнал, что Ренгоку не любит долгих заседаний. Когда жрецы затягивали чтение бесконечных молитв, он сидел с каменным лицом, и только пальцы, выбивавшие на подлокотнике едва заметный ритм, выдавали его нетерпение. Зато когда приходили военачальники с картами, он в миг оживал. Глаза загорались, голос становился громче, он начинал задавать быстрые и точные вопросы, выдававшие его острый ум. Танджиро видел это и запоминал. Не только как слуга, но и как историк. Каждая деталь, каждая привычка, каждый жест — всё это было бесценно. Юноша понимал это и старался запечатлить в памяти каждую секунду. Но самым трудным были не обязанности. Самым трудным были разговоры. Кёджуро имел обыкновение задавать вопросы. Немного, но всегда неожиданные, всегда в те моменты, когда Танджиро меньше всего их ждал. — Откуда ты родом? — спросил он однажды, пока Танджиро помогал ему закрепить парадный ускх перед приёмом. — Издалека, — уклончиво ответил юноша, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Из какой земли? — Трудно объяснить. Кёджуро усмехнулся — не зло, но с оттенком иронии. — Ты всегда отвечаешь так, будто скрываешь что-то. Я понимаю, у всех есть тайны, но рано или поздно правда выходит наружу, как вода из переполненного кувшина. — Возможно, — осторожно согласился Камадо, поправляя застёжку. — Твои родители? — не унимался фараон. — Они живы? Юноша замер. Воспоминания о погибших родителях, о сестре, оставшейся одной, нахлынули слишком резко и ударили прямо по сердцу. Он сглотнул и ответил тише: — Нет. Они умерли, когда я был ребёнком. Мы с сестрой росли одни. Кёджуро замолчал. Танджиро ждал ответа, но его не было. Он поднял глаза и увидел, что фараон смотрит в сторону — на окно, за которым колыхались ветви пальм. Прошло несколько долгих секунд. Потом Ренгоку сказал ровно, будто через силу: — Моя мать тоже ушла рано. И всё. Он не добавил ни слова. Не рассказал, как это было, сколько ему было лет, как он пережил. Просто сказал — и тут же отвернулся к столу, взял первый попавшийся папирус, хотя Танджиро видел, что он даже не смотрит на него. Юноша хотел что-то ответить, но понял, что лучше не надо. Мужчина сказал больше, чем собирался. Он приоткрыл дверь и тут же закрыл её обратно. Это было не приглашение к разговору, а лишь случайность, слабость, которую он сам себе не простил. — Подай мне вон тот свиток, — сказал фараон, и голос его снова стал ровным, деловым. — Тот, что с печатью из Фив. Камадо молча подал вещь. Больше они в тот вечер не разговаривали. В другой раз, уже ночью, когда Танджиро разжигал лампы в кабинете, Кёджуро спросил: — Ты умеешь читать? Вопрос застал врасплох. Юноша замер со светильником в руках, лихорадочно соображая, как ответить. — Немного, — сказал он наконец. — Иероглифы? — Да. Учился... в детстве. — Кто учил? — Один старый писец из земель, где я родился и вырос. — врал Камадо. — Он был добр к нам с сестрой. Кёджуро откинулся на спинку кресла, задумчиво глядя на Танджиро. — Иди сюда, — сказал он, указывая на стол. — Прочитай. Юноша подошёл и склонился над развёрнутым папирусом. Это было донесение из Нубии — о передвижении племён, о торговых пошлинах, о каких-то разногласиях между наместниками. Текст был написан скорописью, но Танджиро, годами изучавший иератику, разобрал его без особого труда. — «Наместник Абу-Симбела сообщает, что караван с золотом задержан из-за разлива вади...» — начал он и запнулся, осознав, что только что сделал. Ренгоку молчал. Его лицо было непроницаемым, но в красных глазах плясали огоньки. — Ты читаешь бегло, — произнёс он наконец. — Даже быстрее, чем некоторые мои писцы. И с правильными интонациями, что редкость для чужеземца. — Он наклонился вперёд, пристально вглядываясь в лицо юноши. — Кто ты, Танджиро Камадо? В комнате повисла звенящая тишина. Юноша чувствовал, как сердце колотится о рёбра и как ладони становятся влажными. Он не мог сказать правду о своем времени. Но и промолчать тоже не мог. Нельзя было допустить, чтобы его приняли за шпиона. — Я человек, который не желает вам зла, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Больше мне нечего сказать. Кёджуро долго смотрел на него. Потом отвёл взгляд и кивнул — скорее сам себе, чем собеседнику. — Хорошо. Не буду настаивать. Но знай, я не из тех, кто любит недосказанность. Когда-нибудь тайное станет явным и ты всё расскажешь мне. — Не смею с вами спорить, мой фараон, — кивнул Камадо. Больше в тот вечер они не разговаривали. На другой день службы Кёджуро вызвал его утром и сказал: — Сегодня у меня приём послов из Пунта, переговоры затянутся до вечера. Ты мне не понадобишься, но есть другое дело. — Мужчина сделал паузу, глядя куда-то в сторону, словно обдумывая что-то. — Мой младший брат, Сёнджуро. Ему десять лет. Его обычные слуги заняты подготовкой к храмовому празднику, а оставлять его одного нельзя. Присмотри за ним. — Я? — удивился Танджиро. — Но я же... — Ты ладишь с кошками, — перебил Кёджуро с лёгкой улыбкой. — С детьми должно быть проще. К тому же Сёнджуро знает о тебе. Он до сих пор благодарен за спасение Чачамару. — Чачамару? — переспросил юноша, но тут же вспомнил. — Ах да, кошка. — Она его любимица. Так что повод для знакомства у вас уже есть. — Фараон отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен. — Ступай. Найди его в восточном саду, у пруда. Он там почти каждый день. Танджиро поклонился и вышел. Восточный сад отличался от того, где гулял по утрам Ренгоку. Тот был торжественным, с ровными аллеями и подстриженными кустами, а этот — более диким, поросшим густой зеленью. Пальмы здесь росли свободно, их листья отбрасывали густую тень, а между ними вились узкие тропинки, выложенные светлым камнем. В центре сада блестел небольшой пруд — не строгий бассейн, а естественное озерцо с пологими берегами, заросшими папирусом. Вода в нём была тёмной, но чистой, и в её глубине мелькали серебристые рыбьи спинки. На берегу, прямо на камне, сидел мальчик. Танджиро узнал его сразу. Точная копия Кёджуро в миниатюре: те же пламенные волосы, только короче и мягче, обрамляющие по-детски округлое лицо; те же красные глаза, только более широко распахнутые; те же широкие, выразительные брови. Но если фараон казался воплощением спокойной силы, то Сёнджуро был её ещё не огранённой, искрящейся версией — порывистой и эмоциональной. Мальчик сидел, поджав ноги, и смотрел на рыбок в воде, бросая им крошки хлебной лепёшки. Рыбки подплывали к поверхности, жадно хватая угощение, и расходились кругами, заставляя воду сверкать. Камадо подошёл не слишком близко, чтобы не спугнуть, и тихо кашлянул. Сёнджуро обернулся. Улыбка, готовая расцвести на его лице, застыла на полпути. Он настороженно посмотрел на Танджиро, как смотрят дети, которых взрослые учили не доверять незнакомцам. — Ты кто? — спросил он, не вставая. — Меня зовут Танджиро Камадо. Ваш брат попросил меня составить вам компанию, пока он занят. — Брат? — Мальчик прищурился. — Он никогда никого не присылает. У меня есть свои слуги. — Их сегодня отправили готовить храмовый праздник, — ответил Камадо. — А я... я тот самый слуга, который снял с крыши вашу кошку. Возможно вы меня помните? Мальчик замер. Потом его лицо медленно изменилось — недоверие сменилось изумлением, изумление — радостью, но сдержанной, ещё не до конца выпущенной наружу. — Ты? — переспросил он. — Ты спас Чачамару? — Спас - громко сказано. Я её снял, а она меня исцарапала. Мальчик прыснул и напряжение разом спало — не до конца, но достаточно, чтобы он поднялся на ноги и подошёл ближе. — Она всех царапает, — сказал он с гордостью. — Она вообще никого не боится. Даже брата! Однажды она забралась к нему на стол и села прямо на важный свиток, и он не прогнал её! Просто сидел и ждал, пока она уйдёт! — Похоже на неё, — улыбнулся Танджиро. Сёнджуро всё ещё смотрел на него с лёгкой проверкой, как будто решал, стоит ли доверять этому человеку, о котором ему известно лишь со слов брата. Потом он кивнул, будто принял решение, и махнул рукой в сторону пруда: — Пойдём. Я покажу тебе Апоп. Это самая большая рыба, она живёт под камнями и выплывает только тогда, когда все остальные уже поели. Она очень хитрая! Они подошли к пруду. Мальчик сунул юноше в ладонь кусок лепёшки и принялся показывать, как правильно бросать, чтобы крошки падали не плашмя, а с лёгким всплеском. — Вот так, видишь? Если бросить далеко, то они не успевают. А если близко к берегу, то приплывают все сразу. Апоп ждёт, пока они первыми попробуют. Если никто не всплывёт пузом кверху, тогда и она выходит. Вот, смотри! Он бросил крошку. Стайка мелких рыбок метнулась к ней, а спустя мгновение из-под камня показалась большая тёмная тень — ленивая и осторожная. Апоп. — Видел? — Сенджуро аж подпрыгнул. — Правда, умная? — Очень, — согласился Танджиро. — Настоящий стратег. — Брат говорит, что даже у рыб есть чему поучиться. Терпению, например. — Мальчик бросил ещё крошку и добавил, помолчав: — Брат вообще много чего говорит. Иногда я не понимаю половины, но все равно слушаю. У него голос такой... сразу хочется слушать. — Это правда, — тихо согласился юноша. Они простояли у пруда ещё какое-то время. Сёнджуро рассказывал про рыбок — как он их различает, как придумывает им имена, как однажды пытался поймать Апоп руками и упал в воду. Камадо слушал, смеялся в нужных местах, задавал вопросы. Постепенно мальчик разговорился, перестал проверять каждое слово и начал болтать свободнее. Потом он вдруг замолчал. Посмотрел на воду. Потом на Танджиро, долгим, внимательным взглядом, каким смотрят дети, когда решают, можно ли доверить взрослому что-то важное. — Я хотел тебя поблагодарить, — сказал он тихо. — За Чачамару. Она для меня не просто кошка. — Я понял. — Я её нашёл на рынке, — продолжил мальчик, теребя край рубашки. — Совсем котёнком. В корзине с рыбой. Она была мокрая и дрожала. Я её пронёс во дворец под туникой, чтобы никто не увидел. Думал, брат будет ругаться. — И что было? — Он сначала не заметил. А потом она вылезла ночью и опрокинула чернильницу прямо на его папирус. Я думал, он рассердится. — Сёнджуро искренне улыбнулся, — А он посмотрел на неё, на меня и сказал: «Если ты готов отвечать за неё — пусть остаётся. Но учти: кошки не любят, когда их запирают». И почти не ругался. Юноша молчал, осмысливая услышанное. Его искренне удивляло различие между тем, что он читал в хрониках и тем, что видит сейчас. Кёджуро Ренгоку, известнейший своей жесткостью в правлении фараон, позволил младшему брату оставить грязного котёнка с рынка. Просто потому, что тот был ему дорог. Это тронуло Танджиро. — А почему она ушла в лазарет? — спросил он. — Она своевольная, — вздохнул мальчик. — Выросла и стала ходить, куда хочет. Лазарет ей приглянулся из-за того, что там самая солнечная сторона. Она целыми днями лежит на тёплых камнях, и её там балуют. Лекарь Тамаё и её помощник Юширо её не прогоняют. Говорят, она помогает больным - они на неё смотрят, гладят и улыбаются. А она, хитрая, рада. — А на крышу зачем залезла? — Погреться, наверное. Она всегда ищет, где выше и теплее. Иногда забирается на старую пальму у лазарета, а с неё уже на крышу. Спуститься боится и никак слезть не может. Вот и мяукает, пока кто-нибудь не снимет. — Он посмотрел на Танджиро с благодарностью. — Хорошо, что ты оказался рядом. — Я рад, что смог помочь. Они отошли от пруда и сели в тени большой пальмы. Сёнджуро сорвал травинку и принялся её крутить в пальцах. — Ты ведь видишь брата каждый день, да? — спросил он. — Да. — И он... какой? Ну, вблизи. Когда никто не видит. Камадо задумался. Вопрос был простым, но в нём звучало столько скрытой тревоги, что он не решился ответить формально. — Он спокоен, — сказал юноша наконец. — Очень спокоен. И много работает. Иногда кажется, что он вообще не отдыхает. — Это точно, — кивнул мальчик. — Он всегда работал. Даже когда был маленьким, всё учил, учил, учил. Отец говорил, что фараон должен знать всё. И брат старался. Но он... — Сёнджуро запнулся. Помолчал. Потом посмотрел на Танджиро прямо, испытующе, будто проверяя, можно ли сказать то, что он собирался. — Ты не из дворца, да? Ты чужой здесь. Ты ведь не будешь смеяться? — Не буду, — серьёзно ответил Танджиро. — Тогда... — Мальчик сглотнул. — Иногда он грустит. Это не видно, если не знать. Он улыбается, но улыбка у него тогда... неправильная. Не настоящая какая-то. Он так улыбается, когда тяжело, но он не хочет, чтобы другие заметили. Особенно я. Мы редко видимся и он думает, что я не вижу и не знаю. Но я узнаю через слуг или Тенгена. — Почему он грустит? Сёнджуро долго молчал. Травинка в его пальцах сломалась. Он посмотрел на неё, отбросил и потом ответил. — Из-за мамы. Она умерла, когда я был совсем маленьким. Брат тогда уже был взрослым, но ему всё равно было больно. Он не показывал. Он никогда не показывает. Но я знаю. Он ходит в сад, где она любила сидеть, и смотрит на цветы. А потом возвращается, будто ничего не произошло. Он поднял глаза, и в них блестела такая взрослая, недетская печаль, что Танджиро на мгновение забыл, что перед ним всего лишь десятилетний ребёнок. — А теперь? — спросил он. — Теперь он фараон и на нём большая ответственность. Он говорит, что должен быть как солнце - всем светить, всех согревать. Но солнце ведь тоже заходит, правда? Ему тоже нужно отдыхать. — Сёнджуро снова опустил голову. — Я иногда думаю, что ему нужен кто-то, кто будет рядом. Не слуга, не воин, не советник. Просто кто-то, кому он сможет сказать правду. Танджиро молчал. Он не знал, что ответить. Слова мальчика задели какую-то глубокую, тайную струну в его душе, о существовании которой он и не подозревал. — Ты не боишься его, да? — вдруг спросил мальчик. — Нет, — честно ответил Камадо. — Не боюсь. Фараон очень добр ко мне и к окружающим, у меня нет причин его боятся. — Вот и хорошо. — Сёнджуро улыбнулся, и на этот раз улыбка была светлой. — Ты хороший. И я рад, что ты спас Чачамару. И что помогаешь брату. Танджиро не нашёлся что ответить. Он смотрел на мальчика, на его пламенные волосы, на его открытое лицо, и чувствовал, как внутри что-то сдвигается, перестраивается, занимает новое место. Словно пазл, который он складывал всё это время, наконец начал обретать очертания. Они провели в саду ещё около часа. Сёнджуро показывал ему свои любимые уголки, рассказывал о птицах, о цветах, о том, какие сны ему снятся. Юноша слушал, кивал, задавал вопросы, и постепенно напряжение последних дней отпускало, сменяясь тихим, почти забытым чувством — умиротворением. Когда солнце начало клониться к закату, за ними пришёл стражник — передал, что Сёнджуро пора возвращаться в свои покои. Мальчик неохотно поднялся, но прежде чем уйти, обернулся: — Приходи ещё, ладно? Мне нравится с тобой разговаривать. — Приду как только вы захотите, — пообещал Танджиро. Сенджуро улыбнулся и убежал по тропинке, а Камадо остался стоять, глядя ему вслед. Вечером, как обычно, Танджиро принёс Кёджуро ужин, который состоял из лёгких закусок, хлеба и разбавленного вина. Фараон сидел за своим столом, заваленным папирусами, и, казалось, совсем не замечал еды. Когда Танджиро поставил поднос, он поднял голову и спросил: — Как прошёл день с Сёнджуро? — Хорошо, мой фараон. Мы гуляли в саду, кормили рыбок, разговаривали. — Рыбок? — Ренгоку чуть улыбнулся, и эта улыбка вышла тёплой, почти отеческой. — Он обожает этот пруд. Может сидеть там часами, придумывать рыбам имена. — Апоп, — подсказал Танджиро. — Апоп, — повторил фараон, и в его глазах промелькнуло изумление. — Он рассказал тебе? — Да. И про Чачамару. Кёджуро откинулся на спинку кресла, глядя на юношу с каким-то новым выражением — не то удивлённым, не то задумчивым. — Сёнджуро не со всеми так открыт, — сказал он наконец. — Обычно он стесняется чужих. А с тобой, видимо, почувствовал себя свободно. — Он хороший мальчик, — ответил Танджиро. — Искренний. — Да. — Ренгоку вздохнул, и на секунду его лицо утратило обычную царскую сдержанность, став просто усталым лицом старшего брата. — Слишком искренний для дворца. Иногда я опасаюсь, что этот мир его сломает. — Не сломает, — сказал Танджиро. — У него есть вы. А вы не дадите его в обиду. Фараон посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. Потом коротко кивнул, словно благодаря и снова отвернулся к папирусам, но прежде чем склониться над ними, добавил, не глядя: — Ты хорошо на него влияешь. Заглядывай к нему иногда. Ему это пойдёт на пользу. Да и тебе, думаю, тоже. — Благодарю, мой фараон. Кёджуро кивнул, и разговор был окончен. Он вернулся к работе, а Камадо вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Ночью, лёжа на своей циновке в комнате для слуг, он смотрел в тёмный потолок и думал. Теперь он знал то, чего не знал ни один историк. Знал, что Кёджуро Ренгоку вставал до рассвета, чтобы встретить солнце, и боялся, что это солнце погаснет для него самого. Знал, что он позволял младшему брату держать кошку, притащенную с рынка, и почти не ругался за испорченные документы. Знал, что он грустил о матери и умел плакать так, чтобы никто не видел. Казалось, что всё это неважные мелочи для глобальной истории, но очень важные для одного человека, личность и судьба которого считались одними из самых загадочных и трагичных в истории всего Египта. Но также Камадо знал ещё кое-что не менее важное. Сегодня, когда Кёджуро сказал «Моя мать тоже ушла рано», он на секунду приоткрыл дверь в себя. И Танджиро понял: фараон не привык говорить о таких вещах. Не потому, что не хотел, а потому, что было не с кем. Сёнджуро был ребёнком и нагружать его Ренгоку не мог. Тенген... насчет него юноша и вовсе ничего не знал, кроме того, что тот являлся советником. От чего же Кёджуро, сам того не желая, потянулся к нему? Об этом Танджиро предпочёл не думать. Он закрыл глаза и позволил усталости наконец унести его в сон.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!