Вернутся к фанфику
Часть 13. Охота.
11 октября 2026, 17:32Утро выдалось на удивление прохладным.
Танджиро проснулся раньше обычного — ещё до того, как серый свет начал пробиваться сквозь узкое окно служебной комнаты. Он лежал на циновке, глядя в потолок, и слушал, как в углу посапывает Зеницу и как тяжело ворочается во сне Иноске. Мысли текли медленно, лениво, как вода в разлившемся Ниле.
Он думал о сне. О том самом сне, в котором слышал голос Незуко. Прошло уже несколько дней, но слова всё ещё четко звучали в голове. «Ты — Хепри». «Он подарит тебе серьги». «Ты должен победить тьму».
Танджиро не знал, что с этим делать. Он не понимал, как можно быть Хепри, если Хепри — это женщина и к тому же будущая возлюбленная фараона. Вдобавок с момента коронации прошло уже очень много времени, а Хепри так и не появилась во дворце, что вызывало у Камадо сомнения насчет её существования в целом — не являлась ли Хепри лишь легендой? Но голос сестры был настоящим. Он не мог ошибиться. А значит... значит, ему нужно было оставаться рядом с Кёджуро и ждать чего-то.
Он встал, умылся, оделся и, как обычно, направился в покои фараона. Двери уже были открыты. Кёджуро не запирал их, зная, что слуга придёт с первыми лучами. Танджиро вошёл, держа в руках чашу с водой, и остановился на пороге.
Ренгоку стоял у окна. Но сегодня он был одет иначе. Не в парадные одежды и не в простой домашний лён, который носил в покоях. На нём был плотный, тёмно-песочный схенти, перехваченный широким кожаным поясом, лёгкая туника без рукавов, оставляющая плечи открытыми, и мягкие кожаные сандалии с ремешками, охватывающими щиколотки. Волосы были перехвачены на затылке кожаным ремешком так, чтобы не падали на лицо. На запястье виднелся браслет из плетёной кожи, простой и удобный, а не золотой, как обычно. И всё же, несмотря на простоту, в этом облике чувствовалась порода. Ткань была тонкой, хорошо выделанной, сандалии — искусной работы, каждая деталь говорила о том, кто он такой, даже без короны и украшений.
Мужчина обернулся, услышав шаги, и посмотрел на Танджиро. В красных глазах мелькнула тень предвкушения — такая, какой юноша ещё не видел.
— Сегодня я еду на охоту, — сказал фараон.
Камадо улыбнулся и кивнул:
— Это замечательно, мой фараон, — сказал он, подавая чашу с водой для омовения. — Надеюсь, вы хорошо отдохнёте. Охота - прекрасный способ очистить мысли.
Юноша сказал это искренне. Ему правда хотелось, чтобы этот вечно занятый и вечно загруженный папирусами и приёмами человек позволил себе хоть ненадолго стать просто отдыхающим охотником. Просто человеком с луком в руках, который хорошо проводит время. Танджиро уже начал прикидывать, чем займётся в его отсутствие: возможно, поможет Зеницу с чисткой светильников или навестит Сёнджуро в саду.
Кёджуро взял чашу, но не сразу поднёс её к губам. Он посмотрел на Танджиро долгим, внимательным взглядом, в котором читалось что-то похожее на недоумение или разочарование. Ренгоку ещё какое-то время продолжал смотреть на него, а потом медленно, глубоко выдохнул — так, будто держал в груди что-то и наконец отпустил.
— Ты не понял, — сказал он.
Танджиро моргнул:
— Простите?
— Я уезжаю на охоту, — повторил фараон, и в его голосе прозвучала едва уловимая усмешка. — И ты едешь со мной. Мои личные слуги всегда сопровождают меня в таких поездках.
Камадо замер.
Он смотрел на Ренгоку, пытаясь понять, шутит тот или говорит серьёзно. Но в красных глазах не было и тени насмешки. Только спокойное, ровное ожидание.
— Я? — переспросил Камадо, и голос вышел неожиданно растерянным. — Мой фараон, я... я ведь не воин. Я не умею охотиться, я не умею обращаться с оружием, я даже на лошади никогда не сидел. Я буду только мешать. Я могу остаться здесь, во дворце, и...
— Ты поедешь, — перебил Кёджуро. Не резко, просто так, что стало ясно: это не приглашение, а решение. — Собирайся. Нам выезжать через час.
И он отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен.
Юноша постоял ещё секунду, а потом поклонился и вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза.
Он не понимал, зачем фараону это нужно. Не понимал, почему из всех слуг, из всех людей во дворце, Кёджуро понадобилась именно его компания. Это было нелогично, ведь Камадо, как он сам про себя думал, был человеком с темным прошлым и странным настоящим, пока не заслужившим должного доверия. И всё же где-то глубоко внутри, под слоем страха и недоумения, шевельнулось что-то другое.
Любопытство.
Он никогда не видел охоту фараонов. Не видел, как они ездят на лошадях, как стреляют из лука, как ведут себя наедине с природой, вдали от дворцовых стен. Юноша столько читал об этом в книгах и хрониках, а теперь ему предоставлялась возможность увидеть всё своими глазами.
Он хотел отказаться. Но любопытство взяло верх.
***
Дорога до охотничьих угодий заняла несколько часов. Их небольшой караван выехал из Мемфиса на рассвете, когда город ещё спал, а улицы были пусты. Танджиро, которому выдали простую, но добротную одежду — схенти и лёгкую тунику песочного цвета, — ехал в самом конце, среди других слуг, на спокойной смирной лошадке. Он никогда раньше не ездил верхом, и первые полчаса судорожно сжимал поводья, боясь свалиться, но постепенно привык к ритму движения и позволил себе расслабиться. Дорога шла вдоль Нила, а потом свернула в сторону от реки, в степи. Пейзаж менялся медленно: сначала были зелёные поля и пальмовые рощи, потом кустарники, жёсткая трава, редкие акации, затем желтизна песка, в который вплетались пятна зелени. Воздух становился суше, свет — ярче, а небо — выше. Танджиро ехал и смотрел по сторонам, не в силах оторвать взгляд. Это была не та пустыня, которую он видел, когда очнулся после перехода, — не беспощадная и пустая, а живая, дышащая, полная звуков и красок. Где-то кричали птицы, шелестел камыш, шуршали под копытами травы. Вдалеке виднелись стада антилоп, а однажды на горизонте промелькнули силуэты каких-то крупных животных, то ли диких ослов, то ли онагров. Он почти не спал прошлой ночью, и дорога убаюкивала. Голова клонилась к груди, веки тяжелели, и в какой-то момент юноша перестал бороться. Он закрыл глаза всего на минуту, но когда открыл их снова, солнце стояло уже высоко, а караван остановился. Лагерь был разбит на широкой равнине, у подножия невысоких, поросших кустарником холмов. Вдалеке блестела узкая полоса воды — рукав Нила или большой канал. Шатры, уже развёрнутые, стояли двумя рядами, и вокруг них кипела работа: слуги носили воду, разжигали костры, раскладывали припасы. Камадо неловко спрыгнул с лошади, едва не запутавшись в собственных ногах, и огляделся. Он ожидал, что ему укажут, где помогать, и мысленно готовился к привычной работе: таскать, носить, чистить. — Камадо! Он обернулся. Один из стражников махнул ему рукой. — К фараону. Живо. Танджиро поспешил к большому шатру, стоявшему в центре лагеря. Он был не самым огромным, но заметно отличался от остальных: плотная ткань, расшитая по краям золотой нитью, высокий вход, прикрытый пологом. У входа стояли два стражника, но они не остановили юношу, а только проследили взглядом, как он откидывает полог и входит внутрь. В шатре было сумрачно и прохладно. Кёджуро стоял спиной ко входу, натягивая через голову лёгкую кожаную перевязь для колчана. Услышав шаги, он обернулся, и Танджиро на мгновение замер. — Ты будешь подавать мне стрелы, — сказал он, не тратя времени на предисловия. — Держаться рядом, следить, чтобы колчан был полон, и не путаться под ногами. Справишься? — Да, мой фараон, — ответил юноша, хотя понятия не имел, справится ли. Ренгоку внимательно посмотрел на него, будто проверяя что-то, и коротко кивнул. — Хорошо. Пока иди, помоги разгрузить припасы. Когда всё будет готово, за тобой придут. Танджиро вышел и с облегчением выдохнул. Работа — это то, что он умел. Работа не требовала понимания этого странного мира, не требовала разбираться в собственных чувствах и не задавала вопросов. Он нашёл, где нужна помощь, и принялся за дело: помогал выгружать корзины с едой, расставлять котлы, натягивать навесы. Работал быстро, стараясь не думать о том, что ждёт впереди. Но мысли всё равно возвращались к фараону, к тому, как он выглядел в шатре, как перехватывал волосы, как смотрел на Танджиро своим спокойным, внимательным взглядом. Он так глубоко ушёл в себя, что не сразу заметил, что рядом кто-то есть. — Смотрите-ка. Ты тоже здесь. Голос был низким, с хрипотцой, и в нём звучало то самое раздражение, которое Танджиро запомнил ещё с того дня, когда разбил кувшин. Он поднял голову и увидел перед собой Санеми Шинадзугаву. Генерал стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него сверху вниз с привычным недовольством. Рядом с ним, чуть в стороне, стоял невозмутимый Тенген Узуй, с неизменной улыбкой, играющей в уголках губ. — Мой господин, — Юноша склонил голову, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сопровождаю фараона. — Сопровождаешь, — фыркнул Санеми. — Надо же. Тощий мальчишка со шрамом - и в царской свите. Дожили. Он сказал это негромко, но с такой явной неприязнью, что Танджиро невольно сжался. Он не знал, что ответить, не знал, стоит ли оправдываться, и уже открыл рот, чтобы сказать что-то — что угодно, лишь бы заполнить повисшую тишину, — но его опередил Тенген. — Оставь его, Шинадзугава, — сказал он лениво, но в голосе прозвучала твердость, скрытая под вежливостью. — У нас есть дела поважнее, чем воспитывать чужих слуг. Санеми сжал челюсть. На мгновение показалось, что он собирается возразить. Его ноздри раздулись, брови сошлись на переносице, но потом он лишь закатил глаза и коротко выдохнул. — Ты прав, — буркнул он. — Идём. Мужчины ушли, не оглядываясь, и Танджиро остался стоять, глядя им вслед. Он не понимал, что только что произошло. Тенген заступился за него? Зачем? Что ему было нужно? Камадо не знал ответа, но отметил про себя, что Узуй, каким бы ленивым и безразличным он ни казался, замечает больше, чем показывает. Подготовка закончилась к середине дня. Танджиро закончил помогать у шатров и вернулся к центральному лагерю, где уже собирались всадники. Именно там он впервые увидел коня фараона. Это был не просто конь. Это было настоящее чудо — высокий, статный, с тёмно-гнедым блестящим крупом, длинными сильными ногами и густой чёрной гривой, струящейся по шее. Он стоял спокойно, но в каждом его движении, в том, как он переступал с ноги на ногу, как вскидывал голову, как поводил ушами, чувствовалась порода, сила и ум. Он был одним из лучших скакунов страны, и это было видно сразу. Но поразило Танджиро не это. Кёджуро стоял рядом с конём и сам седлал его. Это делали не слуги, не конюхи, а он сам. Длинные пальцы привычно затягивали ремни, проверяли уздечку, поправляли подпругу. Он не торопился, делал всё тщательно и с явным знанием дела. Потом достал из мешка горсть зерна и протянул коню на раскрытой ладони. Жеребец мягко взял угощение губами и потянулся мордой к плечу хозяина, будто благодаря. Ренгоку улыбнулся. Не той сдержанной улыбкой, которую Танджиро привык видеть при дворе, а тёплой, настоящей. Он погладил коня по морде, что-то тихо сказал ему — юноша не расслышал слов, — и провёл ладонью по шее, задерживаясь на изгибе. Юноша смотрел и чувствовал, как внутри что-то снова дрогнуло. То же самое чувство, что он испытал в тот день, когда увидел, как Ренгоку помогал Сёнджуро с кошкой, или как он говорил о своей матери. Что-то тихое и тёплое, что не поддавалось логике и не имело названия. Этот человек умел быть величественным и недосягаемым фараоном. Но он же умел быть добрым к животным, терпеливым к детям, внимательным к чужим чувствам. Танджиро опустил взгляд и поспешил отогнать эти мысли. Вскоре все были готовы. Слуги и стража расселись по лошадям, и небольшой отряд двинулся в путь, к месту, где проходила охота. Впереди ехали трое. Санеми — с одной стороны, Тенген — с другой, а между ними, чуть впереди, — Кёджуро. Юноша смотрел на их спины и не мог отделаться от ощущения, что видит перед собой не просто всадников, а людей, которые знают друг друга очень давно. Они говорили негромко, но оживлённо, и время от времени над равниной разносился смех Ренгоку. Низкий, раскатистый, с лёгкой хрипотцой. Танджиро ловил себя на том, что прислушивается, но не к словам, а к этому смеху. Он отвернулся и стал смотреть по сторонам. Природа вокруг была удивительной. Степи сменялись каменистыми осыпями, потом снова шли заросли кустарника, за которыми блестела вода. Ветер шевелил траву, и по степи бежали волны, как по зелёному морю. Где-то вдалеке кричали птицы, и в этом крике было столько жизни, что Камадо невольно улыбался. Он не заметил, как Кёджуро обернулся. Всего на мгновение, будто случайно. Красные глаза скользнули по лицу юноши и вернулись к дороге. И так повторилось несколько раз: фараон не смотрел прямо, не задерживал взгляда, но Танджиро, если бы был внимательнее, заметил бы, что его силуэт то и дело оказывается в поле зрения этого человека. А в это время между тремя всадниками шёл свой разговор. — Мой господин, — подал голос Санеми, и в его тоне слышалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Зачем вы таскаетесь с этим мальчишкой? Он тощ как ветка от дерева, на охоте таким не место. Он не воин и не охотник. Толку от него - как от козла молока. Кёджуро не ответил сразу. Он обернулся, но на этот раз не украдкой, а открыто. И увидел то, чего, возможно, не увидели ни Санеми, ни Тенген. На руке Танджиро, на самом кончике пальца, сидела бабочка. Маленькая, с жёлтыми крыльями, испещрёнными чёрными точками. Юноша сначала не заметил её, а потом опустил глаза и замер. Он смотрел на неё с таким искренним, чистым восхищением, что было видно: он забыл обо всём. Забыл о дороге, об охоте, о том, кто он и где он. Просто смотрел на бабочку, боясь дышать, чтобы не спугнуть. В лучах послеполуденного солнца, в мягкой золотистой дымке, его волосы отливали медью, кожа казалась теплее, а глаза светились тем же детским восторгом, который мужчина уже однажды видел — в тот день, когда Танджиро говорил о спасённой кошке. Кёджуро смотрел на него, возможно, дольше, чем следовало. Потом медленно отвернулся, и на его губах появилась теплая и широкая улыбка. — Я взял его не для охраны, — сказал он наконец, и голос прозвучал мягко. — Для защиты у меня есть ты, Санеми, и вся остальная стража. А он... Он не договорил. Только улыбнулся шире и тронул коня. Шинадзугава хмыкнул и ничего не ответил. Тенген же, который всё это время молчал, прищурился и посмотрел на друга с плохо скрываемым любопытством. Но ничего не сказал и перевёл взгляд с фараона на фигуру юноши сзади. В его рубиновых глазах мелькнуло насмешливое, но не злое понимание. Он тоже ничего не сказал. Только поправил инкрустированную драгоценными камнями повязку на лбу и улыбнулся своим мыслям.***
Место, где начиналась охота, было выбрано умело. Широкая долина, окаймлённая с одной стороны холмами, поросшими кустарником, а с другой — полосой камыша у воды. Здесь водилась дичь: в кустах прятались зайцы, в небе кружили птицы, а в зарослях у воды можно было встретить кабана или лань. Идеальное место для большой охоты. К их приезду тут уже собрались другие. Танджиро, спешившись и держась позади слуг, с любопытством разглядывал прибывших. Три группы — три правителя и их свиты. Нубийский вождь в накидке из леопардовой шкуры, с ожерельем из клыков и раскрашенным белой краской лицом. Правитель одного из ливийских племён — высокий, с татуировками на щеках, в тёмной, богато расшитой тунике. И ещё одна группа, стоявшая чуть в стороне. Хетты. Камадо узнал их сразу. Не по одежде, хотя их тёмно-синие и бордовые туники резко отличались от египетского белого льна, а по чему-то другому. По их манере держаться, по тому, как они смотрели на всех остальных — оценивающе, с холодком, от которого по спине пробегал мороз. И среди них был он. Хакуджи. Танджиро понял это мгновенно, ещё до того, как кто-то назвал имя. Мужчина стоял в центре хеттской группы, чуть впереди остальных, и уже одно это говорило о его положении. Он был невысок, но крепко сложен, с широкими плечами и и мощными руками. Короткие тёмные волосы были уложены сложно, с вплетёнными кожаными ремешками, а на груди висел массивный серебряный диск с изображением сложного символа, похожего на снежинку. Глаза были голубыми, глубоко посаженными под тонкими бровями. Они смотрели на мир тяжело, с каким-то презрением. Аура, исходившая от этого человека, была давящей. Юноша почувствовал её даже на расстоянии, как ощущают приближение грозы, когда ещё нет ни дождя, ни грома, но воздух уже густеет и появляются тучи. Она давила, заполняла собой все свободное пространство, будто душила. Танджиро с трудом заставил себя не отступить. Он смотрел на Хакуджи слишком долго, слишком пристально, и видимо, это заметили. Хеттский правитель медленно повернул голову в сторону юноши и их взгляды встретились. Камадо почувствовал, как по спине прокатилась волна холода. Глаза Хакуджи, красивые, но невероятно цепкие, смотрели прямо на него, в самую душу, от чего мгновенно стало некомфортно. Танджиро тут же опустил голову и отвёл взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, и кровь стучала в висках. Он не знал почему, но у него было отчётливое ощущение, что его только что изучили, взвесили и отложили в памяти. Как откладывают в памяти то, к чему, возможно, придётся вернуться. Когда он снова осмелился поднять глаза, Хакуджи уже смотрел в другую сторону. Началось приветствие. Кёджуро вышел вперёд и на его лице вновь появилась та самая спокойная, лёгкая улыбка, которую Танджиро уже видел при дворе. Он шёл к Хакуджи как фараон к равному, так, как идут к союзнику. Он не отвёл глаз, не ссутулился, не уступил. Смотрел прямо, улыбался открыто и держал спину ровно, как человек, которому нечего скрывать. Хеттский правитель ответил тем же — холодно, сдержанно, но вежливо. Они обменялись несколькими фразами, и юноша, стоявший вдалеке, всё равно расслышал отдельные слова: «...соседские земли...», «...охота...», «...благодарю за приглашение...». Он смотрел на Ренгоку и снова, в который уже раз, почувствовал восхищение. Оно было тихим, но очень глубоким, и оно не имело отношения к тому, что этот человек являлся фараоном. Оно имело отношение к тому, каким он был внутри: спокойным, сильным, не поддающимся чужому давлению. Кёджуро Ренгоку не боялся Хакуджи, или, если боялся, то не позволял страху себя контролировать. И Танджиро понимал насколько это сложно. Правила охоты объявлял глашатай: — Каждый правитель охотится со своими помощниками и слугами, — провозгласил он. — Побеждает тот, кто наберёт больше очков. За мелкую дичь - зайцев, кроликов, сусликов полагается одно очко. За птицу - рябчиков, фазанов, куропаток - три очка. За лань или кабана - пять. За крупного хищника - льва, леопарда или гиену - десять. Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — Охота начинается по звуку рога и заканчивается по звуку второго. Да победит же сильнейший из правителей! Как только низко и протяжно протрубил рог все всадники сорвались с места. Кёджуро, не теряя времени, отдал короткие, чёткие приказы: — Санеми со своими людьми - на север. Там холмы, дичь крупнее. Тенген, ты со своими на восток, там птица и мелкая живность. Я отправлюсь на запад. — Он обернулся к своему отряду. — На юг не едем, там мало дичи. Танджиро, успевший вскочить на лошадь и теперь державшийся в нескольких шагах от фараона, ждал, что его отправят в лагерь. Он был слугой, не охотником. Он не умел держать лук, не умел стрелять, не умел ничего из того, что требовалось на охоте. Но Кёджуро, уже сидевший верхом, обернулся к нему и бросил через плечо: — Ты со мной. Поехали. И юноша поехал. Западный участок долины был красивее всех остальных. Здесь росли высокие травы, колышущиеся под ветром, кусты акации и олеандра, а вдалеке, за полосой камыша, блестело озеро, узкое, длинное, вытянутое в сторону заката. Свет солнца отражался от воды, и от этого казалось, что в долине рассыпаны осколки зеркала. Ренгоку ехал чуть впереди, о три стражника держались в отдалении, стараясь не мешать. Танджиро держался рядом, на расстоянии, которое позволяло и помочь, и не быть навязчивым. В руках у него был колчан со стрелами, и он изо всех сил старался не уронить его и не отстать. Охота началась быстро. Кёджуро поднял длинный, изогнутый, красивый лук с натянутой тетивой. Это было не простое оружие, а настоящее произведение искусства: древко из тёмного дерева было отполировано до блеска, а на концах красовались золотые наконечники в виде соколиных голов. Он поднял его одним плавным движением, будто лук был продолжением его руки. Первая стрела ушла в небо. Танджиро проследил за ней взглядом и увидел, как птица — крупная, с пёстрым оперением, взмывшая было из травы, вдруг дёрнулась и упала. Кёджуро опустил лук. — Рябчик, — сказал он спокойно. — Три очка. Он не улыбнулся, не похвастался. Просто взял следующую стрелу из рук Камадо и наложил на тетиву. Так продолжалось больше часа. Юноша наблюдал, как фараон стреляет, снова и снова, без промаха. Птицы, взлетавшие из-под копыт, падали одна за другой. Зайцы, выскакивавшие из кустов, замирали, пронзённые стрелой на полном бегу. Ренгоку даже не сбивался с дыхания — он просто натягивал лук и отпускал тетиву, и каждый раз это было одно и то же отточенное, завораживающее движение. Танджиро ловил себя на том, что смотрит на его сильные, с длинными пальцами руки, уверенно сжимающие древко, и на то, как двигаются его плечи при выстреле, как напрягаются мышцы спины под тонкой тканью рубашки. Он видел, как конь под ним стоит смирно, будто понимая, что от него требуется. — Вы хорошо стреляете, — сказал Танджиро, когда Кёджуро, сняв с седла очередную тушку, прикрепил её к седельной сумке. — Я никогда такого не видел. Кёджуро посмотрел на него с лёгким удивлением, будто не ожидал услышать похвалу. — Я охочусь с детства, — ответил он, отдав пустой колчан Танджиро. — Отец брал меня с собой, когда мне было... — Он задумался на секунду. — Семь. Может, восемь. Он говорил, что фараон должен уметь всё: и править, и защищать, и кормить свой народ. — Значит, вы умеете всё, — заметил Танджиро. — Не всё, — Кёджуро покачал головой. — Есть вещи, которые я до сих пор не умею. Он не сказал, какие. Просто тронул коня и поехал дальше. Через какое-то время он подстрелил крупную птицу — тёмную, с длинными крыльями, а потом, на выезде из зарослей, поднял лук и замер. Танджиро проследил за его взглядом и увидел, как в пятидесяти шагах от них, среди деревьев, стоит кабан. Чёрный, с длинными клыками, он замер, услышав движение, и смотрел прямо на всадников. Кёджуро не торопился. Он поднял лук, выждал секунду и отпустил тетиву. Стрела вошла кабану точно за лопатку. Животное дёрнулось, сделало несколько шагов и рухнуло в траву. — Пять очков, — сказал фараон, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Танджиро смотрел на него, и в этот момент, сам того не сознавая, задал вопрос, который всё изменил: — Как у вас это получается? Так точно, так... без промаха? Мужчина обернулся. В его красных глазах промелькнула какая-то искра. Не гордость и не самодовольство, а скорее любопытство, интерес. — А ты сам? — спросил он в ответ. — Ты умеешь охотиться? Камадо покачал головой. — Нет, мой фараон. Я никогда не держал в руках лук. Я даже стрелу в руках держу впервые. Кёджуро молчал несколько секунд. Потом улыбнулся — мягко, как-то по-домашнему, — и сказал: — Тогда иди сюда. Танджиро замер. — Что? — Иди сюда, — повторил фараон, и в его голосе не было ни приказа, ни насмешки, просто приглашение. — Я тебя научу. Камадо слез со своей лошади, не веря своим ушам. Кёджуро тоже сошёл с коня, передав поводья подбежавшему стражнику, и достал из колчана одну стрелу — не боевую, а учебную, с тупым наконечником. — Возьми лук, — сказал он. Танджиро взял. Лук оказался тяжелее, чем он думал, и в руках лежал непривычно. Ренгоку встал позади него, чуть сбоку, и юноша почувствовал, как воздух между ними сгустился. — Держи вот так. — Мужчина положил свою руку поверх его, поправляя хват. — Не сжимай слишком сильно, иначе стрела уйдёт в сторону. И не расслабляй, иначе лук выпадет. Его ладонь была тёплой и сухой. Танджиро чувствовал каждую линию сильных, уверенных пальцев. Он слышал ровное и глубокое дыхание Кёджуро, и от этого по спине пробегала странная дрожь. Он чувствовал запах, не резкий и не приторный, а тёплый, едва уловимый: что-то вроде сандалового дерева и сухой травы. От этого запаха кружилась голова. — Теперь наложи стрелу. Вот так. — Мужчина провёл его руку, направляя движение. — Тяни тетиву к себе, но не до конца. Почувствуй, где предел. Танджиро тянул. Лук сопротивлялся, тетива врезалась в пальцы, и юноша почувствовал, как напряглись его мышцы. — Не так. — Кёджуро чуть надавил на его локоть, заставляя поднять руку выше. — Ты слишком напряжён. Дыши. Не думай о выстреле. Просто смотри на цель. Камадо попытался. Он выдохнул, навёл лук на куст вдалеке, не на конкретную цель, а просто в сторону, и отпустил тетиву. Стрела ушла в сторону, воткнулась в землю в десяти шагах. Ренгоку не стал смеяться или упрекать, он просто снова направил его руку и повторил: — Ещё раз. Спокойнее. Дыши. Он не убрал руки. Наоборот, поправил хватку, чуть наклонил лук, повёл руку Танджиро в сторону, показывая, куда целиться. Камадо чувствовал его подбородок у своего виска, его грудь у своей спины, его дыхание на своей щеке. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь запомнить это ощущение. Концентрация была полностью нарушена. Юноша выстрелил снова. Получилось ещё хуже. — Ещё. Третий раз. Стрела снова пролетела мимо. — Ты слишком стараешься, — сказал Кёджуро, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Расслабься. Забудь, что я рядом. Просто почувствуй лук. Танджиро выдохнул и закрыл глаза на секунду. Потом открыл — и вдруг, сам не понимая, что делает, поднял лук, наложил стрелу и выстрелил. Стрела ушла вперёд и попала. Не в куст, не в землю, а в птицу, сидевшую на ветке вдалеке. Птица дёрнулась и упала в траву. Юноша замер, а потом резко обернулся с широко распахнутыми глазами, с улыбкой, которая сама собой расползлась по лицу. — Я попал! — выдохнул он. — Я попал! Ренгоку смотрел на него. На его лице не было ни насмешки, ни снисходительности. Только что-то тёплое, медленное, как свет на закате. Он просто мягко улыбнулся уголками губ. Но в этой улыбке было столько, что Танджиро на секунду забыл, где он и кто он. — Попал, — подтвердил фараон. — С третьего раза. Неплохо для первого дня. Танджиро хотел что-то ответить — поблагодарить, пошутить, но не успел. Он увидел это первым. Тень. Среди кустов, метрах в двадцати. Тонкая, быстрая, почти незаметная. Но глаза Камадо, обострённые тревогой последних недель, уловили её сразу. — Берегись! Он не думал. Он просто инстинктивно дёрнулся всем телом, толкая Кёджуро в сторону, закрывая его собой. Стрела вылетела из кустов и просвистела мимо. Не попала. Не должна была попасть — Танджиро толкнул фараона достаточно сильно, чтобы сбить его с траектории. Но стрела задела лошадь. Жеребец вскинулся, заржал и попятился, но стражники уже были рядом: они схватили поводья, успокаивали животное, а второй, пригнувшись, бросился к кустам. Всё быстро стихло, как это бывает в моменты, когда опасность миновала. Кёджуро поднялся на ноги. На его лице не было ни страха, ни паники, только спокойная, холодная ярость, которая появилась и тут же спряталась, как вода уходит в песок. — Стрелу, — сказал он коротко. — Сюда. Стражник принёс стрелу, которая задела лошадь. Кёджуро взял её, повертел в руках, рассматривая древко и наконечник. Танджиро, стоявший рядом, почувствовал, как по спине прошёл холод. Он узнал этот тип наконечника. Треугольный, с насечками по краям, сужающийся к концу. Это была хеттская работа, но нужно было убедиться точно. Кёджуро ничего не сказал. Он только крепче сжал стрелу в кулаке, посмотрел на горизонт, где за холмами уже садилось солнце, и бросил через плечо: — В лагерь. Немедленно. Обратный путь занял меньше времени, чем дорога сюда. Кёджуро гнал коня, не жалея ни его, ни себя. Камадо сидел позади него, вцепившись в седло, и молчал. Он не знал, что сказать. Да и нужно ли было что-то говорить? В лагере их уже ждали. Санеми и Тенген, видимо, предупреждённые стражей, стояли у входа, и их лица были мрачными. Кёджуро спрыгнул с коня, помог спуститься Танджиро и сразу же направился к ним. Вокруг него мгновенно собрались люди — советники, военачальники, слуги. Юноша остался стоять в стороне, не зная, куда себя деть. Он видел, как Ренгоку что-то быстро говорит Санеми и Тенгену. Как стража приносит ему ту самую стрелу и он осматривает её, подносит к свету, хмурится. Как Узуй что-то тихо говорит ему, и лицо фараона становится ещё мрачнее. Потом их всех — Кёджуро, Санеми и Тенгена — поглотил царский шатёр. Танджиро остался снаружи. Он постоял, глядя на этот закрытый полог. Потом развернулся и пошёл помогать. Остаток дня он провёл в лагере, занимаясь тем, что было нужно: помогал разбирать припасы, чистил котлы, носил воду. Работа не требовала мыслей, а это было хорошо — потому что мысли не давали покоя. Стрела. Чья стрела? И что это было? Попытка покушения? Кто стрелял? И главное — почему? Юноша аккуратно спрашивал, но никто не отвечал. Слуги тоже ничего не знали. А Зеницу, которого Камадо нашёл у костра, где тот разливал похлёбку, ответил шёпотом, оглядываясь: — Господин Узуй, господин Шинадзугава и фараон закрылись в царском шатре сразу, как только приехали. И с тех пор не выходили. Даже еду им не носили. Я думаю, там что-то серьёзное. Танджиро кивнул и ничего не сказал. Он не видел Кёджуро до самой ночи. Когда лагерь начал затихать и слуги расходились по палаткам, к юноше подошёл стражник. — Камадо. К фараону. Танджиро вздрогнули поспешил за ним, стараясь не думать о том, что может ждать внутри. Он не знал, зачем его зовут и тем более не знал, что сказать. В шатре было тепло и тихо. Пахло благовониями и какими-то травами, которые жгли для очищения воздуха. Кёджуро сидел один, на подушках, перед низким столиком. Он уже переоделся в чистую одежду, и на его лице не было ни гнева, ни тревоги, только усталость. Мужчина не поднял головы, когда Танджиро вошёл. — Вода для омовения, — сказал он, не глядя. — На столе. Камадо взял кувшин, налил воду в таз, развернул чистое полотно и подошёл. Ренгоку поднялся, снял рубашку и юноша на секунду отвёл глаза, потому что не знал, куда смотреть. Он видел эти плечи, эту спину и снова, как на охоте, почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Мой фараон, — тихо сказал он, — вы в порядке? — Да, — ответил Кёджуро коротко и без объяснений. А потом, помолчав, посмотрел на него. — А ты? Танджиро замер. — Я? — Ты бросился на стрелу. Ты мог погибнуть. — Это... это была случайность, — сказал Камадо, чувствуя, как голос дрожит. — Я не думал. Просто... — Просто? — переспросил Кёджуро. — Просто не хотел, чтобы вы пострадали. Он сказал это прямо и сам удивился, как легко это вышло. Мужчина молчал, смотрел на него долго и пристально, будто искал в его лице что-то. Потом вздохнул, отвёл взгляд и сказал: — Иди. Ты можешь быть свободен. Танджиро поклонился и вышел. Уже за пологом он прислонился к столбу и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Он не понимал, что произошло. Не понимал, почему фараон смотрел на него так. Не понимал, почему сам он до сих пор дрожит. В последнее время он вообще мало что понимал. Он пошёл к своей палатке, но не успел сделать и десяти шагов, как из темноты выступила знакомая фигура. Это был Тенген. Мужчина стоял, скрестив руки, и смотрел на Танджиро с той самой ленивой, ничего не выражающей улыбкой. — Доброй ночи, — сказал он мягко. — Мой господин, — Камадо склонил голову. — Доброй ночи. И поспешил уйти, чувствуя, как взгляд Тенгена провожает его до самой палатки. Тенген вошёл в шатёр фараона без стука. Кёджуро сидел всё там же на подушках, с чашей вина в руке. На его лице не было ни удивления, ни недовольства. Он просто кивнул в сторону второй чаши, стоявшей на столе, и Узуй, усмехнувшись, опустился на подушки рядом. Так, как сидят друзья. Не фараон и советник, не господин и слуга, а просто двое мужчин, которые знают друг друга достаточно давно. — Есть новости? — спросил Кёджуро. Тенген покачал головой: — Поймать не удалось. Мы прочесали всю местность, но там было пусто. Слишком хорошо подготовились. — Он помолчал. — Но есть кое-что другое. Ренгоку поднял глаза. — Стрела. Мы её осмотрели. — Узуй взял со стола чашу и сделал глоток. — Она сделана по хеттской технологии. Наконечник, оперение, даже способ крепления к древку. Я проверил. Такие стрелы делают только в двух мастерских - в Каркемише и Хаттусе. Повисла тишина. Кёджуро не сказал ни слова. Он смотрел в огонь лампы, и его лицо оставалось непроницаемым, но Тенген знал его слишком хорошо. Он видел, как сжались пальцы на чаше и как напряглась линия плеч. — Значит, хетты, — произнёс фараон наконец. — Похоже на то, — согласился Тенген. — Но это странно. Хакуджи сегодня был здесь, на охоте. Он улыбался, жал тебе руку, говорил о мире. А потом - стрела. Зачем ему это? — Возможно, он ничего не знает, — сказал Кёджуро. — А возможно, знает всё. Он отставил чашу и откинулся на подушки, глядя в потолок шатра. — Мы не можем обвинить его без доказательств. Но и оставлять это просто так тоже не можем. — Я продолжу искать, — сказал Узуй. — У меня есть люди. Они присмотрят за хеттским лагерем. Ренгоку кивнул и помолчал какое-то время, а затем перевёл тему так резко, что Тенген понял: он хочет сменить разговор. — Ты видел мальчишку? — спросил он. Узуй улыбнулся. Медленно, понимающе. — Того со шрамом? Как его там... Камадо? — Да. — Видел. Как всегда - глаза в пол, руки на виду, поклоны. — Тенген хмыкнул. — Зачем ты таскаешь его с собой, Кёджуро? Я не спрашиваю из праздного любопытства. Я спрашиваю как друг. Фараон молчал. Он смотрел в стену шатра, будто видел там что-то, чего его друг не видел. — Я не знаю, — сказал он наконец, и это признание далось ему нелегко. — Сам не понимаю. Сначала я хотел посмотреть, что за человек этот чужеземец. Он говорил слишком правильно, смотрел слишком свободно. Я думал: вдруг шпион. Но... — Он замолчал. — Но? — подтолкнул Тенген. — Но он не шпион, — сказал Кёджуро. — Я это точно знаю. Он не умеет лгать. Он уклоняется, молчит, отводит глаза, но не лжёт. Просто не говорит всей правды. И я не понимаю почему. Мужчина поставил чашу и наклонился вперёд. — Ты не боишься, что после его появления ситуация с хеттами стала накаляться? Он появился в пустыне, его нашли без документов, без вещей, без чего-либо. А теперь - стрела, которая прилетела из кустов. Ренгоку долго молчал. Потом покачал головой. — Это не он. Стрела - не его рук дело. Я уверен. — Он поднял глаза на друга. — А насчёт того, зачем он со мной... Я сам не знаю. Я просто позволил ему подавать мне стрелы, быть рядом и помогать. Я просто захотел учить его стрелять из лука, не знаю зачем. Я просто смотрю на него иногда дольше, чем следовало бы, без какого-либо умысла. И я не знаю почему. Тенген слушал и в его рубиновых глазах загорелось что-то похожее на понимание. — Ага, — сказал он мягко. — Вот, значит, как. — Что — как? — Кёджуро нахмурился. — Ничего, — Узуй откинулся на подушки, а затем широко и хитро улыбнулся.— Ничего, мой фараон. Продолжай не понимать. Иногда это лучшее, что можно сделать. Мужчина хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Только покачал головой и потянулся за чашей. — Налей ещё.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!