Глава 26. Беглецы.

Тёплые чувства тянулись за ним вслед, согревая и лаская своей неожиданностью. Чтобы тогда, когда Каард откроет глаза — он оказался в новом мире. В таком, где эти тёплые чувства останутся, не желая уходить. Они нашли себе самое удобное и подходящее место, оттуда уже их не выгонишь. Как влитые, устроились где-то рядом со страхами и любознательностью, оседая. Они были в чувственном сердце. Слуга обнимал свою подушку, прижимаясь к ней своим сонным личиком. Ассоциация пришла сразу — вчера, в саду, он так прижимался к груди Его Темнейшества. Должно ли ему быть стыдно за их совместную шалость? Рулс улыбнулся, тиская подушку своей тёплой щёчкой. Если только наполовину... Ведь это была идея его господина. И стоило сказать, что идея была потрясающая, учитывая, какой эффект она произвела на слугу. Он даже не вспоминал какого-то там хлипкого мужчинку. Все воспоминания о нём — глупая фальшь, помутнение реальности. Самым настоящим было дыхание Короля Пик, его большущие лапы и самый волнующий на свете голос. Когда он называет его достойным, хвалит, отдаёт приказ... Зубки Каарда чуть вонзились в край подушки, как только он почувствовал лёгкий жар на своём лице. "Ну что же Вы со мной сделали?! Колдун... Коварный мужчина... Какое, и вправду, коварство! Вы же кровавый тиран, злой злодей! Но нет, нет... Надо обязательно сломать моё видение мира. Надо же быть таким... Ну вот таким..." Он как-то не мог подобрать верного слова, которое было бы не стыдно произнести хотя бы у себя в мыслях, не то что вслух. И тут, потирая одну прохладную ногу о другую, он вспоминает, что всё же его ждёт работа в замке. После праздника, непременно, нужно убраться. Украшения, грязная посуда, остатки пищи, мебель... Ах да, ещё не дай бог какой-нибудь особенно неуклюжий Тёмный разлил дорогое вино на не менее дорогой ковёр или гобелен! Хотя, Рулс, зная сам себя, вполне мог стать таким неудачником. Но такая мысль его сегодня не беспокоила. Лениво одеваясь, он особенно долго задержался у зеркала в одной лишь рубашке. Изучающе прижал свою изящную, в каком-то смысле хрупкую, ручку к стеклу. Мягкие подушечки пальцев скользят вдоль отражения, а в себе он видит нечто любопытное. Добрая и умиротворённая улыбка. Каард ощутил, что в нём очень много силы. Будто ничто не способно сломить такого, как он. Ни одно воспоминание из прошлого, ничей дурацкий комментарий. Даже если бы он упал на глазах у всех — поднялся бы гордо, вскидывая голову к верху, как победоносная фигура с эпических картин. И французский любовник сразу пошёл работать. Даже не завтракать! Направляясь к лестнице уверенными шагами, минуя пару комнат, а затем останавливаясь. Перед детской стоят его замечательные друзья. Вытянули свои руки, вдвоём что-то делают. Мерцают какие-то неясные потоки энергии. Проявив своё несомненное остроумие, слуга догадался: магия! Самая настоящая. Проявив остроумие ещё раз, вспомнил: снимают защитную руну, наверное! — Доброе утро, друзья! — Весело здоровается он. Джевил и Шом оборачиваются одновременно. Но дело не стоит на месте, они не могут остановиться сейчас, иначе процесс может прерваться. Кот и чёрт кивают, а затем вновь меняют свой фокус на дверь в детскую. — Подсобите, что ли. — Предлагает маг не самым добрым тоном, будто усталость уже охватывает их тело. Каард молчит, заметно стушёвываясь. Но, благо, товарищи этого не видят. Он делает шаг назад, наблюдая за происходящим как ученик, который проболел месяц и уже не способен уловить суть нынешней темы. Как только слуга решил, что пора драпать от возможного позора и начать убирать зал, его снова окликнул кот. Какой же строгий профессор ему попался! Это след от Гильдии Чудодеев, не иначе! — Каард! Ну что Вы! Так же будет быстрее... Мы — команда! Французский любовник стиснул зубы. Все трое прекрасно осведомлены о том самом испытательном сроке, во время которого Рулс так по-предательски лопнул шар своего будущего лучшего друга! — Ну... — Он подошёл. Вытянул руки, подглядев нужный жест у обоих с особой внимательностью. И встал. Как напольная вешалка. Так это и выглядело для того, кто магией в своей жизни пользовался по чистой случайности. Другие Тёмные что-то крутят и вертят руками, изредка что-то приговаривают, выглядят очень удручёнными и усердными! Точно... Для пущего образа, он чуть хмурится, поджимает губы. Вид такой, что Каард скорее лопнет, нежели совершит чудо магии. — Чё ты делаешь? — Сконфуженно спрашивает Джевил, поглядывая на своего коллегу периферическим зрением. — Снимаю защитную руну! — Кто ж так снимает-то? — Спрашивает волшебник, опуская лапы и хлопая себя по бёдрам в разочаровании. — Чёрт! Шут шелохнулся, но руки держал ровно. — Джевил, не смей опускать! Так... — Кот поворачивается в сторону смущённого французского любовника. — ...Ну, ничего страшного. Бывает! Да... Все мы всю жизнь учимся, да? Рулс неловко кивает. — Вы представьте, что Ваши ладони и пальцы всасывают энергию, как бы, воздух... Будто Вы делаете вдох не только лёгкими, но всем телом и душой. Чем сильнее печать — тем больше энергии, сами понимаете. Каард замечает капельку пота, образовавшуюся на лбу у демона, скатывающуюся вдоль брови и ниже. — Извините... — Шёпот, чтоб его лучший друг не отвлёкся ни в коем случае. Слуга дёрнул головой в сторону весельчака. Кот понимающе кивает, принимает обратно стойку. — Попробуйте, Каард. Не бойтесь. Что может случиться? Вы ведь не накладываете никакое заклинание. Разбирать будет полегче, чем собирать. Французский любовник вновь присоединяется к безусловно важному делу. Мысль приходит сама собой: Лансер защищён сильнее всего в их государстве. Это... Очень трогательно. И в который раз добавляет ещё одну деталь в образ их Короля. Для незнакомцев, пользующихся магией, это было бы забавно: Каард и вправду очень глубоко делает вдохи и выдохи. Размеренно, вытянув руки и расслабив их. — У тебя получается! — Подбадривает чёрт, а Рулса тут же охватывает непропорциональная гордость. От такого поток энергии начинает неуклюже дрожать, словно воображала на каблуках вот-вот упадёт. — Ой... Концентрация, концентрация! Слуга вздрагивает. Да, нельзя отвлекаться, иначе фокус не получится. Не хотелось повторять историю с шариком... И в какой-то момент то самое ощущение силы возвращается. Жизнь кажется поразительно тёплой и уютной: мысль о работе даже успокаивала. Прибраться, отобедать с друзьями, поёрзать в саду, принять душ, почитать книжку с полотенчиком на бёдрах, лечь спать... И так ещё раз, и ещё. Спокойствие. Приказы Кинга. Шутки и стихи Джевила. Уроки и истории Шома. Улюлюканье Лансера. В замке Пик здорово, он не может представить и другого замка, в котором ему было бы так хорошо. Он уже давно принял это место за дом. То место, куда хочется вернуться. Всегда. Краем глаза он видит фигуру. Очередной родной ему Тёмный, разделивший вчера с ним горе и радость. Пахнущий чем-то до неприличия притягательным, даже если убрать парфюм. Передвигающийся беззвучно в своих собственных владениях как призрак, но при этом его присутствие всегда было важно. Может, он направлялся в библиотеку. Рулс не знал. Но очень долго смотрел. Так, что его взгляд был замечен. Улыбка Каарда выражала не типичное счастье. Это не лучезарное солнце, не прыгающий мячик и даже не шустрая пчёлка. Сейчас его уголки губ были подняты опять в том выражении, которое Кингу нравилось. В этом какая-то святая скромность, столь свойственная слуге в особенные моменты; Есть нотки неясной меланхоличной печали, которую замечают у множества поэтов; Мягкость, как у цветов, лежащих под тающим снежком, в ожидании свободы. Его Темнейшество тоже смотрел. Медленно поднял свою лапу в перчатке, лишь чуть-чуть, как-то неловко помахав слуге. Все трое занимались делом. И он так соскучился по сыну... А прошедшие двадцать четыре часа пульсировали на кончиках пальцев. Они напоминали о себе, когда он смотрел на Рулса. Могло ли его подчинённому понравиться то, что произошло вчера? Правильно ли он поступил? Не было ли слишком то, что он проводил Каарда до спальни, выслушивая очень робкое "доброй ночи", даже если ночь ещё не настала? Он не знал. А получить ответ — как-то волнительно и страшно. Лучше, чтобы его не было. Пусть он переживает на этот счёт ночами. Хотелось избежать возможности того, что это ошибка. Это было бы ужасно. Он бы не смог себе простить. Кингу очень сложно понять: все эти его мысли эгоистичны или нет? Его серьёзный разум даже не позволяет существовать варианту, что его побуждения могут оказаться благом для другого Тёмного. Что он может поступить по-доброму. Пальчики Рулса чуть дрогнули. Его Король, его крупная и величественная фигура, стоит сзади него. На уважительном расстоянии. Должно быть, стоит винить в этом законы физики: хотелось прижаться вновь. — Ваше Темнейшество! — Придворный маг оборачивается, глядя чуть удивлённо, но всё же не прекращая работать. — ...Доброе утро. Вам необязательно... — Так будет быстрее. — Тихо произносит он, будто его ответ содержит в себе какой-то секрет, даже если его нет. Какие слова могут остаться невысказанными и почему? Джевил тоже поздоровался. А Каард всё думал о том, что если он поднимет голову, то увидит подбородок правителя. Может, даже разглядит тот самый кадык, который так активно дёргался, пока его господин распивал сидр на фестивале. Чёрный нос, который чуть подрагивал, когда Кинг искал дорогу... И вчера, когда опустил свою морду к его белоснежной макушке. Слуга почти что чувствует это вновь, горячее дыхание на коже своей головы, как самый приятный летний ветер с утра. Мурашки пробежали по его телу. Нет, это не просто вновь появившееся воспоминание. Это было. Только что, на пару моментов. Никто даже и не заметил. Остаётся лишь чуть приоткрыть губы в немой мольбе о пощаде... Разве так можно? Рулс чуть опускает голову, смотря в пол. Его Темнейшество это замечает. Собственное крупное и тяжёлое сердце чуть сжимается: он напугал? Неужели мужчина, отрубающий заживо головы, имеющий не самые приятные титулы в газетах и некоторых исторических трактатах, правда напугал? Зверь с клыками, достаточно высокий даже для своего вида, кого-то напугал? Никто не видел, как его брови печально опустились вниз. Вчера они танцевали: он держал Рулса за руку, за талию, дышал с ним, позволил прижаться. Но что изменилось сейчас? Мог ли это быть первый и последний раз, когда они так близко? Он сделал шаг назад. Медленно и тихо. Никто не заметил, кроме самого французского любовника. Он обернулся, его глаза и длинные светлые ресницы молили о чём-то. Молили вернуться, не уходить. Лицо чуть несчастное, будто обидели. Кингу стало от этого ещё сильнее стыдно, он переживал. Шом и Джевил чувствовали, что у правителя и слуги очень плохо получалось им помогать. Если же от второго это не удивляло, ведь опыт у Каарда меньше напёрстка, то вот к первому были вопросы. Кот мельком смотрит на происходящее, ничего не понимает, возвращается к работе. — Ваше Темнейшество, ну-ка взбодритесь! — Призывает Джевил. — Мы же все знаем, что Вы у нас ого-го! К двери поближе подойдите, не укусит. Пока что. Пришлось послушаться. "Простите, Каард", — Он не знал, за что именно извинялся. Наверное, просто за то, что находился рядом. На самом деле, всё это было достаточно быстро. Но Кинг и Рулс ощутили, что время заржавело и еле-еле двигалось. Когда магическая руна была успешно снята, все выдохнули. И монарх тут же собрался уходить, совсем позабыв обо всём на свете. Взволнованный Каард встрепенулся, его ещё вытянутые пальцы дрогнули, а с неба упала какая-то коробка. Нет, даже не коробка! Просто некий блок. Абсолютно бесполезный, но идеальной квадратной формы. Хоть бери и ставь на рычаг! — Ой! — Вскрикнул слуга, отойдя в сторону от того, что он сам призвал. Случайно. Даже не понял, что это его! Все обернулись, глядя на это замечательное творение магии и геометрии. Джевил и Шом захихикали, не сдержавшись. Не то что бы они хотели издеваться над своим другом, но таких внезапных подарков судьбы никто не ожидал. Кинг же сдержал свой смешок, спрятав его где-то в собственном кулаке, окликнув обоих своим серьёзным тоном: — А чего это вы смеётесь? Прекращайте... — Простите пожалуйста... — Французский любовник виновато осматривает всех присутствующих. В робком жесте, его руки собраны в замок. Зубы стиснуты. Такой-то из него волшебник... Как из грязи — шоколад. Мама его магии не учила, сама мало пользовалась... А если и пользовалась, то шалости ради. Или для красоты. В общем, времени на такое у неё не было. У него, следовательно, тоже. — Всё в порядке! — Заверяет Король Пик, приземлив свою ладонь на плечо слуги. Каард подпрыгивает на месте, и в эту же секунду вновь вскрикивает от того, что коробочка резко лопается. За секунду она чуть расширяется в размерах, округляется и беззвучно исчезает из поля зрения, оставив за собой лишь парочку белых частиц. Они напоминают блёстки. Какой же стыд! Конечно, эмоции влияют на магию. Он очень распереживался, что Кинг просто уйдёт. Что их вчерашняя шалость станет настолько полупрозрачной, что хотя бы один из них попросту забудет о ней. А ему хочется, чтобы монарх помнил. Чтобы на широком и крупном сердце была крохотная метка. Чтобы осталось нежное и трепетное прикосновение, шепчущее перед сном: "Вы танцевали со мной, мой господин..." — Мой Король... — Рулс, наверное, сошёл с ума. Он не может определиться: в нём немереное количество силы или же его фигуристые ножки сейчас начнут подкашиваться. А он хотел погладить по плечу, как делал всегда. Слуга даже чувствовал это, лёгкое движение пальцев, которые так и не осмеливаются, ведь рядом Шом и Джевил. — Каард, с Вами всё в порядке? — Шом подходит поближе, кладёт свою лапу на свободное плечо коллеги. Джевил присоединяется. — Я тоже переживаю. Ты нехорошо себя чувствуешь? Все втроём его облепили, до безумия неловко! И коробка, и сам Кинг, теперь ещё и столько внимания. Он, наверное, в раю. Вправду сошёл с ума. Нет никакого замка, всё это лишь фантазия после его последнего партнёра. Что-то с ним случилось, в чужом доме, а это всё — посттравматический бред. — Ха-ха-ха, ребята! Ну что вы! — Французский любовник поддаётся вперёд, избегая всех прикосновений к себе. — У Каарда был непростой день вчера. Не стоит так наседать. — Объясняет правитель, чем вызывает лишь ещё более удивлённую реакцию у своих подчинённых. — Да? А что случилось? — Любопытство заиграло внутри шута. Кинг где-то на подкорке сознания прекрасно понимал, что такой вопрос точно будет задан. Но он всё равно застал его врасплох, а хватка на тонком плечике чуть усилилась. Рулс заметил, и это привело его в лёгкий ужас. "Неужели Вы... Не знаете, что сказать?" Кинг не хотел посвящать других своих подчинённых в то, что происходило вчера с Каардом — это останется между ними. Безусловно, слуге было бы неприятно, что его близкие друзья узнают всю историю целиком, а потом ещё и неприличную концовку для статуса правителя и его хоть и уважаемого, но подданного крайне низкого ранга, если смотреть объективно. Несмотря на гирю в желудке и страх сказать что-то не то, монарх всё же начал: — Нет ничего, о чём вам бы стоило беспокоиться. Хотя нет, есть кое-что... Все напряглись, даже сам Рулс. — Мой сын давно ничего не ел. И если сейчас я обнаружу его в слезах, то моё настроение очень быстро испортится. Тогда будет очень много причин для беспокойств, согласитесь? — В его голосе прорезался животный рык недовольства. Каард слишком сильно поверил в эту отмазку, чуть сжавшись всем своим телом от того, каким строгим стал его начальник без какого-либо предупреждения. — Чего встали? Быстро, в темпе! Монарх взмахнул обеими руками вверх, а кот с чёртом закивали, крайне быстрыми шагами направляясь на кухню. А ведь там будет ждать гора немытой посуды... И то не вся, что-то ещё наверняка осталось в зале, который должен будет убирать слуга. Французский любовник протараторил следующие слова, пытаясь отправиться за своими друзьями: — Спасибо, что не рассказали... Но его схватили за запястье. — Каард, я... Я Вас ничем не обидел? Сегодня или вчера... Просто Вы... Вы так мало сказали. Я не знаю, что думать. — Его Темнейшество чуть усмехнулся над самим собой. Он держал его. Так, будто если слуга сделает ещё один шаг, то попросту растворится в воздухе. Вчера так и было. Когда танец кончился, когда воцарилась такая поразительная тишина. Всё будто бы замёрзло, любое возможное тепло было только у них двоих. И Кинг шёл с Рулсом под руку. Как-то оно само получилось. Он помнит лишь свой робкий вопрос, шёпотом: — Позвольте мне проводить Вас до Ваших покоев, Каард? Он не смотрел на монарха, ужасно стесняясь. Сердце вытворяло какую-то дикость в его грудной клетке, скача из стороны в сторону. Сил хватило лишь на слабый кивок. И тогда правитель медленно наклонился, поддевая своими крупными пальцами прядки волос своего слуги, бессмысленно поправляя их. С такой лаской, что Рулсу оставалось лишь принять такое ухаживание и мельком подумать о том, что он был бы не против ощутить крупную лапу на своей щеке. Но ведь так нельзя, не так ли? Они остались незамеченными, грешно немые и хрупкие. В голове лишь вата. Лишь пух, не дающий места ни одной адекватной мысли. Душа напрашивалась на глупости: непоправимые и в каком-то смысле вызывающие. А Кинг рядом с ним боялся даже лишний раз вдохнуть... Французский любовник это заметил. Давно с ним не обращались настолько заботливо. — Доброй ночи... — Не столько шёпот, сколько какой-то слишком тихий и неприличный стон. Такой, будто это лишь один шорох листочка. Одного единственного из всего дерева. Так хотелось остаться рядом. Так пугала мысль, что он переступил черту. Грубо, непозволительно. Кинг плотно сомкнул свою напряжённую челюсть. — Почему Вы так решили, мой благородный господин? — Каард подошёл ближе. Встал так, что видел тот самый кончик носа и каждый здоровый клык. Неужели этот мужчина волнуется из-за такого пустяка? В его жизни есть проблемы государственных масштабов, и это будет сказано буквально. А тут какой-то Рулсик и неудачный день... Который стал удачным. Кинг его отпустил, склонив голову над прелестным подчинённым. — Мне показалось, что Вы меня немного сторонитесь... — Ох... — Каард осторожно прижал свою пленительную ручку к предплечью своего начальника. — Вы меня не совсем правильно поняли, мой Король. И снова вот так улыбается. Монарх лишь медленно хлопает глазами под капюшоном, наблюдая за прелестным личиком. За тем, как шевелятся эти реснички и губы. — Вчера не было ошибкой. Я хочу, чтобы Вы это знали. Правда... Я очень рад, что всё сложилось именно так. — Гладит. Зачем-то гладит. Хотелось прильнуть к прикосновению. Давно никто не гладил, а это так, чёрт возьми, приятно. — Каард... Я... Я тоже не думаю, что это была ошибка. — Конечно... — Он игриво схватил ткань рубашки двумя пальчиками, чуть дёрнув. — Всё хорошо. Но будет неловко, если Шом и Джевил заподозрят что-то не то, верно? Мне стоит идти... Зал сам себя не уберёт. Правитель чувствует себя растерянным. Как мальчишка. Будто не сделал домашнее задание, и всё ждёшь: а будут проверять или нет? — Я смог Вас успокоить, мой Король? — Он очаровательно наклоняет голову чуть вбок, глядя глазками чистыми и невинными, любопытными. — ...Д-да. — Он сам не понял, как смог выдавить из себя хоть какой-то ответ. — Вы вчера, должно быть, потратили очень много сил. Надеюсь, что Вам выдастся возможность отдохнуть. Вы выглядите гораздо более утруждённым вчерашним днём, чем я сам. — Шутит слуга, посмеиваясь в ладонь. — Извините... Нужно идти. И он остался один наедине со своими мыслями. Они всегда были тяжёлые, неважно были ли они о личном или же о государственном. Своей лапой он трогает то место на рубашке, которое Каард чуть дёрнул пару мгновений назад. Как в поисках загадочного знака, чего-то недосягаемого для всех, но до чего он сам точно должен догадаться. Всё это было в корне неправильно. Как Король, у него есть определённый ряд обязанностей. Необходимость соблюдать строгую и чёткую субординацию со своими подчинёнными. Он принял к себе на службу Каарда по какому-то дурацкому зову судьбы, у коего не было ни одного действительно логического обоснования. Он не должен был. Но сделал это. Принял бедняка без документов, который не боится открыть рот в сторону тех, в чьих руках власть. Он называет другую масть свиньями, прямо перед трефовыми королевскими супругами. Как же глупо держать рядом с собой такого, как он? Не хочется отвечать. Пусть его покойный отец бранит его где-то там... Где могут быть всякие мёртвые сволочи, которых он терпеть не мог хоть при жизни, хоть после смерти. У него более нет сил осуждать себя за то, что уже сделано. И катастрофы ещё не случилось. Нет никаких причин так злиться на самого себя. Так почему что-то так отвратительно ноет? Должно быть, просто разошлась какая-то старая рана. Он был в детской, склонившись над кроваткой. Взял на руки сына, тот проснулся молниеносно! Взрослый был действительно удручён, не желая думать о чём-то между тем самым личным и тем самым государственным. Всё то глупости, всё то не стоит его внимания. Зачем ему что-то чувствовать на этот счёт? Лансер внаглую скидывает с отца капюшон, от счастья залепетав что-то, хватая его за вьющиеся пряди волос, неуклюже прижимаясь своей мордочкой к щеке взрослого. Не нужно быть гением, чтобы догадаться: малыш очень соскучился... Высунув свой голубой язычок, он начинает лизать лицо папы, чуть фыркая носом, цепляясь лапами то за его подбородок, то за ворот рубашки. Эти крохотные лапки в какой-то момент просто легли на щёки монарха, держа его на месте, как бы говоря: "нет, папа, ты никуда не уйдёшь от меня". А он и не планировал. Так приятно, когда тебя просто любят. Вот так, ни за что. Сыночек ведь не знает ничего о папе, чтобы дать ему глубокую психологическую характеристику. Не знает его поступков, принципов. Лишь видит. Видит, как очень большой отец каждый раз улыбается. Когда-то он выглядит печальнее, когда-то нейтральнее. Рядом с Лансером на его лице невозможно было заметить гнев, он всё смягчался и смягчался, желая лишь прижать своего сына к сердцу посильнее, будто его вот-вот отберут. Эта безусловная, безосновательная, чистейшая любовь была дороже всего. Ему просто хотелось быть рядом с тем взрослым, который как-то автоматически внушал доверие. Неосознанно, он понимает, что это родня. Что это тот, кто придёт первый, если услышит слёзы малютки. Даже их носы, прижатые вместе, так забавно разнятся в размерах. Его Темнейшество, кажется, был в раз десять крупнее своего малыша. Но тот его совсем не боялся. Лишь звонко смеётся, когда отцовский язык проходится по его щеке. Кинг его игриво щекочет, качает, да и вообще в каком-то смысле дурачится с ним как с любимой и драгоценной игрушечкой. Не такой, которую бросают. А такой, которую не хотят выпускать из рук, несмотря ни на что. Родительство оказывает какой-то целебный эффект на Пикового правителя. Он, растрогавшись окончательно от маленького пушистика с зелёными глазами, целует его то в макушку, то по очереди за обоими ушками. Были слова, которые особенно тяжело говорить. Даже если кроха не может понять их вес в руках своего непоколебимого отца... — Я люблю тебя... — Страшная тайна. А малыш улыбается. Его святой лик не испорчен ничем в этом мире. Взрослый пытался приучить себя говорить те слова, которые кажутся такими сюрреалистичными. Они не вписываются в ту вселенную, в которой он жил и продолжает жить по сей день. Но чувства были правдой: как он может не любить это чудо? Этот лакомый кусочек вечной радости, прямо сейчас положивший лапку на нос папе, изучающе поглаживая так, будто чадо уже всё понимает. Будто отвечает. Кинг с удовольствием позволяет сыну гладить своё измученное лицо, лишь изредка особенно тяжело вздыхая от мысли, что кто-то может это увидеть. — Дай свою лапку... Берёт сына за запястье, целует мягкую ладошку раз за разом, ластится к ней. Быть родителем страшно. Он один. И кажется это значит, что тебе не нужно ни с кем спорить... Но даже с самим собой Спэйд Четвёртый умудрялся ругаться, устраивать самому себе молчанки и даже "наказывать" самого себя каким-то странными методами. С кем-то ещё было бы легче. Но Лансер больше никому по-настоящему не нужен, кроме него самого. Он может быть ангелочком, самым славным дитятком на свете, но от безразличия других это не спасёт. Нельзя, чтобы малыш столкнулся с этим. Хотелось быть рядом каждый день, но так нельзя. Он старается заходить как можно чаще, выполнять какие-то простые бытовые вещи, но этого, наверное, мало. Большие уши опустились вниз, а ребёнок от этого вида в замешательстве. — Я тебя так сильно люблю... Ты не представляешь, насколько. — Заговорил он шёпотом, прижимаясь мордой к макушке наследника. — Я так хочу узнать, о чём ты думаешь... Что ты думаешь обо мне? Что ты думаешь о самом себе? Ты ведь растёшь... Ты... Большие глазки смотрят на него. Иногда Лансер напоминает ему о ней. Не то что бы они были как две капли воды, вовсе нет. Почему-то малыш был скорее ближе к отцу, нежели к матери. Зелёный цвет как-то плотно засел в голове как ассоциация именно с ней. Она не поможет. Он знает. — Ты всё, что у меня есть и когда-либо будет... — Его голос чуть дрогнул, и тут Кинг решил, что больше он не будет разговаривать со своим сыном, если не желает проявить слабость. Почему это было так тяжело? Все такие радостные на прогулке со своими детьми. А ему всё хочется, как бы странно это не было, разрыдаться... Но при этом Лансер был его смыслом жизни, тонкой ниточкой надежды и гигантской мотивацией. Насколько он правильный родитель? Бывают ли такие родители в принципе? Кингу было известно лишь то, как не надо. И этого он избегает всеми силами. Ему хотелось бы быть таким папой, которого правда любил бы его сын. Это были не детские игры. Когда он, плечом к плечу со своим отцом, резал Червовых. Юноша умело обращался с оружием: рядовые военные завидовали подготовке принца с неестественно взрослым тяжёлым взглядом. Он ещё совсем ребёнок в глазах уважаемых офицеров. Такому место дома, учитывая его статус. Но отец был дико безразличен к словам тех, кто готов упасть к его ногам в любой момент. Хлопнув сына по плечу, с отвратительным одобрением, протяжно выдыхает. С чужой шеи, уже успевшей похолодеть, он срывает окровавленный платок, вытирая свой потный от усердия лоб. Затем, как будто это обычная салфетка, бросает её на недавно выжженную землю. Принц от такого запаха лишь морщился, в конце концов, обездвиженные тела пахнут безобразно. Кто-то пытался успокоить взбунтовавшегося коня со стрелой в ноге. Ржание животного в агонии било по ушам: ему было жалко это ни в чём неповинное создание. На миг, юноша бросил свой сочувствующий взгляд в сторону мученика, неспособного вымолвить осознанное слово. Зверь брыкался, бил копытами, а кровь текла интенсивным тонким ручейком. Мужики позвали их. Лагерь был очищен. Теперь они заберут то, что осталось. Кто-то нёс отцу карту, краденную у врага. Наверное, те скоро окажутся в тупике. На пергаменте были отмечены какие-то населённые пункты, совсем крохотные деревушки, а около них — посты. Там Червовые даже не ожидают увидеть лик Спэйда Третьего и его сына, постепенно набирающего обороты во всём, к чему прикасается. Слава идёт вперёд него: появляются первые сплетни, косые взгляды, легенды. Кто-то считал, что он достойный сын. Кто-то считал, что любые заслуги — от отца. Не на уровне генетическом, просто якобы тиран нездорового роста помогал во всём своему приемнику, иногда выполняя за него грязную работу. Это была неправда. Грязную работу выполняют слуги. А они оба, каждый в меру своей силы и своего опыта, защищают честь короны. Лагерь оказался в лапах Пик. Отец уже обдумывал следующий шаг, в его глазах заинтересованность, легко скатывающаяся в какое-то поклонение. Было тяжело понять кого или что мог бы восхвалять такой мужчина. — Потом двинемся на восток. Ночь будет короткая. Утром застанем врасплох. Если встретите гражданских — делайте, что хотите. Лишь бы не мешали под ногами. Любой, кто хотя бы раз слышал отрывки из военной хроники прекрасно знает, что делали с мирными жителями такие, как они. Принц тоже всё знал. Из многочисленных хвалебных рассказов своего отца, из самых скучных и жестоких книг, из уст тех самых офицеров. Были, конечно, Тёмные порядочные, если можно таковыми называть тех, кто убивает. А были те, кто считал убитых детей и изнасилованных граждан как дешёвые медали, берущие количеством, а не качеством. — Можно обойти это поселение. — Юноша склонил свою голову над картой, что держал отец. Ландшафт позволял сделать впечатляющий крюк. На него, наверное, уйдёт чуть больше времени. Он поднял голову: небо поразительно чистое, не слишком холодно и не слишком тепло, утром видимость должна быть нормальная. — Почему ты хочешь его обойти? — Спрашивает мужчина, разглядывая своё умелое чадо глазами внимательными, бессонными и до пугающего пустыми. Сгорбившись в спине, он ещё раз внимательно изучает разные линии и чёрточки на карте. Война никогда не бывает по-настоящему святой. Её лик извращён и противен высшим силам, ведь гибнут невинные. Гибнут и виновные, но не своей смертью. Совершается грех, поощряется грех. Все пороки смешиваются здесь в месиво из алкоголя, внутренностей своих и врагов, а также все другие возможные жидкости, производимые человекоподобными созданиями. Не было в этом ничего хорошего от слова совсем. Разве что похвала отца. Что-то защекотало щиколотку принца, и он сначала просто двинулся чуть вперёд. Незначительный взгляд в сторону раздражителя: чьё-то дрожащее щупальце зачем-то пыталось схватить его. Некто смотрел на него молящими, чрезмерно влажными глазами. Из горла донёсся неясный хрип, а тёмно-красное нечто в разорванном плече булькнуло. Звук чего-то склизкого. Стало тихо. Принц интуитивно воткнул свой тяжёлый меч в чужую шею, несравнимую по размерам с монстром из металла. Неприятные запахи усилились, а жизнь покинула зелёное лицо какого-то Червового. Рот был раскрыт, как кукольный. Пики не знали жалости. Ему было дозволено спать. Как сыну Короля ему полагались некие привилегии: он не участвовал в делах "грязных", ему разрешалось следовать своему благородству, хоть и оно не могло не подвергнуться извращению. Принц не следил за лагерем, не охотился, не чинил броню и не притрагивался к больным. Спэйд Третий считал, что его сын выше этого. И тот не протестовал. Свою значимость он доказывал на поле боя, верные союзники — двуручные мечи, молоты и топоры. Такие, которые не способны поднять воины убогие, с тонкими руками. У костра он сидел чуть дальше от остальных, но совсем недалеко от гордого отца. Воины нажирались вонючей сушёной рыбой, закусывая твёрдыми сухарями, от которых вечно першило в горле. Юноша такое не ел. Вместе с монархом они питались свежим мясом: отправляли на охоту умелых парней. Те приносили жирного кабана, а иногда и двух. В такие моменты он особенно скучал по беспокойным кухаркам, которые были скорее доброжелательны к наследнику. Неважно было ли тому причиной его положение в иерархии или они действительно любили молчаливого, образованного и пугающего будущего мужчину. На деле, они уже считали его таковым. То принесут ему кусочек пирога, то свежего винограда из чужих земель, а иногда пытались угостить спиртным. В нём он был не так сильно заинтересован, поэтому дамочки быстро сменили курс: орешки. И никто при нём не разрезал животных, сдирая с них шкуру. Он не любил спать в палатках, даже если отец выделил ему отдельную, без никого. Самые тёплые ткани грели крупное юное тело со свежими увечьями. Врачи бежали к знати при первой возможности, оставляя товарищей в бою терпеть. А гигиена, что была так важна для принца, поощрялась его отцом. Хоть и со смехом, но он разрешал своему сыну уйти от лагеря, искупнуться в холодной реке по-быстрому, а затем вернуться обратно. На этом чистота и кончалась, а мечты о тёплой ванне так и оставались мечтами до того момента, пока мать не встречала их из очередного похода. Солдаты обсуждали Червовых. Не их военные заслуги или промахи, да даже не ненависть или неприязнь. В те времена армия Пик состояла преимущественно из мужчин, за редчайшими исключениями. И в грязной неприличной манере шли разговоры о телах. О физиологических особенностях вражеского народа. Кто-то когда-то имел опыт и хвалится, рассказывая о своих сексуальных похождениях. Партнёрши и партнёры описывались самым неприятным образом: ненужные подробности, грубые характеристики пропорций, смех над непонятно чем, хотя никто ещё ничего не пил кроме обычной воды. — Я серьёзно, она ещё такая низкая. Корсет ей порвал случайно. Думал, что разорву и её. А они такие все влажные и скользкие. Там всё просто оказалось. И ебалась она хорошо! В Червовых всё как по маслу, там даже долго подготавливать не надо, как у наших баб. Я думал, что она мой член так засосала собой, что уже не выпустит. Кого-то это повеселило. Слава Светлым, что даже не его отца. Несмотря на свою натуру безжалостную, в вопросах подобных он участия не принимал. Это было ниже королевского достоинства, и принц с этим был согласен. Каждый новый комментарий его раздражал всё больше и больше. Где-то в глубине души ему хотелось просто уйти. Куда-нибудь в лес, исчезнуть без следа, питаясь лишь ягодами и растениями. — Давай подерёмся. — Подал голос наследник, резко поднимаясь с места. Все взгляды обращены на юношу с вьющимися волосами чуть выше плеч. Они напоминали запутавшееся облако, не получая должного ухода в этих парниковых условиях. Парни, мужики и даже видавшие старики были заинтересованы в таком зрелище. А отец, вечно восхищённый подобными проявлениями сына, начинал улыбаться. Так не к месту, но так искренне. — Чего? — Вояка был сконфужен, но уже поднимал свою алебарду. — На кулаках. Ты не выстоишь против моего меча. — Высокомерно плюёт принц, а лицо его наполнено не какой-то злостью, а зверской жаждой. Поддерживающие возгласы опоясывали костёр. Спэйд Третий восседал как судья гладиаторских боёв, а любимый боец у него был один. Сейчас он, без колебаний подходит к другому воину. — Спарринг. Я хочу ещё крови. Я мало убил сегодня. Я хочу ещё. Понятно? — Он обнажил свои клыки, шумно дыша и сжимая руки в кулаки. Не дождавшись ответа или какого-то отсчёта, он просто нанёс первый удар. В это самодовольное лицо, жаждущее изнасиловать какую-нибудь Червовую женщину и уйти безнаказанным. В лагере стало шумно. Он был погодка, предположительно. Принц не душил, не царапал и не рвал одежды противника. Он просто избивал его кулаками, желая оставить отметину на каждом сантиметре тела боевого товарища. Юноша срывался на озлобленный животный рык, получая и свою порцию боли. Остальные возбуждённо наблюдали за тем, как двое тонут в океане бессмысленного насилия. Он успел заработать себе фингал, перед глазами на мгновение залетали мушки и мутные птицы, прежде чем больно получить куда-то в живот. Но он не сдавался. В нём было то, чего не найдёшь ни в одном похотливом юном воине — ненависть. Искренняя, пылающая ужаснее огня ада. К своим он был жёстче, чем к врагам. Принц слизал кровь, оказавшуюся у него на губах, глотая и впитывая все те чувства, которые кипели внутри. Железный вкус был лучше, чем та кабанья туша. Мясо невинного животного ничем неправедно, а его озлобленность свята в своём уродстве и боли. Бил по рёбрам, не щадил лицо. Кулаки были тверды как у офицера, даже если могли дрогнуть от ужаса, не в силах совладать с собственной натурой, взращенной этой жизнью. И лишь когда противник переставал отвечать, но ещё дыша, его хватали под руки целой компанией мужиков, оттаскивая от другого разгорячённого тела. Затем он победоносно подносил бешено окровавленные ладони к своему лицу, измазываясь красным золотом. То, что оставалось на коже рук, он с упоением слизывал, пока расширенные зрачки подрагивали как от чего-то наркотического. Волосы, грязные и засаленные ещё пуще прежнего, липли к лицу. Запах собственного тела вызывал отвращение. Дыхание сбитое, хоть охота закончилась. А в глазах отца он случайно находил одобрение и искалеченную любовь. В такие моменты, юный Спэйд Четвёртый чувствовал себя живым. И его ненависть крепла с каждым днём, боль становилась невыносимой. Другие воины считали его животным. Грязное животное из грешно бесполезного народа Тёмных. Сейчас он стоял с сыном на руках, глядя в такие невыносимо чистые глаза. Малыша гладят по щеке, а Кинг сейчас будто и не здесь вовсе. Он потерялся душой где-то там, в юности, если не раньше. С того самого момента, как он впервые познал жестокость. Будучи не участником, а лишь свидетелем с малолетства. С широко распахнутыми от непонимания глазами, дрожащими руками и выступающими детскими слезами. Но сейчас он взрослый. Его душа болит по-другому ныне, а занывшая спина лишь служила тому невербальным подтверждением. Он очень сильно любил своего сына. В какой-то момент, монарх считал, что его сердце не способно на любовь вовсе. Что он, должно быть, страшно болен. Болен тем, что не то что бы не лечится, никто попросту не ищет лекарства. Самое ужасное, что от этого не умирают. Какое-то состояние, с которым ты живёшь, неся на своих плечах как непосильную ношу. Она давит, отнимает все силы за пару мгновений, но тебе нужно жить дальше. Тебе нужно двигаться. Стоит остановиться на слишком долгий срок — прошибает невозможная боль. Она несовместима с нормальной жизнью! Но он жил. И это каждый раз пугало, доводило до тремора в пальцах или вздувшихся вен на руках и шее. Его каждый день радовало то, что он более не ребёнок. — Давно не виделись. — Сказал Джевил, появившийся в дверном проёме с тарелкой, наполненной чем-то, что великие модернисты назовут "детским питанием". Ещё, великие модернисты, взглянув на содержимое тарелки, деловито покивают и скажут: "картофель и цветная капуста". И будут правы! А чёрт с вежливой и робкой улыбкой смотрел на своего начальника без капюшона. Всё же, это далеко не ежедневная акция. Жаль, что Рулс этого не видит. Он единственный из них не знает о том, как выглядит Король Пик на самом деле. — ...Мог бы постучаться. — Мрачно бросил правитель, чуть отвернув голову. Лансер зачем-то подло рассмеялся! Негодник... — Вы ведь неплохо выглядите. — Ты так думаешь? — И тут весельчака встретили уставшие покрасневшие глаза, выглядящие так печально, что Кинг был похож скорее на одинокую вдовушку с похорон, нежели обычного мужчину. — Да Вам бы улыбнуться и было бы супер! Вы просто не в настроении, а так всё классно. Но правитель не улыбнулся. Не то что бы он не хотел, просто не было смысла. — Вот. — Джевил вручил тарелку монарху, а довольному Лансеру шутливо показал язык, дурачась. — Мне уйти? — Да. Жаль, конечно, что они не могут быть вот настолько обычными друзьями. Чтобы он остался, чтобы просто поболтали о какой-нибудь чуши. Король вечно кажется таким далёким, даже если порой это вовсе не намеренно. Но чёрт не имел права настаивать на чём-либо. Не сказать, что он открывается окружающим просто. Он тоже по-своему сложный. Его жизнь для многих стала загадкой, не говоря уже о "смерти". Джевилу всегда казалось, что про него обязательно в один день появится особенно обидный анекдот. Сбежав из дома в шестнадцать лет, он и не рассчитывал на то, что доживёт до нынешнего возраста, а то, что он будет носить измельчённую капусту и картошку сыну Короля своих земель — так тем более. Такое даже в самом бредовом сне не найдёшь! Он тоже, как и Рулс, сбежал от своего дурацкого прошлого в этот замок. Вынырнул со дна, где преподаватели Шома косились в сторону лохматого парня, залезающего в общежитие через окна с букетом цветов наперевес. Над ним смеялись охранники в городе, а подработка на рынке раздражала. Да где он только не подрабатывал, честно говоря... Он мог сидеть на одном месте, если место было интересное и комфортное, но такого не находилось до тех пор, пока он не оказался здесь. Первый год был совсем адским. На второй получше. На третий, будучи уже девятнадцатилетним, он подрабатывал на рынке. Почти за бесплатно. Если повезёт, то ему оставляли чаевые. Да-да, простому лавочнику могли оставить чаевые! Точнее... Не особо-то он был и простой. Скучно было считать монеты (и не всегда это получалось правильно, из-за чего потом у него болела спина и пульсировало в затылке), поэтому приходилось придумывать себе развлечения. Бывало, купит бабуля свёклы столько, что можно из неё прямо-таки построить какую-нибудь творческую композицию для выставки, так Джевил загорлопанит: — Свёкла — овощ тёмно-сердце. Витамины в супе лучше чем коньяк. Открываешь кухни дверцы — Там в тарелку ложка — кряк! Бабуля следует рецепту строго. Всё по списку: ревень, картофанчик и сметана. Без супа не будет и путана Засовывать купюры в кармашки кафтана. Я супчиком наелся вдоволь! Ах, как проста Тёмная душа. Всё съел, будто попал в акрополь! Ах, как житуха с супом хороша! — Заканчивал он свою скромную импровизацию, поражая незнакомую пенсионерку до глубины души. Та его гладит по голове (даже учитывая то, что она ниже Джевила) и всё приговаривает одно и то же. — Вы талантливый мальчик. Очень талантливый мальчик. Поэт! Рогатый всё смущается, хихикает. — Да ладно, это я так... По-быстрому и на ходу. — Ничего себе, на ходу! Я б так в жизни не смогла. А в нашей молодости... — И начинается рассказ на полчаса про какой-то там древний литературный клуб. Даже кажется, что во времена бабулиной молодости все вообще писали на камнях и были первобытными. С вежливой улыбкой, Джевил слушал в пол уха. А в награду за своё терпение и творческую натуру он получал пару монет, на которые он может купить... Ну, наверное, какую-нибудь там колбасу. Самую дешманскую, но зато по-честному, что ли. Прошлые два года спутали его моральные ориентиры в какой-то степени. А потом приходил хозяин лавки, суровый дядька среднего роста, но при этом с крайне гавкающим тоном и вечно недовольный. Чёрт иногда устраивал ему то, что можно было бы в шутку назвать сеансами психотерапии. Сидели на пустых коробках, обсуждали его жену, с которой у них вечно были какие-то проблемы. А он даже кольцо обручальное не носил! Конечно, это совсем необязательный атрибут, но Джевил бы на его месте носил бы столь важное украшение. Вряд ли дело было только лишь в кольце, конечно. Наверное, он даже слишком часто слушал проблемы посетителей, даже если они не были связаны с овощами на прилавках. Редко, но ему могли подбросить монетку и за это. Самыми добрыми и злобными всегда оказывались бабули. В шутку, он называл их "бабулями Шрёдингера", чем удивлял начальника, который никогда не слышал таких умных слов. А уж тем более из уст бездомного. Чёрт прошёл в зал. Рулс уже справился с большей частью посуды, мебель ещё предстоит убрать... Котик оттирает один из столов тряпкой. Нетрудно догадаться, что та смочена каким-нибудь волшебным раствором, чтобы любое пятно покорилось и послушно исчезло из этой вселенной. Джевил машет своему коллеге, крикнув короткое "эй". Придворный маг останавливается, оставляет кусочек плотной ткани на столе, подходя поближе. — А где тарелка и ложка? — Спрашивает Шом, заинтересованно ища посуду где-то за спиной своего компаньона, будто тот всё это где-то хитро припрятал. — Отдал. Отец хочет сам ухаживать за своим сыном. — Волшебник эту картину представить более чем в силах, и это трогательно, правда. Кинг ненавидел, когда его ласки с сыном прерывали, отвлекали на что-то или просто наблюдали со стороны: не положено. Но его верные подданные не видели в этом ничего зазорного, скорее, наоборот, они питали уважение к папе-одиночке. — Это хорошо... Стоп, а ты не сказал про Королеву? — Уши Джевила дёрнулись. Да что ж такое, ничего нормально сделать не может! Сам себя сразу бранит. Смотрит, готовясь сгорать от стыда. — ...Не делай такое лицо. Ничего страшного! Котик приобнимает его за плечо, ластясь пушистой щекой к гладкой шее. У шутника мурашки по коже. — Думается мне, было бы хорошо, если бы они с Квини сошлись вместе... — Мурлычет кот. — Р... Разве? Мне кажется, что прошла любовь, завяли помидоры. — Он был счастливее, когда она была рядом. Нельзя этого отрицать, но продлилось всё это недолго. Кажется, что Шом смотрит на отношения своего начальника и Кибер леди как на некий инструмент, нежели действительно что-то возвышенное. Хотя, у них было искреннее желание, чтобы их монарх больше радовался всему происходящему. А Джевил понимал, что прошлое не вернёшь. И это даже не плохо. — Мне кажется, что... Он был счастливее с ней. — Предлагает шут. Кот нехотя отлипает от компаньона. Как же? Если бы он был счастливее с ней, то оставил бы хоть что-то, напоминающее о Даме Пик, но ничего не было... — У них не было всё идеально. — Любовь ведь вовсе не о том, чтобы всё было идеально, котёночек. — Чёрт осторожно кладёт свою руку на щёку мага, почёсывая своими коготками кожу, спрятанную за фиолетовой шерстью. — Я думаю, что они с Квини ещё поговорят. Мы передадим ему позже, что она его искала. Рулс Каард, так удачно зашедший забрать очередную горку посуды, краем уха услышал обсуждение друзей. Покачивая бёдрами по своему кокетливому обыкновению, он подходит к парочке: — А что случилось с бывшей женой нашего Короля? Шом хмурится, чуть отходит: Каард проявляет неприличное любопытство к этой теме уже второй раз. Взгляд сразу какой-то недобрый, руки на груди. Хвост лениво метнулся в противоположную сторону. — Не очень красиво обсуждать чужую личную жизнь... — Парирует шут, печально вздыхая. — А вы двое не этим только что занимались? — Умело отчитывает слуга, явно научившись подобному консервативному тону у своей любимой мамулечки. Только такая женщина могла бы внести в жизнью юноши такую манеру в его скромной (или не очень) претензии. — Ну, мы-то там были. Мы всё знаем. Другим рассказывать не положено. Если Вам правда интересно, то спросите самого Короля. — Поясняет Шом. Да, в этом есть логика, но как они это себе представляют? Придёт Рулсик и скажет: "Ой, мой Король! А расскажите-ка мне всю свою биографию, в особенности подробности про Вашу романтическую и интимную жизнь, а то мне стало очень интересно!" Вот тут его бы уже, наверное, и вправду уволили. Вообще, Рулсу пора бы перестать думать о своём увольнении: молвят, что мысли имеют свойство материализовываться. Если это было правдой, то Каарду стоило бы забить свои мысли чем-то другим. Дорогими духами, может. Или увесистой такой тарелочкой с сырной нарезкой к сладенькому вину. Атмосфера была поразительно спокойная. Пришлось лишь опечаленно опустить голову, поджимая губы. — И вправду некрасиво получается... Сплетничаю за его спиной как какая-то бабка. — Представив себя с морщинами и в платке, слуга испытал какой-то первородный ужас на пару мгновений. — Мы о нём сами далеко не всё знаем. — Вставляет Джевил. И это казалось даже несколько странным. У самого же Каарда создалось точно такое же правильное впечатление! Они здесь так давно, по крайней мере, гораздо дольше самого французского любовника. И то, что биография Кинга остаётся неразгаданным кроссвордом прошлого десятилетия — шок. Какие-то события, быть может, они и застали, но не были в силах прикоснуться к душе монарха и познать его способ мысли. В таком случае является ли информация столь ценной? — Кстати, Каард... По поводу Ваших навыков в сфере магии... Хриплый голос мага сейчас был совсем не кстати... За всю эту ситуацию стыдно. Не то что бы до смерти стыдно, но на достаточном уровне, чтобы захотеть топнуть ножкой. Но тут продолжение... — ...Давайте я Вас потренирую? Обещаю, я не буду Вас сильно журить. Мне кажется, это будет даже весело. — Если думать про котика исключительно в негативном ключе, то кажется, что те просто решили потешить своё эго. И это неправда! — Ох, ну что Вы! Не утруждайтесь. Ну, каждый хорош в своём, да? Со швабрами у меня как-то полюбовно получается, а с магией... — Рулс с лёгким флёром печали улыбнулся. Не хотелось мешать волшебнику, у них и так полно дел. — Я хочу! В смысле... — Колдун бросает взгляд сначала на Джевила, а затем снова на слугу. — Вы так подружились. Я... Тоже хочу. Дружить с Вами, Рулс. Вы ведь не против? О Светлые, не думал, что из моих уст могут такие по-детски наивные вещи выскочить... Коту было неловко. Опять же, дружба в зрелом возрасте — то ещё испытание. Лимит доверия может быть давно исчерпан, мало сил физических и моральных, да ещё и другой Тёмный может просто не понравиться, без какого-либо скрытого умысла. Но хотелось. Хотелось тоже быть не просто частью команды, а частью коллектива. Как индивидуум с индивидуумом. — Так мы уже друзья! Ну чего Вы, право? Почему Вы думаете иначе? — Французский любовник хватает волшебника за руки, а шут одобрительно кивает, поддерживая. Хвост кота двигается из стороны в сторону активнее. — Ну, мы не так много времени проводили и... Я, бывает, грублю Вам... — Ну а Вы не грубите. И давайте... Как сказать? — Каард глянул на рогатого Тёмного в поисках помощи. — Давайте тусить, конечно же! Я тоже буду только рад. Наверное, никто бы и не поверил из дворов других мастей о том, что происходит в замке Пик. Трое взрослых Тёмных хотят дружить. А где-то там рядом экономика, военное дело и прочие заботы, пугающие своей важностью любого неподготовленного гражданина. И вот, они здесь: бездомный творец, мечтательный бедняк и волшебник из золотой клетки. Рулса уговорили. Как-нибудь он попробует познать себя лучше в искусстве коварной магии. Открытия будут похлеще любых интимных моментов, это точно. Если же про всё пикантное Каарду всегда интересно, то волшебство для него — непаханое поле. А троица, в целом, смотрелась замечательно со стороны. Несмотря на своё явное различие по всем возможным признакам, они сочетались. Смеялись вместе, чаёвничали. Только четвёртого не было рядом. Его сынок, сытый и сонный, уже начинал посапывать маленьким носиком. Крупная лапа прошлась вдоль крохотной щеки. Собственные мысли сегодня пытали его. Очаровательный слуга, собственный сын, тяжёлая юность... Такая мучительная мешанина. А хотелось бы просто выпить чаю. Со всеми. Как они втроём, между собой. Но он не мог. И никак не мог ответить себе на вопрос: почему? Что ему мешает? Дело ведь далеко не в каком-то там "статусе"... Его унылое тело, потерявшее покой, само по себе волочилось вдоль коридора, чтобы вернуться обратно в кабинет. В спальню. Одно и то же. Одно и то же... Их голоса, отдалённые, лишь наполовину реальные, доносились откуда-то из глубин замка. Наверное, сейчас Шом вновь рассказывает им какую-то историю. А Кинг не слышал и не знал. Перед дверью к себе, он остановился. Оглянулся, будто в надежде. Когти жадно вцепились в ручку. Однажды станет легче. Монарх знал, что слово "однажды" сильно отличается от "никогда". Но когда же это волшебное "однажды" соизволит произойти? И не зависит ли это случайно от него самого? Он просто вошёл в комнату. Туда, где его не ждал никто, кроме кипы однообразных бумаг и верного компаньона за шкафом, в лице холодного и одинокого меча...