Часть 7

— Ты — проклятое создание, — голос ударил первым, а за ним обрушилась ладонь. Щёку Жана обожгло, будто к раскалённому железу приложили сырое мясо. В голове на миг вспыхнула белая вспышка, и он рухнул на пол, скребя худыми пальцами по деревянным доскам, в щелях которых давно забилась грязь и засохшие крошки отцовского хлеба. Пыль попала в рот, и вкус стал ещё отвратительнее — медный привкус собственной крови перемешался с гнильцой, застоявшейся в щелях пола. Жан не поднял головы. Слишком знакомая сцена: запах ладана, въевшийся в отцовскую рясу; тяжёлое дыхание альфы над ним, больше напоминающее звериное фырканье; и он сам, сгорбленный и ничтожный, прижатый к полу не рукой, а самим фактом своего существования. Отец — альфа, священник, человек, которому прихожане целовали руки. А дома он называл Жана не сыном, а приговором. Его приговором. Карой. Гнилью, выжившей вместо чистого дитя. Жена отца умерла, не успев прижать младенца к груди, и с того дня он не уставал повторять: Ты не мой. Ты её. Ты — остаток её грязи. Жан слышал это с младенчества, и с каждым годом слова въедались всё глубже, будто кислота, разъедающая внутренности. — Твой запах, — голос отца сорвался на резкий смешок, похожий на кашель, — Мерзость. Порок. Я его чувствую каждую секунду. Альфы на улице отворачиваются, но я вижу, как у них дергается горло. Даже мои братья в церкви… даже они дышат рядом с тобой глубже. Ты — позор и обязан принимать блокаторы. Жан сжал зубы, язык треснул о порез на губе, и во рту снова разлился тёплый вкус крови. Слова врача зазвенели в голове — низкие, спокойные, но жёсткие: Ему нельзя. Он слишком мал. Иммунитет и так едва держится. Блокаторы его убьют. — Отец… — голос вышел сиплым, дрожащим, будто чужим. — Врач сказал… — Врач? — рык альфы загремел под потолком, заставив стены откликнуться гулом. — Врач решает за меня? За мою кровь? За мой дом? Рука вновь взметнулась, и Жан инстинктивно вжал голову в плечи, но удара не последовало. Отец просто толкнул его ногой, врезав сапогом под рёбра. Воздух вырвало из лёгких рваным хрипом, и омега, кашляя, скатился к стене. Он дрожал. Кожа на щеке горела, дыхание рвалось кусками, но плакать было нельзя. Слёзы отец называл «оружием блудниц». Мужчина должен терпеть. Даже если он — «проклятый омега». Жан прижался к холодной штукатурке, согнулся вдвое и зажал рот коленями. Грудь стучала неровно, как сломанный барабан, но он терпел. Всегда терпел. Только мысль, мерзкая, как крыса в подполе, продолжала шевелиться в голове. Неужели вся моя жизнь будет такой? Удары, крики, холод. Ничего больше? Он зажмурился, вонзая ногти в собственные плечи, и почувствовал, как кровь выступает из свежих царапин. Запах крови вплёлся в его собственный запах, делая его ещё сильнее, ещё отвратительнее. Он будто разливался по комнате, заставляя отца морщиться, зажимать пальцами переносицу и бормотать что-то о «наказании свыше». И самое страшное — Жан сам верил. Верил, что он действительно — наказание. — Встань на колени, — голос отца прозвучал уже тише, но от этого только страшнее. Жан послушно поднялся, прижимая худые ладони к полу. Колени ударились о доски, и боль прошила их мгновенно, будто иглы проткнули кожу насквозь. Он знал этот ритуал — после каждой вспышки ярости отца всегда была молитва. — Молись о прощении, — сказал альфа, уже отворачиваясь, поправляя рясу. — Может быть, Господь услышит, даже если я давно перестал. Дверь закрылась. Осталась тишина. Только сердце омеги билось так громко, что уши гудели. Он склонил голову к полу, губы зашевелились, но слова застревали в горле. Всё, что он повторял, было не молитвой, а мёртвым бормотанием, привычным, как зубрежка. Прости меня. Прости. Прости. Только за что просить прощения? За то, что родился? За то, что дышит? Жан не чувствовал своего запаха. Для него всё оставалось пустотой — ни сладости, ни тяжести, ни того, что отец называл «порочным смрадом». Но он видел. Видел, как на улице альфы вдруг замирали, когда он проходил мимо, как у них натягивались губы, открывая клыки, будто у зверей. Один мужчина, торговец с рынка, сжал ему запястье так сильно, что ногти вросли в кожу, и прошипел: Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, щенок. Жан тогда вывернулся, оцарапавшись до крови, и убежал босиком, оставив сандалии в пыли. Другой — сосед, отец его школьного товарища. Задержал его у ворот, прижал к стене, а в глазах был такой туман, что Жан понял: в тот момент этот мужчина не видел в нём мальчишку. Только добычу. Спасло то, что дверь дома распахнулась, и мать соседа позвала мужа ужинать. Жан рванул и скрылся, но синяк на шее держался неделями, а отец только усмехнулся: Вот видишь? Даже мир чувствует твоё проклятие. Жан помнил ещё дважды. Одного альфу он ударил камнем, со всей силы, по голове. Тот пошатнулся, и Жан убежал, спотыкаясь и роняя дыхание, пока ноги не онемели. Другого — укусил, вцепившись зубами в ладонь, пытавшуюся зажать ему рот. Металлический вкус крови до сих пор всплывал в памяти, будто он проглотил гвоздь. Колени ныли, в горле пересохло. В голове звучали слова отца: Ты проклятое создание. И чем дольше он повторял молитву, тем больше понимал — может быть, отец прав? Может быть, это и есть его наказание: жить так, чтобы каждая встреча с альфой могла стать последней.

***

Церковь пахла воском и застарелым ладаном, но Жану всегда казалось, что этот запах прячет другое — его собственный. Отец крепко держал его за загривок, как цепного пса, не позволяя даже сделать шаг в сторону. Ладонь была тяжёлой, костлявой, сдавливающей так сильно, что омега едва дышал. — Встань здесь, — прошептал отец, будто со злобной усмешкой, подталкивая его к самой стене рядом с алтарём. — Пусть видят, пусть чувствуют, какое проклятие мне досталось. Жан опустил глаза, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Но это было бесполезно. Он чувствовал, как люди в зале один за другим начинают поворачивать головы. Сначала медленно, почти лениво, потом — всё настойчивее. Особенно альфы. Их глаза задерживались на нём дольше, чем на кресте. Дольше, чем на словах молитвы. Дольше, чем мальчик смог бы вытерпеть. У кого-то зрачки расширялись, дыхание становилось чуть громче. Другой незаметно сжал руку жены, будто в последний момент удержал себя от шага вперёд. Ещё один — седой мужчина, обычно уважаемый прихожанами, смотрел так, будто перед ним не подросток, а добыча, и этот взгляд лип к коже, как чужие пальцы. Жан понял, что дрожит. Ноги не держали. В груди будто застрял огромный ком, и от каждого вдоха становилось хуже. Он хотел спрятаться, исчезнуть, но рука отца впилась в загривок ещё сильнее, заставляя стоять неподвижно. — Чувствуешь? — прошептал он прямо в ухо, зажимая нос другой рукой, как будто сам не выдерживал. Голос его был густым, вязким от ненависти. — Они смотрят на тебя. Все. Потому что ты проклят. Потому что ты — блудное отродье. Господь отворачивается, а твой смрад тянет их, как падаль мух. Жан сжал губы, пытаясь не издать ни звука. Но от ужаса он только выделял больше. Тело предавало его. Волна феромона, сладкого и удушающего для альф, расползалась по залу, и он видел, как взгляды становятся ещё тяжелее. Кто-то шевельнулся, встал на цыпочки, будто хотел подойти ближе. У кого-то дрогнула челюсть, и в сжатых зубах проскользнуло хищное. Омега не чувствовал феромона, но видел, как он работает. Видел, что теперь каждый альфа в зале дышит им, наполняется им, и от этого у него начиналась паника. Сердце уже колотилось так, будто его били изнутри кулаком. — Вот, — отец тихо, но отчётливо прошептал, склонившись над ним. — Ты видишь, что творишь? Ты угроза. Для всех. Ты грех. Твоё место — на коленях, в цепях и под таблетками. Иначе однажды они разорвут тебя прямо здесь, у алтаря. Слёзы подступили к глазам, но Жан сдерживал их, зная, что это только вызовет ещё больший гнев. Он чувствовал, как дрожь в ногах становится сильнее, как всё тело будто залито свинцом. И он понял — отец делает это специально. Нарочно доводит до паники. Нарочно заставляет его выделять больше, чтобы показать: без блокаторов ты ничего не стоишь. Без них ты ходячая угроза для самого себя. Жан хотел кричать, бежать, но рука на загривке не отпускала. И церковь, наполненная чужими взглядами, превратилась для него в клетку, в которой он был наживкой, выставленной напоказ. Когда служба закончилась, в зале раздался гулкий шорох — люди поднялись со скамей, зазвучали голоса, шаги, приглушённый кашель. Всё это было привычным фоном, но для Жана оно сливалось в один удушающий шум, от которого хотелось зажать уши и провалиться сквозь пол. Отец не дал ему и секунды спрятаться. Крепкая ладонь снова сомкнулась на затылке, направляя вперёд. — Иди, — коротко приказал он. Омега подчинился. Колени были ватными, но он шагнул в проход, ведущий к выходу, и сразу ощутил на себе взгляды. Не просто взгляды — они были липкими, затягивающими, как болотная жижа. Кто-то смотрел из-под бровей, не мигая, другой — словно случайно, но слишком долго, будто не мог оторваться. Проходя мимо скамей, Жан чувствовал, как воздух становится тяжелее. Альфы, рассеянные по залу, медленно поворачивали головы вслед. Кто-то задерживал дыхание, втягивал его запах глубже. Кто-то едва заметно облизывал губы. Плечи омеги дрожали, и он пытался идти быстрее, но отец крепко держал его за загривок, не позволяя ускориться. Он тащил нарочито медленно. — Смотри, — шепнул он сдавленным голосом, зажимая нос платком, будто рядом с ним стояла не кровь его, а гниющая падаль. — Видишь, как они хотят тебя? Тебя, кусок грязи. Это твоя суть. Ты — приманка для зверей. Слёзы обожгли глаза, но Жан снова их сдержал, вцепившись зубами в губу. Он ощущал, как каждая клеточка тела вибрировала от страха, и этот страх только усиливал запах, делал его ярче, тяжелее. Молодой парень лет двадцати остановился прямо перед проходом, пропуская его лишь тогда, когда отец сжал плечо сына так, что тот едва не вскрикнул от боли. Парень смотрел на него открыто, с жадностью, с интересом, который не имел ничего общего с молитвой. Они могут… прямо здесь… Если отец отпустит… если хоть один сорвётся… Омега чувствовал себя раздетым, распятым, и только одно спасало его от падения — хватка отца, пусть и жестокая. Когда они наконец дошли до дверей, холодный воздух улицы ударил в лицо, и Жан на мгновение ощутил облегчение. Но тут же услышал рядом ядовитый шёпот: — Видишь теперь? Ты ничто без блокаторов. Ты ходячее искушение, угроза для всех. Однажды они разорвут тебя. И я позволю.

***

Дома было тише, чем в церкви. Жан по привычке сел на край стула в кухне, руки сложил на коленях, спина ровная — так было правильно. Отец медленно снял плащ, повесил его на крюк у двери. — Ты проклят. Я буду пихать в тебя блокаторы, пока они из всех дыр не полезут. Омега дёрнулся, будто его ударили снова. Губы сами открылись, но слов не вышло. В горле пересохло, словно туда набили ваты. В голове всплыл образ: он сидит на полу, а отец заталкивает в рот одну таблетку за другой, до рвоты, до пены на губах, до белых пятен перед глазами. Образ был таким ярким, что Жан невольно сглотнул, и в этот момент ему показалось, что он действительно чувствует горький химический привкус на языке. Может… моя жизнь ещё не самая худшая? Наверное, бывает хуже. Есть люди на улице. Те, кто приходит в церковь грязные, оборванные, воняющие потом и голодом. У них нет ни дома, ни крыши, ни еды. Он видел этих людей каждый день, когда они тянули руки к свечам, молились, падали на колени у алтаря. Их лица были пустыми, глаза без света. Я не такой, у меня есть дом… у меня есть отец… Мысль оборвалась. Слово «отец» повисло в голове, и грудь сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Как будто невидимая рука сжала сердце и не отпускала. Есть отец. Отец, который бьёт. Отец, который называет «грязью». Отец, который зажимает нос, как будто рядом — падаль. Омега опустил глаза, чтобы не встречаться взглядом, и заметил на руках маленькие синие прожилки, слишком яркие для его возраста. Врач говорил — иммунитет. Слабое тело. Оттого и блокаторы убьют быстрее, чем спасут. Но альфа не слышал врачей. Он слышал только свой собственный голос и свой собственный гнев. Жан сидел тихо, и единственное, что он мог — сжимать пальцы в кулаки, пока ногти впивались в кожу. Так хотя бы было ощущение, что боль он выбирает сам.

***

Сначала это было похоже на странный ритуал. Отец садился за стол первым, молился, ставил тарелку перед собой. Потом брал маленький пузырёк и вытряхивал оттуда одну таблетку — белую, сухую, похожую на мелкий кусок мела. Клал её рядом с тарелкой Жана. — Выпей, — говорил ровным голосом. Жан тянул руку, пальцы дрожали. Он клал её на язык, и вкус был всегда одинаковый — горький, меловой, застревающий в нёбе. Глотал. Запивал водой. Альфа не сводил глаз. Только когда слышал, как вода шумно проходит по горлу, как мальчишка сглатывает, он отворачивался. Ложка в тарелке звякала слишком громко. Он не выглядел довольным — никогда, но ударов и пощёчин будто стало меньше. Прошло всего пару недель, когда Жан заболел. Сначала простуда. Насморк, першение в горле. Ничего необычного. Но тело у него всегда было слабое, и болезнь разрослась, как пожар на сухой траве. Лихорадка сжигала изнутри, губы потрескались, дыхание стало тяжёлым и хриплым. Через три дня врачи уже говорили: воспаление лёгких. Через пять — поставили диагноз, от которого у Жана похолодела спина: омега-фебрильный синдром. Эта болезнь существовала только у омег. Она развивалась на фоне ослабленного иммунитета и гормонального дисбаланса, возникшего от неправильного или слишком раннего приёма блокаторов. В отличие от обычной лихорадки, здесь температура не падала, а поднималась приступами, раз за разом прожигая тело до состояния, когда каждый вдох походил на удар ножа. Мозг плыл, а сердце скакало. Омега лежал в кровати, мокрый от пота, простыня липла к коже, и каждый вдох резал глотку. Врач сидел в кухне напротив отца, но говорил так громко, что слова долетали прямо до постели Жана: — Слушайте меня внимательно. Блокаторы вашему сыну противопоказаны. Он их не перенесёт. Его организм и так на грани. Продолжите — убьёте его. Нужно искать другие способы регулировать состояние. Немедленно прекратите давать ему таблетки. Жан закрыл глаза. Внутри у него дрожала крошечная, нелепая надежда. Может быть, теперь… отец поймёт. Остановится. Может быть… Но вечером всё повторилось. Отец вошёл в комнату, поставил на тумбочку еду, стакан воды. И рядом — таблетку. Белую, меловую, мёртвую. Он ничего не сказал. Только сел в кресло напротив и смотрел, пока Жан не протянул руку. Тошнота подкатила раньше, чем таблетка коснулась языка. Глотка сжалась, желудок свёлся в тугой узел. Но Жан всё равно сунул её в рот. Запил. Проглотил. Альфа кивнул. Медленно, как будто поставил точку.

***

Ночью жар поднялся так высоко, что казалось, сам воздух в комнате горит. Пот стекал по вискам, мокрые волосы липли к лицу. Жан ворочался на подушке, но простыни будто прилипли к телу, не давая выбраться. Он чувствовал себя не человеком — разваренным мясом, которое всё ещё заставляют дышать. Сквозь пелену жара начали приходить образы. Сначала размытые — пятна света, расплывающиеся тени. Потом — всё отчётливее. Отец сидел рядом, в кресле. Лицо расплывалось, менялось. С каждой секундой он становился всё менее похож на человека. Глаза превращались в тёмные впадины, а изо рта вытягивались длинные, острые, как иглы, зубы. «Ты проклятое создание», — сказал голос. Но губы не двигались. Это был не отец. Это шептало чудовище. Жан дёрнулся, хотел закрыть голову руками, но тело не слушалось. Он понял: чудовище не сидит рядом. Оно в нём. Прячется под кожей. Именно так говорил отец — грех, который течёт у него в крови, в каждой клетке, в каждом вдохе. — Я… плохой, — прошептал Жан, губы треснули и склеились от сухости. Галлюцинация накатывала волной. Отец то снова становился собой, с его знакомыми складками у рта и мрачными глазами, то расплывался в чёрное пятно. Но Жан всё равно тянулся к нему. Тянул руку, цеплялся за рукав сутаны. Хоть и дрожал, хоть и задыхался, но тянулся. Потому что другого человека у него не было. Потому что если отец уйдёт, останется только чудовище. — Папа… не уходи… Альфа сидел неподвижно. Глаза его скользнули на руку сына, вцепившуюся в ткань, и он резко, словно от грязи, стряхнул её. — Спи, — холодно произнёс он. — Завтра будет легче. Жан закрыл глаза. Легче завтра точно не станет, но верить в это было единственным способом не сойти с ума.

***

На следующую ночь он долго смотрел на таблетку, лежащую в ладони. Белая, безвкусная, круглая — а весила, как камень, привязанный к шее. Жар ещё не отпустил до конца, виски ломило, дыхание давалось тяжело. И именно в эту ночь Жан впервые чётко ощутил — он не хочет умирать. Не так, как обычно. Не абстрактное «жаль, что жизнь закончится», а настоящее, острое, режущее изнутри желание дышать, видеть, слышать. Его трясло от страха, будто сама смерть уже стояла у изголовья, и только эта крошечная таблетка звала его в пасть. Он боялся. Умирать — страшно. И он не хотел. Омега положил таблетку на язык, наклонил голову так, чтобы отец видел, и сделал глотательное движение. Губы вытянулись в привычную покорность, как учили. Но под языком — остался маленький яд, и сердце бешено колотилось, пока отец, наконец, отвёл взгляд. Когда шаги удалились, он достал пилюлю и зажал в кулаке так сильно, что ногти впились в кожу. Через несколько дней температура спала. Сначала едва заметно, потом всё быстрее. Кашель стал реже, голова перестала раскалываться. Отец, как обычно, оставлял таблетки с едой, и Жан — как обычно — «выпивал» их. А потом прятал в матрас, засовывал в узкую прорезь в шве, где уже собралась горсть таких же белых, мёртвых кружков. И самое удивительное — запаха не было. Феромон исчез, будто и не существовал. Жан почти боялся этому верить. Но день за днём отец продолжал дышать рядом с ним спокойно. Это была цена болезни, сказал бы врач: расстроенные железы, гормональный сбой. Но для Жана — это был дар. Спасение. Впервые за долгое время он ощутил радость. Настоящую, чистую, без горечи на языке. Радость не оттого, что его похвалили или не ударили. Радость жить, дышать. Оставаться в своём теле. А главное — отец ничего не понял. Он продолжал морщиться, смотреть с презрением, бормотать о грехе, но в этот раз Жан был на шаг впереди. Под матрасом росла маленькая тайна и вместе с ней росла уверенность.

***

Жан продолжал прятать таблетки. Под матрасом, в складках подушки — маленькие белые круги собирались в тихое, безмятежное кладбище. Каждая спрятанная пилюля была для него победой, доказательством того, что он всё ещё держит власть над собственной жизнью, хоть и в пределах четырех стен, под бдительным оком отца. Омега начал верить, что жизнь начинает налаживаться. Сердце постепенно успокаивалось, даже когда вспоминались жар, кашель и тугие оковы страха. Может быть, Бог наконец пощадил его и избавил от той ноши, что оставила блудная мать? Может быть, этот чертов феромон навсегда исчез, и больше никто не будет ощущать его запах, как магнит для голодных альф? Мысли такие были почти запретной роскошью, но Жан позволял себе их — тихие, сладкие и невероятно хрупкие. Но ничто не вечно. Однажды альфа нашёл тайник. Не случайно. Не промахом. Он подошёл к кровати Жана и жестом пальцев раздвинул матрас. Сердце застучало так, будто его вот-вот разорвёт изнутри. Тот самый маленький, но столь тщательно выстроенный мирок контроля рухнул мгновенно. Глаза омеги расширились. Он знал, что это конец иллюзий, конец крошечной свободы. Его спасение, его радость, его маленькая победа — всё это теперь было на волоске, и Жан впервые ощутил настоящий холод страха.

***

Альфа молчал. Долго стоял, глядя на него, и в глазах с каждой секундой всё сильнее копилась ярость. Без предупреждения он ударил Жана пощёчиной. Лицо омеги резко повернулось в сторону, голова закружилась, а в ушах встал звон — звон, что бьёт прямо в кости. Жан сжался, ощущая, как холодный страх пронизывает каждую клетку. Он боялся следующего дня. Страх, который всё его детство и юность тихо преследовал его, как тень под пяткой, снова выполз из-под кровати, мирно наблюдая, как он дрожит и теряет контроль, доводя себя до ручки. На следующий день отец ни разу не зашёл. Омега слышал только, как тяжелыми шагами он уходил куда-то, вероятнее всего на службу. Вернувшись, он сразу направился к Жану, занял своё место на проклятом стуле — стуле, который пугал омегу даже когда отца там не было. Альфа сидел неподвижно, руки сжимали крестик, глаза не отрывались от омеги долгим, тягучим взглядом, будто пытались прочесть саму душу. -Ты уедешь отсюда и искупишь все её и свои грехи. Жан молчал, боясь даже задать вопрос. Куда? Альфа уже сказал своё слово, и оно звучало как окончательный приговор. Но в глубине души Жан понял, что это, может быть, далеко не худший расклад. Если он будет вдалеке от отца, если его отправят служить в другую церковь, может быть, появится шанс найти способ побороть свой феромон. Может быть, там будут люди, которые не будут знать, насколько он грешен, и, возможно, он сможет хоть немного почувствовать себя человеком, а не проклятым созданием. В груди сдавило, но в этот раз — не от ужаса, а от крошечной надежды, такой хрупкой, что боялся её отпустить.

***

Омега проснулся на следующий день с ощущением тяжести, словно ночь проглотила весь мир. Едва успел оглянуться, как за дверью раздались тяжёлые шаги. Альфа, высокий, широкоплечий, с неотвратимой силой в каждом движении, стоял у порога. Жан почувствовал холодок ужаса, который скользнул по позвоночнику. Ничего хорошего он не ожидал. Альфа держал что-то странное — огромную переноску, будто для кошки, но полностью закрытую, только с крошечными отверстиями внизу для дыхания. Страшная, ненатуральная коробка, она могла поглотить его целиком. Внутри была тьма, плотная и давящая, с запахом резины и химии. Идея с новой церковью — где хоть немного могли бы дать передышку — тут же отпала. Омега вспомнил слова отца, которые до сих пор звучали в ушах, будто эхо.

/ Ты уедешь отсюда и искупишь все её и свои грехи /

Он не понимал, как именно он должен это сделать, но одно было ясно — путь только один. Альфа наклонился, и без слов показал переноску. Жан не мог сопротивляться — сил не было, выбора не было. Он забрался внутрь, чувствуя, как теснота и тьма обволакивают каждую клетку. Сердце бешено колотилось, ноги подрагивали, руки сжимали стенки переноски, пытаясь найти хоть какой-то опорный пункт. Его начало укачивать, рвотные позывы скользили по животу, дыхание сбивалось, а паника росла с каждой секундой, словно тьма внутри коробки стала живой. Он пытался кричать, биться, что-то делать — но пустота и плотная чернота делали его движения бессмысленными. Через несколько минут он почувствовал, как через маленькие отверстия внизу разлетелся какой-то запах, жидкость или газ, он не мог разобрать. Мир вокруг скользнул, тело обмякло, и паника уступила место странной пустоте. Он потерял сознание, погружаясь в темноту, где все страхи и мысли смешались в одном хаосе.

***

Жан очнулся с ощущением, будто его череп раскололи и собрали заново кривыми руками. Холодный пол жёстко впивался в спину, отдавая неприятной влажной прохладой, которая сразу пробудила ощущение чуждой сырости. Он медленно поднял веки, и перед глазами расплылись серые, облезлые стены. Всё вокруг источало смесь запахов: тяжёлый пот, старое железо, плесень, аромат неизвестной химии, словно здесь кто-то пытался замаскировать стойкий зловонный запах человеческой страсти и грязи. Он попытался пошевелить руками, ощупал своё тело и заметил новую одежду — простую серую пижаму, лишённую узоров, рисунков и личных знаков. И тут дверь скрипнула. Омега вздрогнул, кровь застыла в венах. В камеру вошёл высокий альфа, каждое движение источало власть, а улыбка была холодной. Во взгляде блестела смесь опасной насмешки и предвкушения чужого страха. — Француз… Ты здесь экзотика, — произнёс он, и эти слова обрушились на Жана как холодная волна, наполнив голову шумом, который заглушал все мысли. В этот момент он даже не понимал, что его жизнь разделилась на «до» и «после». Если «до» его существование казалось адом, то «после» это была тёмная бездна, в которой каждая клетка кричала, что выхода нет, что это — нескончаемый кошмар.

***

В этот вечер Жан впервые подвергся сексуально насилию. Его крик, визг и рвущиеся из горла звуки разорвали тишину камеры, эхом ударяясь о бетонные стены, а альфа сдавил рот, превратив этот отчаянный вопль в болезненное хрипение. Руки были скованы ремнём, грубым, пахнущим потом и кожей, которая когда-то принадлежала другому существу — Грейсону. Он кусал Жана везде, где только мог дотянуться, оставляя свои грязные отметины, следы боли, которые пульсировали долгими часами после того, как всё закончилось. Каждый вдох Жана был наполнен мерзким привкусом чужого пота. Он лежал, дрожащий и раздавленный, глаза расширены, а разум бежал прочь, к чему-то невозможному, к жизни, которая, казалось, ничего не стоит. Боль пульсировала там, где её не должно было быть. Он хотел содрать с себя кожу, стереть всё, что осталось после этого вечера, но она всё ещё держала его, как узник собственной плоти. Мысли омеги скатывались в череду мерзких сравнений: его тело казалось ему кладбищем боли, каждое движение — трупным запахом страха и унижения, каждая клетка — мертвым, но всё ещё чувствующим органом. Он повторял про себя, что жизнь его ничего не стоит, что он — грешник, и всякая надежда растворилась в этом зловещем воздухе, который пах потом, металлом и страхом. Жан думал о том, что жизнь его — это отвратительная череда несчастий, что лучше бы он просто исчез, растворился, сбросил эту плеть плоти, чем оставался в этом теле, где каждая клетка хранит ужас, нанесённый чужими руками. Мир стал мерзким, скользким, и в нём не осталось места, где он мог бы спрятаться.

***

Жан не понимал, где именно он находится. Камера, в которой он очутился, была для него чужой и холодной, запахи чужой потной кожи и затхлости въедались в ноздри, оставляя мерзкое чувство внутреннего оскала мира. Но, несмотря на всю абсурдность происходящего, в голове омеги постепенно закрепилась мысль, которая отравляла каждый его вдох. Так я исправляю наши грехи. Для этого я и был создан. Он не осознал, как она проникла в самые глубины сознания, но от этих слов наворачивались слёзы — крупные, горячие капли скатывались на подушку, оставляя грязные следы на ткани. Голоса, доносившиеся за пределами камеры, резали слух. Они шептали странные цифры, фразы на незнакомых языках — ни французского, ни английского не было. Жан понимал только одно: он здесь не один. Другие грешники находились рядом, точно так же израненные и сломленные, все они здесь, чтобы искуплять свои грехи. С каждым вечером, с каждым визгом, с каждым прикосновением Грейсона, Жан постепенно сходил с ума. Он чувствовал, как его собственный разум отключается по кускам, словно ледяная вода разъедает внутренние каналы мышления. Когда альфа входил в комнату, омега не видел рук и глаз — он видел только отголоски слов отца, повторяющихся в голове, словно застрявшая запись. Ты проклятое создание… ты исправляешь грехи… ты создан для этого… Каждое повторение было болезненно, каждое слово врезалось в мозг, выжигая остатки сопротивления. Он переставал различать время, пространство и собственное тело. Сквозь безумие, сквозь боль и страх, Жан фиксировался лишь на одной мысли. Всё, что происходит — это искупление. Тело ныло, душа горела, разум горел, и каждое падение на холодный пол становилось одновременно и наказанием, и утешением — подтверждением, что он выполняет то, для чего, возможно, был создан. Мир за пределами камеры постепенно растворился в гуле голосов, скрипа, стонов. Жан больше не ощущал границ между собой и другими, между болью и пустотой, между настоящим и воспоминаниями о отце. Всё его сознание сжалось до крошечной точки, в которой жил только страх, послушание и навязчивая мысль об искуплении, как о единственной цели, ради которой он ещё дышит.

***

Омега постепенно перестал различать, где заканчивается он сам и начинается бесконечная, зловещая пустота камеры. Каждое появление Грейсона вызывало у него ломку: тело подчинялось инстинктам выживания, разум — тонуще в беспросветной пустоте. И тогда альфа начал новое издевательство: заставлять его умолять. -Скажи… умоляй меня взять тебя. Жан слышал свой собственный голос, тонкий и дрожащий, как стекло на морозе, но в нём не было ничего человеческого. Лишь разрушение, пустота, вопль подавленного «я», превращенного в бесформенную сущность, которую можно трогать, ломать и контролировать. Каждое «умоляю…» вырывалось из груди, оставляя болезненный осадок в животе, будто каждое слово выжигало оставшийся остаток души. Грейсон наблюдал, сжимая ремень, оставляя на коже свои грязные отметины, и в каждом его движении отражалась власть, безраздельная и жестокая. А Жан, в этом состоянии, слышал лишь себя, сливающегося с бесконечной болью, с разрушением, которое стало его новым голосом.

***

Жан сидел у стены, голова его безвольно скользила по холодному бетону, оставляя кровавые полосы. Пульс бился в висках, а пустота, растекающаяся по груди, давила сильнее любого груза. Он почти не различал мира вокруг: только звонкий удар о стену, металлический вкус крови на губах и бесконечное ощущение внутреннего опустошения. Тогда в камеру вошёл рыжий омега. Он застыл на пороге, медленно оглядывая Жана, будто изучал насекомое под стеклом, и наконец подошёл ближе. Сев на корточки, он осторожно поставил ладонь между лбом Жана и стеной, создавая невидимый, но ощутимый барьер. Его голос прозвучал тихо, но с едва уловимой издёвкой: -Мог бы и сказать, если хочешь разукрасить стену. Я бы краски достал. Жан посмотрел на него, брови сдвинуты, глаза словно застекленели. Перед ним был не человек, а размытое пятно, которое прожигало кожу и шею взглядом. Он отклонился чуть вправо, морща лицо от боли и продолжил биться об стену. Каждый удар казался одновременно спасением и наказанием. Омега просунул руку ближе, как будто проверяя границы, испытывая терпение Жана. Его голос прозвучал снова. — Да ты прям художник. Жан приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но взгляд зацепился за фигуру в дверях — Грейсона. Сердце пропустило удар, дыхание сжалось в груди. Рыжий омега, заметив это, мгновенно обернулся к незнакомцу, потом снова повернулся к Жану, взгляд его скользнул по шее, изучая каждый изгиб, каждую линию. В ту же секунду весь озорной блеск в глазах омеги исчез, словно кто-то выключил свет. — У него нет ошейника. Ошейник? — И? — Грейсон сложил руки на груди, — Подстилка Рико лезет не в своё дело. Омега медленно, с едва скрытой злостью, усмехнулся: — А не боишься, что «подстилка Рико» расскажет этому самому Рико, кто оставил открытой камеру с омегой без ошейника? Жан наблюдал, как Грейсон мгновенно напрягся, но старался скрыть это под маской безразличия. Омега вновь сжал губы в хитрую усмешку и сказал почти шёпотом, но с явной угрозой: — Съебался отсюда и так и быть, сегодня я притворяюсь слепым. В глазах Грейсона мелькнуло что-то вроде отвращения, но он сумел превратить это в лёгкую усмешку. — Вечерком загляну, Жан. Не скучай, — бросил он на прощание. Когда дверь закрылась, Жан медленно повернул голову к омеге. Тот всё ещё смотрел на дверь, будто ждал, что она снова распахнётся. — Что за ошейник? — спросил он глухим голосом, едва проронив слова, словно они застревали в горле. Омега — рыжий, с дерзким прищуром, — резко развернулся обратно к нему, и в ту же секунду выражение его лица изменилось. Серьёзность растворилась, уступая место какой-то нарочитой лёгкости. — И тебе приятно познакомиться. А меня Нил зовут, — проговорил он с фальшивой приветливостью. Жан не сдвинулся с места, только уставился на него. Молчание было настолько натянутым, что воздух в камере будто сгустился. Нил хмыкнул, чуть закатив глаза, и добавил: — Новенькие всегда такие невежливые. Ладно уж, — он лениво махнул рукой. — Ошейник с ампулой для сбора энфира. Жан нахмурился. Слово не зацепилось в голове, не обрело смысла. Взгляд его остался пустым, замершим. Нил это заметил. Со вздохом он отполз к стене, облокотился спиной прямо на тёмный кровавый след, оставленный Жаном, и продолжил объяснять. — Гормон, который омега выделяет, когда испытывает страх или боль. Самое дорогое дерьмо, что у нас тут есть. Тебе вообще ничего не объяснили? Жан медленно, почти с детской покорностью, покачал головой. — Ну, теперь слушай, раз уж вляпался, — Нил прищурился и говорил уже почти без эмоций. — Ты теперь не просто омега. Ты — товар. Очень редкий и очень прибыльный. Твой энфир будут собирать, как молоко у коровы. Его потом продадут тем, кто хочет превратиться из дохлого недо-альфы в настоящего бешеного зверя. Он говорил ровно, но каждое слово отдавало мертвечиной, будто Нил давно вывернул себя наизнанку и теперь произносил это просто по инерции. — Это левое крыло, — он кивнул в сторону двери. — Тут редко бывает… то, что ты уже понял. — На его лице мелькнула тень, намёк на Грейсона, на его «вечерние визиты». — Так что можешь даже считать, что тебе повезло. Ну… настолько, насколько здесь вообще может повезти. Жан уставился в каменный пол, несколько секунд пытаясь собрать в голове пазл из этих слов. Потом поднял взгляд и хрипло произнёс: — Но… если у меня нет ошейника… значит ничего с меня не получили. — Бинго, — усмехнулся он коротко, но без радости. И эта усмешка прозвучала страшнее любой правды. Внутри Жана что-то треснуло. Не резко, не громко, а так, будто медленно и мучительно лопалась тонкая стеклянная пластина. Он ощущал, как каждая мысль, каждый нерв отдаёт тупой, всепоглощающей болью. Мантра, которая долгие недели удерживала его от полного распада. Я искупаю наши грехи. Теперь превратилась в осколок, резавший его изнутри. Он начал дрожать. Сначала пальцы, потом плечи, затем всё тело. Губы сами по себе зашевелились, и в камере раздалось хриплое бормотание: — Всё было зря… всё это зря… Я пережил это зря… Жан не смотрел на Нила. Его глаза были направлены в пустоту, он видел там все свои кошмары разом. Если всё это время он не выполнял условий, ради которых его сюда отправили… если с него ничего не собирали… значит, никаких грехов он не искупал. Значит, всё, что он пережил, все крики, вся боль, каждое касание Грейсона — не было частью великой кары. Всё это было лишь насилием. Он не мученик. Не жертва ради очищения. Он просто поломанная игрушка, кинутая в грязные руки альфы, которому позволили делать с ним что угодно. Грудь сжала такая паника, что дыхание стало коротким и судорожным, слёзы текли, не спрашивая его согласия. Он утыкался лбом в колени, раскачивался взад-вперёд, повторяя уже вслух, сипло, почти скрипом: — Зря… зря… зря… Нил быстро придвинулся ближе, протянул руку и почти приказал: — Возьми. Омега как загнанный зверёк, поднял влажные глаза, но не сразу понял. Нил снова повторил, твёрже: — Возьми руку. Жан послушно сжал его ладонь. В этот момент Нил начал дышать нарочито глубоко и громко, тянуще, почти демонстративно. — Смотри на меня, — его голос был спокойным, отстранённым. — Вдох… выдох… ещё раз. Жан попытался. Воздух рвался в горло неровно, но рядом с размеренным дыханием Нила его судороги постепенно сбавляли темп. Несколько минут — и дрожь стала слабее, бормотание затихло. Он просто сидел, уставший и выжатый, будто из него выкачали все силы. Нил сжал его руку чуть сильнее и сказал, не отводя взгляда: — Я разберусь с ним. Как? Зачем? Кто ты? Жан даже не был уверен, что правильно расслышал. Его разум плавал на грани сна и безумия, и фраза повисла пустым звуком. Ответить он не смог — только молча моргнул, позволяя этой мысли пройти сквозь себя, как сквозняку через разбитое окно. Но после этого Грейсон действительно больше не заходил в его камеру, а вот Нила он видел всё чаще.

Жан

— Ну что, певчая пташка, как там горлышко? Не хрипишь? — бросил Дрейк, ухмыляясь так, будто у него сегодня день рождения. Он копался в ящике, вытаскивая провода, шуршал ими, словно музыкант перебирал струны перед выступлением. На лице — восторг, в каждом движении — предвкушение. Эндрю видел это сияние садиста и оттого его нутро сжималось: Дрейк кайфовал уже от подготовки, ещё до того, как чья-то плоть почувствует металл. Нил поднял голову, уголки губ изогнулись в холодной, насмешливой улыбке. — Спасибо, что напомнил, — протянул он ядовито. — Не переживай. Твои кривые руки годятся только чтоб мусор по углам таскать. Завтра буду как новенький. — Это вряд ли. Эндрю заметил — пальцы Нила дёрнулись, сжались в кулак слишком резко, потом снова разжались, будто ничего и не было. Для обычного взгляда — пустяк. Но Эндрю знал: это и есть нервный срыв, запертый внутри, которому Нил не позволял вырваться наружу. Две картинки сложились в одну, и мысли в голове Эндрю полетели со скоростью Боинга. Когда Дрейк вообще успел придушить Нила? Из-за чего? Хотя здесь вопрос риторический: Нил — это буквально повод его придушить. Но тогда снова возникает вопрос внутренней иерархии. Омегу одновременно предлагают понести на спине, пока он притворно хромает на обе ноги, и душат поутру, не боясь никакого наказания. Может, это особенные привилегии Дрейка? Тогда в голове всплывает первый день в Крысиной норе, когда сам альфа предостерегал Эндрю держаться от него подальше. Это что-то личное. Что-то, до чего докопаться слишком тяжело и опасно, поэтому лучше откинуть и оставить рассуждения на вечер. Единственное, что постоянно оставалось на поверхности, — мысль простая и оттого более зудящая: Нил — проблема. Проблема, либо искренне верующая в свою косвенную неприкосновенность, либо тупо не умеющая держать язык за зубами. Почему-то Эндрю был уверен во втором варианте. И вот уже этим неприятно скребло изнутри грудную клетку. Дрейк оскалился, блеснув зубами, и щёлкнул зажимом прямо перед лицом омеги. — Сегодня я выжму из тебя всё, до последней капли. К вечеру будешь молить не о пощаде — о том, чтобы тебя добили. Эти слова, резкие и скрежещущие, разрезали воздух, и по спине Эндрю прошёл неприятный холодок. Но Нил не дрогнул. Он только чуть сильнее откинулся на спину, скрестил ноги, будто сидел в кафе, а не в комнате, где каждый сантиметр пропитан ожиданием боли. — Ну, наконец-то. Мне уже надоело смотреть на девственника перед выпускным. Столько обещаний, а на деле фуфло. Эндрю смотрел на него и понимал: Нил даже не играл. Он был тем, кого вытаскивал на показ. Это не искренность, а оружие. Страха он не испытывал, но нервозность проходила по коже в мелких следах. Только вот какова вероятность того, что в конечном счёте собственные провокации не сыграют с ним злую шутку? Атмосфера вокруг подсказывала лёгкий ответ. То, что омега не испытывал чувства страха, было его диковинкой, но и наказанием. Особенно в этом месте. Самое уродливое осознание, которое прострелило череп Эндрю насквозь, — Нил не боится смерти. Он каждый раз подвергает себя мучительным пыткам, даже не опасаясь летального исхода. И если в сессиях с Мэттом всё было под контролем, то там, за пределами кабинета, жизнь омеги буквально висела на волоске. А здесь, в кабине, но с Дрейком, ситуация была не сильно лучше. Круговорот суицидального безумия. С каждым новым витком мысли Нил казался всё сильнее дробящей мозг головоломкой. Эндрю перевёл взгляд на Мэтта. Тот стоял, облокотившись поясницей на край стола, и выглядел до омерзения расслабленным. Руки в карманах, плечи чуть опущены, но глаза… глаза были приклеены к Дрейку так, словно он уже прикидывал расстояние и угол удара. Абсолютное спокойствие снаружи, а внутри — тугая натянутая пружина. Альфа-доминант. Эндрю знал, что это значит. Ему достаточно было вспомнить парочку лекций на медицинском курсе: обычный альфа — это, по сути, дрессированная зверушка. Голос внутри, который подстраивается под хозяина и помогает рулить гормонами, силой, выносливостью. Домашний хищник, больше инструмент, чем партнёр. Удобно. Управляемо. Но доминанты… это уже другой разговор. У них есть своя воля. Они не лежат у ног хозяина, а сидят рядом и глядят прямо в глаза. Могут навязать решение. Могут перетянуть контроль. И если ты недостаточно крепко держишь поводок, если не выстроил симбиоз, в один момент всё идёт к чёрту. ДРОП. Эндрю почти слышал, как звучит это слово в его голове. У обычных альф ДРОП — редкость, скорее исключение. Но у доминантов? Слишком часто. И последствия всегда одинаковые: внутренний разлом, где собственное «я» грызётся с хищником до крови. Снаружи — человек падает в бездну. Теряет человеческую оболочку. Остаётся только инстинкт. Эндрю видел фотографии. Сводки из новостей, которые лучше было не открывать на полный экран. Разодранные тела медиков и госслужащих, съехавшиеся на красное дело с пометкой: «Деструктивное Расстройство Опасного Психоза». Слишком яркие картинки, чтобы их забыть. Слишком реальные. Он снова глянул на Мэтта. Абсолютное спокойствие. Эндрю подумал, что, скорее всего, тот прекрасно понимает, чем рискует. Отдаёт себе отчёт в последствиях. По крайней мере, он не полный идиот. В отличие от Жана. Если Мэтт поймает ДРОП… Кто окажется первым под ударом? Наивно было бы сказать — Дрейк. Логично, да. Дрейк силён, и из всех здесь только он может составить Мэтту достойную конкуренцию, если всё превратится в рукопашку. Но ДРОП — не про логику. Это не про честный бой. Не зря состояние называют психозом. В этот момент у альфы ломается сама способность отличать врага от случайного дыхания рядом. Каждая тень превращается в цель. Каждый шорох — в угрозу. И тогда уже неважно, кто сильнее. Врагом становится любой, кто попал в поле зрения. Эндрю слишком ясно видел развитие картины: паника, все разбегаются, а в комнате остаётся только один, кто не может пошевелиться. Прикованный к месту. Без права на бегство. Нил. И если у Мэтта сорвёт крышу, если инстинкт возьмёт верх и все остальные спасут свою шкуру, именно Нил станет единственной мишенью. Эта мысль отдалась горечью на языке. Эндрю сам не заметил, как его дыхание стало тяжелее, грубее. Лёгкие будто отказывались работать спокойно, хотя он по-прежнему стоял неподвижно. Нил, разумеется, выбрал остаться в клетке сам. Конечно. Закрыл Жана, чтобы тот не сорвался, и теперь сидит здесь, как на серебряном подносе. Для Дрейка, для Мэтта, для любого, кто сорвётся. И плевать, что будет дальше. Главное — спасти другого. Блядь. Металлический щелчок резанул по ушам — Нил сам щёлкнул застёжкой на своих ногах. Лицо при этом оставалось тем же насмешливо-ленивым, и только мышцы на скулах чуть дрогнули, выдавая усилие. Мэтт шагнул вперёд и без слова наклонился над ним. Его пальцы уверенно сжали ремни на запястьях, приковывая Нила к креслу. Кожа натянулась, ремни скрипнули, но Нил даже не повёл бровью. Всё выглядело так, будто он сам отдал руки. — Ну что, — голос Дрейка скользнул по комнате, наполнив воздух неприятным предвкушением, — пора начинать. — Давно пора, — лениво отозвался Нил, чуть приподняв подбородок. Словно он сам заказывал это шоу, а не сидел прикованный к железу. Эндрю молча перевёл взгляд на Дрейка. Что-то здесь не сходилось. Если Мэтт спросил о Жане, значит, по протоколу должна быть парная сессия. Значит, Дрейк обязан знать. И всё же… ни слова. Ни намёка. Будто Жана вообще не существовало. Мысль колючей занозой ударила по сознанию, но тут же сгорела в реве звука. Вспышка. Громкое, трещащее электричество разорвало тишину и вонзилось прямо в стены. Комната наполнилась запахом металла и озона, воздух сам раскалился и начал плавиться. Эндрю почувствовал, как на секунду дрогнули мышцы на затылке, и в груди что-то нехотя напряглось. Началось. Мэтт молча достал из кармана свернутый кожаный ремень. Взгляд у него был спокойный, даже чуть сосредоточенный, как у человека, выполняющего привычный ритуал. Он подошёл ближе и поднёс ремень к лицу Нила. — Открой рот, — коротко бросил. Нил ухмыльнулся, собираясь что-то сказать, но Мэтт не дал ему времени. Пальцы грубо сжали челюсть, и ремень оказался между зубов. Эндрю наблюдал, не мигая. Внутри будто холодный автомат включился: он перебирал факты: — мышцы сокращаются хаотично, иногда рвутся сухожилия; — дыхание может сбиться, возможна остановка сердца; — ожоги — от легких красных следов до глубоких ран; — зубы ломаются, если не удержать челюсть; — сознание вылетает, возвращается, снова вылетает — и каждое падение глубже. Все это Эндрю знал слишком хорошо. Он уже в уме составлял список — что ему понадобится, когда всё закончится. Лед для ожогов. Стерильные бинты. Возможно, капельница, если Нил потеряет слишком много жидкости с потом. Мэтт наклонился снова. Он застегнул вокруг шеи Нила широкий ошейник. Он был больше обычных стандартных ошейников, которые Эндрю видел до этого. Сзади на нём было закреплено три ампулы вместо одной. Щелчок замка прозвучал особенно громко в тишине. Эндрю почувствовал, как в комнате сгустился воздух. Ему даже не нужно было проверять стол с препаратами, чтобы понять — сегодня никакой сыворотки для снижения болевого порога не будет. Она и не нужна. Нилу и так будет достаточно. Дрейк, наслаждаясь каждой мелочью, медленно провёл пальцами по панели, щёлкнул тумблером и выставил переключатель децибел на самый минимум. Эндрю понял сразу: это не милосердие. Это стратегия. Тварь собиралась растянуть удовольствие. Начать с лёгкого покалывания, а потом шаг за шагом повышать напряжение, вытягивая каждый звук, каждую судорогу, каждое дыхание. Нил уловил его взгляд. Повернул голову, уголки губ привычно дёрнулись в ухмылке — как будто собирался сказать что-то саркастическое, бросить через зубы ту же дурацкую фразу, которой он подбадривал Жана. Но едва встретился с глазами Эндрю — и улыбка потухла. Энтузиазм растаял. Он молча закусил ремень и отвёл глаза. Хотел сказать что-то из серии «всё под контролем» или «не парься, я выдержу». Такой же идиотизм, который он вечно швыряет Жану, будто от этих слов что-то изменится. Но передумал. И правильно сделал. Дрейк нажал кнопку. Первый удар прошёл по комнате гулом электричества. Воздух наполнился сухим треском, запах озона ударил в нос. Тело Нила дёрнуло так, будто его резко дёрнули на невидимой верёвке. Мышцы выгнулись, плечи и ноги напряглись до предела, пальцы, прикованные к подлокотникам, побелели. Эндрю видел, как по венам вздулся рельеф, как на секунду вылетело дыхание. Ни крика. Только глухое рычание в ремень, из которого вырвался запах кожи и слюны. Секунда — и импульс закончился. Тело снова осело в кресло, голова свесилась вперёд. Но ремень был всё ещё в зубах, и он, выдохнул сквозь стиснутые челюсти короткий смешок. — Может, попросить у Лидера тебе этот кляп пришить? — с мерзкой усмешкой протянул Дрейк, прищуриваясь, будто сам наслаждался собственным остроумием. Нил глубоко и тяжело дышал, грудная клетка рвано поднималась и опадала. Его то и дело мелко трясло от остаточных разрядов, будто в теле застряли крошечные искры, не желающие отпускать кожу. Пот блестел на висках, сползал тонкими дорожками вниз. Он поднял взгляд. Рука, зажатая под ремнём, пошевелилась. Пальцы извернулись, костяшки побелели — и в воздухе показался кривой, напряжённый фак. На секунду в комнате стало тихо. Улыбка Дрейка сползла. Щёлк. Переключатель. Тумблер двинулся вверх. Звук стал выше, треск — гуще, воздух загудел. Эндрю перевёл взгляд на Мэтта. Тот не двигался: всё так же стоял, облокотившись на край стола, с каменным лицом. Но глаза его — сосредоточенные, прижатые к мелкой детали. Эндрю проследил направление взгляда. Ампулы на шее Нила. С его ракурса не было видно, сколько жидкости там собралось. Но хватило одного выражения на лице Мэтта — чуть напряжённого, нехарактерно заострённого, чтобы понять: немного. Слишком немного. Эндрю сжал челюсти. Хуже не придумаешь. Щёлк. Разряд ударил. На этот раз не тихим треском — а хищным, рвущим уши гулом, будто сама проводка в стенах захрипела. Тело Нила выгнуло так резко, что ремни натянулись до скрипа. Звук, который он издал, заглушил кожаный кляп — глухой, захлёбывающийся, больше похожий на рычание. Мышцы под кожей враз закостенели, словно каждое сухожилие стянули железными проволоками. Эндрю отметил это почти машинально. Судороги — непроизвольные. Сердце — работает с перегрузкой, отсюда перебои дыхания. Капилляры на руках — лопаются, кровь проступает под кожей. Он смотрел, как ремень сдерживает челюсть, и в голове автоматически прокручивал: Понадобятся компрессы. Мазь для ожогов. Проверить внутренние повреждения, обязательно сердце и дыхание. Плюс — травма мышц, они будут рваться при повторных импульсах. Ещё одна судорога прошла по телу Нила, но он, словно назло, вскинул голову. Пот заливал глаза, губы под кляпом порвались в кровь. Дрейк засмеялся. Высоким, рваным смехом, полным восторга, как будто его собственное счастье только что усилили раз в десять. Эндрю едва заметно вдохнул глубже, чем хотел. Внутри с привкусом металла снова скользнула мысль: Если Мэтт сорвётся в ДРОП — первый, кто окажется под ударом, будет именно Нил. Ему нужно быть рядом. Нужно… Третий разряд вошёл в тело Нила как тонкий гвоздь в дерево — сухой треск, искра, запах палёного. Тело содрогнулось, вырвав из горла новый звук — странный, слишком тихий для боли, но тянущийся, глухой, будто скулёж, в котором вибрировала каждая связка. У Эндрю внутри что-то сдвинулось. Тонкий барьер, выстроенный блокаторами, дрогнул. Альфа под кожей рванулся — не сломался, но зарычал. Глухо, настойчиво, с той угрозой, которая шла прямо в грудь, заставляя сердце биться тяжелее. Пальцы машинально сжались в кулаки. На секунду захотелось просто закрыть уши, выкинуть этот звук из головы, задушить его тишиной. Но он не мог. Если сорвётся Мэтт — всё пойдёт к чёрту, и он должен это заметить первым. За всю свою жизнь Эндрю лишь пару раз ощущал, как его собственное «я» проваливается под тяжестью альфы. Первый — когда Дрейк живописно, с мерзкой подробностью, описывал, что сделает с Аароном, если Эндрю не согласится. Второй — здесь, в этой же комнате, на первой пытке, когда от криков Нила мозг сам собой менял картинку: рыжие волосы становились белыми, а на месте лица Нила появлялось лицо брата. Но сейчас было иначе. Сейчас альфа не пытался перекроить действительность, не путал его сознание. Наоборот — был до обидного ясен. Он показывал ровно то, что было. И давал понять Эндрю предельно чётко: Этого омегу надо защитить. Нил. Эндрю тяжело вдохнул, едва удерживая собственное дыхание под контролем, чувствуя, как рычание внутри становится всё громче, будто готово прорезаться через горло в любой момент. Он знал, что должен заземлиться. Счёт — один, два, три… Мелкие детали — холод металла под пальцами, сухость воздуха в комнате, треск лампы над головой. Всё это должно было вернуть его в реальность. Нил снова содрогнулся, ремень в зубах приглушил крик, и Эндрю почувствовал, как барьеры внутри прогибаются. Альфа давил, требовал: Довольно. Хватит. Защищай. И в этот момент щёлкнул переключатель. Треск электричества заполнил комнату. Запах палёной кожи ударил сильнее, будто воздух прогоркл и стал едким. Нила дернуло так резко, что стул скрипнул. Его дыхание сорвалось, звук прошёл сквозь ремень глухим стоном. Он поймал взгляд Мэтта. Тот всё ещё стоял спокойно, но мышцы на челюсти подрагивали — он тоже чувствовал. Тело Нила дергалось рывками, как будто в нем завели сломанный механизм. Мышцы сводило до такой степени, что суставы выламывало назад, а кожа на руках натянулась, побелела, проступили синие прожилки. Казалось, что ещё чуть-чуть, и сухожилия хрустнут. Запах палёной кожи и волос пропитал всё помещение. Волосы на руках и висках обуглились тонкими клочьями, оставляя сероватые подгоревшие следы. На коже уже виднелись пятна — неровные, темно-красные ожоги, которые при каждом новом ударе током трескались и сочились влажным блеском, словно кровь и пот смешались. Ремень во рту скрипел от силы сжатия. Челюсти так сильно давили на кожу, что казалось — зубы вот-вот раскрошатся. Из уголка губ уже вытекала тонкая струйка крови, размазываясь по подбородку и капая на ворот рубашки. Омега захлебывался дыханием. Каждый вдох был хриплым, неровным, как будто лёгкие забыли, как работать. Грудь поднималась судорожно, рывками. Иногда дыхание и вовсе сбивалось, и в эти короткие секунды лицо серело, губы чуть темнели, прежде чем организм снова срывался на резкий вдох, такой глубокий, что казалось — он проткнёт лёгкие изнутри. Глаза… Вот что было хуже всего. Они блуждали, будто он больше не видел ни Дрейка, ни остальных. Белки налились красным от лопнувших сосудов, зрачки то расширялись, то сжимались, как у зверя, загнанного в клетку и рвущегося наружу. Слюна и кровь перемешались в кашу, сочась из-под ремня. Запах металла, гари и пота слипался в один тошнотворный ком, от которого хотелось отвернуться, но взгляд всё равно прикован к нему. После каждого импульса Нила трясло — не просто дрожь, а полное отсутствие контроля над телом. Его мышцы продолжали подрагивать даже в паузах, словно ток ещё гулял под кожей, не желая отпускать. Он казался сломанным куском плоти, который всё ещё цепляется за жизнь лишь потому, что упрямо отказывается сдаться. Самое мерзкое было то, что даже через весь этот ад Нил пытался держать уголки губ в изломанной ухмылке. Дрожащей, слабой, искажённой до уродства, но ухмылке — будто сам факт того, что он может издеваться над Дрейком, стоил больше, чем дыхание. Сессия тянулась бесконечно. Запах гари стал густым, тяжелым, въевшимся в кожу и волосы, и Эндрю начал ненавидеть сам факт дыхания. Он поймал себя на том, что блокаторы сработали не сразу. В первые минуты альфа внутри выл и рвался наружу, и только когда тело уже налилось тяжестью, как будто его бросили в вязкую смолу, Эндрю понял — действие началось. Резко. Словно изнутри что-то оборвалось, утащив за собой напряжение. Стало тише. Но тишина эта была гулкой, мертвой, не дающей облегчения. Снаружи почти ничего не изменилось. Его лицо оставалось спокойным, каменным, но ноги выдавали. Эндрю замечал, что в момент, когда Дрейк вжимал тумблер глубже, мышцы сами собирались для рывка. Он напрягал бедра, готовый сорваться, но всякий раз — останавливал себя. Резко. С усилием. Словно сам вколачивал гвоздь в собственные кости. Это не его мир. Не его правила. Он не должен вмешиваться. Нил сам... Мэтт держался молодцом. Спокойная поза, облокоченный корпус, но правая рука вцепилась в собственное предплечье — крепко, до белизны костяшек. И только этот маленький жест выдавал, насколько напряжен он внутри. Эндрю понял — Мэтт взвалил на себя слишком много. Он контролировал всё сразу. Состояние Нила, которого трясло на стуле так, что ремни визжали. Садизм Дрейка, утопающего в своей эйфории, жадно смакуя каждое движение. И ещё — самого Эндрю. Слишком малоизвестная переменная. Слишком опасная. Мэтт не мог знать, откуда именно прилетит. Что сорвётся первым: Нил, Дрейк или он сам. Эндрю чувствовал это. И от осознания становилось только хуже. Альфа чётко поймал тот момент, когда что-то внутри окончательно сломалось. Вопли Нила, резкие, хриплые, отскакивали от стен и перемешивались со звоном электричества. Комната наполнилась искрами и запахом горелой кожи, всё напряжение сгустилось до состояния, когда любой лишний вдох мог спровоцировать взрыв. И именно в этот момент дверь распахнулась. В помещение ворвался Жан. Дрейк не задал вопрос о Жане. Дрейк изначально знал замысел Нила. Альфа повернулся на звук, его глаза загорелись жадным весельем, и голос прозвучал так, будто он ждал этого: — А вот и вторая пташка. Эндрю, пристегни его. Время будто разорвалось на части. Эндрю поймал взгляд Нила. Рыжий, сгорбленный на стуле, весь в конвульсиях, но глаза горели диким синим пламенем. Сначала метнулись на Жана — остекленевший ужас, смешанный с бешенством, — а потом резко вцепились в Эндрю. Он прочитал в них так ясно, будто слова были вырезаны на коже: Только попробуй. Слушаться Дрейка было самым правильным, самым очевидным решением. Но его ноги сами сорвались с места. Резко. С молниеносной скоростью, с той, которую он всегда держал при себе, никогда не демонстрируя полностью. В ушах всё заглохло. Даже яростный рёв Нила, сорвавшийся за его спиной, не пробился сквозь этот звон в голове. Эндрю вылетел к Жану, схватил его за грудки, рванул на себя и с силой вытолкнул за порог. Дверь захлопнулась с металлическим гулом. Он вдавил его в стену, прижимая так, будто хотел пробить Жаном бетон. Омега дернулся, попытался что-то сказать, но встретился с холодным, обжигающим взглядом Эндрю — и замер. Альфа держал его без труда. Худое тело Жана билось в хватке, но под пальцами ощущалась только кость, натянутая тонкой, как бумага, кожей. Слишком лёгкий, слишком слабый, чтобы на самом деле что-то противопоставить — и от этого его яростное сопротивление выглядело ещё более жалким и упрямым. — Как ты вообще выжил? — сквозь зубы процедил Эндрю, раздражаясь не столько на сопротивление, сколько на глупую, безумную настойчивость. — Отпусти меня! — Жан рванулся, глаза сверкали бешенством. — Я перегрызу тебе глотку, если не отпустишь! Эндрю даже не ответил. Игнорировал. Он знал: за дверью омегу не ждало ничего, кроме боли. Его присутствие только всё усугубит — и всё же тот рвался туда с отчаянием самоубийцы. — Клянусь, я найду способ и убью тебя и твоего гнилого братца! — голос Жана надрывался, он почти сорвался на хрип. — Пусти меня! Рвался, царапался. Острые ногти, сбившиеся до крови, оставили на руках Эндрю рваные, красные полосы. — Ты жалкий… дрянной пес, цепной зверь, пустая оболочка. Я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох! — Запах железа поднялся в воздух, смешиваясь с гулкими отголосками криков Нила, пробивавшихся сквозь дверь. И вот на этих звуках Жан осел. Словно в один миг в нём что-то сломалось. Тело повисло в чужой хватке, и гневная, хлесткая тирада перелилась в мольбу. Слезы вырвались из глаз, потекли по скулам, выжигая на лице дорожки, — Нил… — голос сорвался на хриплый шёпот. — Там Нил… Ты слышишь его, ублюдок? Пусти меня. Он его убьёт… Эндрю почувствовал, как что-то внутри хрустнуло, будто тонкая перегородка под давлением. Эти слова пробили. Заставили резче вслушаться. За дверью — всё тот же звук электричества, искажённые, рваные вопли Нила, пробирающие до костей. Жан вцепился в его руку зубами и пальцами, сам не зная, рвёт ли он его, или цепляется, чтобы не рухнуть на пол. Тело омеги дрожало, дыхание сбилось в истеричный кашель, а из глаз текли слёзы, уже не скрываемые злостью.

/ Сделай так, чтобы Жана сегодня никто не достал /

Эндрю схватил его, почувствовав, как во второй волне ярости Жан превращается в зверя, рвущегося наружу. Локтем тот задел ему челюсть — резкий удар, моментально пронзивший все нервные окончания, но не остановивший. Сердце забилось быстрее, кровь в венах заиграла адреналином, но руки оставались твердыми, точными. И вдруг взгляд Эндрю поймал блеск металла — ключ от камеры Жана. Он торчал в скважине с внешней стороны, словно специально для него. Мысли о том, как это произошло, моментально отрезались. Это тоже оставим на вечер. Не теряй ни секунды, альфа схватил Жана поперед живота и потащил к камере. Закинул его в помещение, как особо буйный мешок с картошкой. Захлопнул дверь, замок щёлкнул, и на мгновение он позволил себе выдохнуть. Жан внутри продолжал биться, драться, кричать, но теперь был заперт. Эндрю чувствовал напряжение, сжавшее всё вокруг, но хотя бы здесь, хотя бы на мгновение, ситуация была под контролем.