Часть 8

Кабинет снова встретил Нила удушливым запахом — смесь хлорки и вечной пыли, въевшейся в старый ковер. Альфа-врач сидел напротив, как всегда, за своим аккуратным столом, но теперь на нём красовался новый свитер. Грубая вязка, нитки торчат в разные стороны, а рисунок напоминал что-то среднее между детским каракулем и картой метро, нарисованной пьяным. Нил почти физически ощущал зуд в глазах от этого зрелища, но всё равно продолжал рассматривать его — лучше, чем встретиться взглядом с альфой. Пальцы ковыряли заусеницу, мелкая боль отвлекала, упорядочивала мысли. В остальном он выглядел расслабленным: уголки губ подрагивали в лёгкой усмешке, и, что удивительно, настроение у него было даже хорошее. Не весёлое — но странно светлое, почти ностальгическое. — Напомните, сколько вы пробыли в коме? — врач склонил голову, голос звучал ровно, без привычного раздражающего нажима. — Четыре дня, — отозвался Нил. — Ого, — альфа чуть приподнял брови. — Там были соответствующие условия, чтобы поддерживать жизнь человека в коме? — Нет, — коротко ответил омега. — Тогда как? — Эндрю оказался изобретательным. — Нил хмыкнул, словно проглатывая смешок. — Если честно, сейчас мне кажется, что он вытащил меня с того света только, чтобы сказать ту дебильную фразу. Врач чуть подался вперёд. — Какую? Нил улыбнулся теплее, чем следовало в этих стенах, и покосился на облупившийся угол потолка. — «Иногда мне кажется, что твой мозг выжил из себя всё дерьмо, кроме инстинкта самоуничтожения». Врач не улыбнулся, но и не нахмурился. Просто что-то отметил про себя, записывая в блокнот. Нил заметил это боковым зрением и качнул ногой. Он вдруг понял, что альфа стал меньше его раздражать. Нет, приятнее от этого не стало — воздух здесь всё равно был тяжелым, стены казались слишком близкими, а чужие глаза слишком цепкими. Но раздражение ушло, как будто стерлось до тусклого фона. Ему всё равно хотелось выбраться отсюда. Даже запах пыли и свитер с уродливым рисунком напоминали о том, что он в клетке, пусть и мягкой, обитой словами. Альфа поднял взгляд от блокнота. — Вы улыбаетесь, — произнёс он спокойно. — Хотя рассказываете о коме. Могу спросить — почему? Нил перестал ковырять палец и коротко фыркнул. — Может, у меня странное чувство юмора. — Это связано с Эндрю? — Вы же психиатр. Должны уметь читать между строк. — Я умею, — ровно ответил альфа. — Но мне интереснее услышать от вас. Нил молчал ровно столько времени, чтобы дать понять, что любые темы связанные с Эндрю развивать он не будет. В этом кабинете вообще не должно было снова звучать его имя, но тут он уже сам виноват. Оставалось только до тошнотворных позывов рассматривать грубую вязку идиотского свитера. Но альфа явно класть хотел на его желания. — Вы боитесь, что я неправильно пойму? — Я уверен, что вы неправильно поймёте, — Омега откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и сделал вид, что книги на полке намного интереснее всего этого диалога. — Вот, например, ваш свитер. Может, для вас это дорогая вещь, память или подарок. А для меня — бред сумасшедшего, связанный спицами. Но если я начну вам это объяснять, мы тут увязнем. Альфа чуть приподнял бровь, но не перебил. — Так и с Эндрю, — Нил позволил себе ещё один скользкий намёк и тут же спрятал его за ухмылкой. — Это не предмет для ваших записей. Врач какое-то время молча смотрел на него, но потом просто кивнул, делая пометку. Нил почувствовал облегчение, но не показал этого. Внутри всё равно оставалась тугая, сокровенная струна — и чужие руки к ней он подпустить не собирался. — Хорошо, — произнёс альфа, не настаивая, хотя карандаш в его руках завис над блокнотом. — Тогда скажите иначе: откуда эта… теплотa в воспоминаниях? Даже когда вы описываете физическую боль, в голосе появляется мягкость. Нил усмехнулся уголком губ, будто врач его подловил, но в глазах мелькнуло: нет, не выйдет. Он с шумом выдохнул, облокотился локтями на колени и уставился на собственные руки в засечках. — Может, у меня просто мозги отбитые. Там, где у других слёзы и травма, у меня смех и шрамы. — То есть это защита? — мягко уточнил врач. Когда он предлагал омеге покурить, он нравился ему больше. — Или характер, — лениво протянул Нил, срывая заусеницу так, что пошла капля крови. Он быстро слизал её с пальца, будто ничего не случилось. — Вам же всё равно больше нравится слово «механизм», да? — Омега поднял взгляд, на секунду задержался, но тут же отвернулся к унылым стенам. — Правда в том, что некоторые вещи приятнее держать при себе, чем выблёвывать в этот ваш блокнот. Альфа что-то черкнул, но лицо у него оставалось ровным. — Вы не хотите делиться? — Нет, — четко произнёс Нил. В комнате повисла тишина. Нил наигранно закинул руки за голову и уставился на потолок, демонстративно расслабленный, хотя внутри тугой комок в груди не отпускал.

Зарождение

Факт первый: Нил пролежал в коме четыре дня. Эндрю считал. По минутам, по дыханию, по ударам пульса. Четыре дня — это почти вечность в условиях Крысиной норы. Любой другой омега за такое время сгнил бы в собственном теле, не выдержал бы нагрузок, сгорел бы от инфекции или просто перестал дышать. Но Нил — упрямое, безрассудное существо, которое, похоже, даже со смертью пыталось спорить. Факт второй: когда Эндрю вернулся в пыточную, он увидел, как Мэтт держал Дрейка. Не за руку — за кость. За сустав. Так, что белели пальцы, проступили вены, и в этом хвате была та сила, которой хватило бы переломать человека на куски. Эндрю знал: если Мэтт захочет, он сломает Дрейка, как сухую ветку. Но тот, конечно, только ухмыльнулся. Всё в нём воняло садизмом, феромоны въедались в кожу, в язык, в лёгкие — едкая гарь, смешанная с металлом. Факт третий: Дрейк отступил. Скинул руку Мэтта с презрением, сплюнул на бетон, бросил своё мерзкое «До следующего раза» и вышел. И только тогда Эндрю увидел Нила. Факт четвёртый: Нил выглядел так, будто его вывернули наизнанку. Тело дёргалось мелкой дрожью, будто в каждой мышце ещё стояла память о токе. Кожа в ожогах — красные пятна, полосы, местами вздувшиеся пузыри. Запах палёного мяса стоял в воздухе, и Эндрю, хоть и врач по образованию, впервые ощутил настоящий рвотный позыв. Изо рта Нила тянулась тонкая нить слюны, смешанной с кровью. Он дышал тяжело, с хрипами, и это дыхание напоминало скорее работу сломанной машины, чем живого организма. И при всём этом — лицо. Лицо, которое обычно скрывало ухмылку, дерзость, ядовитый сарказм, сейчас было пустым. Лишённым всякой маски. Ни вызова, ни злости, ни насмешки. Только измученное, беззащитное. Эндрю впервые увидел его таким, и в груди кольнуло. Факт пятый: он злился. До дрожи в руках, до стиснутых зубов. Нил никогда не думал о себе. Никогда. Он лез туда, куда не должен, нарывался, подставлялся, словно смерть для него — игра. Эндрю хотелось врезать ему прямо сейчас, пока тот висит без сознания, чтобы он понял, какой идиот. Но вместе с этим он накрыл его ладонью, проверяя пульс, и ощутил тот самый тонкий ритм. Факт шестой: он донёс его до камеры. На руках, как мешок — тело было лёгким, но тяжёлым одновременно, потому что каждая секунда казалась подвешенной над пропастью. Вонючие коридоры норы с их сыростью и плесенью только усиливали ощущение, что он несёт что-то драгоценное в гроб. Но он не позволил себе об этом думать. Факт седьмой: уход. Условия были адскими: холодный пол, мокрые стены, ни нужных инструментов, ни необходимых медикаментов. Всё, что было у Эндрю — его знания и собственные руки. Он проверял дыхание, держал голову так, чтобы не было риска захлебнуться, смачивал губы, укрывал, чтобы хоть как-то удержать тепло. Он прислушивался к каждому хрипу, к каждому изменению в дыхании, как к сигналу. Ночами сидел, не отводя взгляда, считал удары сердца. Факт восьмой: он ненавидел это место. Ненавидел Крысиную нору, Дрейка, весь этот прогнивший мир, в котором омега мог валяться четыре дня без помощи, и никому, кроме него, не было до этого дела. Он ненавидел даже Нила за то, что тот снова оказался на грани, снова довёл себя до состояния, где жизнь висела на волоске. Но больше всего он ненавидел то, что сам боится. И не мог перестать ухаживать, даже когда хотелось уйти и захлопнуть дверь. И последний факт: Нил выжил. Четыре дня. В коме. На руках у Эндрю. И это стало ещё одним камнем, который тот вынужден был таскать внутри себя. Эндрю стоял у койки и менял капельницу. Пластиковая трубка тихо щёлкнула в зажиме, новая банка с мутной жидкостью закачалась на кривом крюке. Движения были точные, ровные — как будто руки знали, что делать, без участия головы. Так и должно быть. Привычка, инструкция, порядок действий. Нил лежал неподвижно, укрытый серым одеялом, которое больше походило на тряпку. Лицо казалось слишком спокойным, почти чужим. Безмятежие, за которым не стояло ничего хорошего. Рыжие волосы рассыпались по подушке — тусклые, спутанные, но всё равно броские, словно грязное золото в куче пепла. Шрамы и ожоги на коже выглядели уродливо, но странным образом не портили его. Наоборот — делали лицо ещё более живым, как будто оно само отказывалось стираться, даже когда тело сдавало. Голубые глаза были закрыты. И в этой тишине, среди неподвижных ресниц и лёгкой дрожи капельницы, казалось, что весь мир завис — ни жизни, ни смерти. Эндрю проверил зажим, слегка подтянул трубку. Всё было в порядке. Всё должно быть в порядке. Альфа делал всё по правилам, всё так, как учат. Но почему-то внутри каждый раз, когда он переводил взгляд на это лицо, что-то неприятное поднималось в груди. Не паника — слишком громкое слово. Но раздражающая дрожь, которую приходилось глушить. Он либо проснётся, либо нет. Третьего не дано. Так проще думать. Так нужно думать. Но каждая секунда, пока веки оставались неподвижными, казалась ему издевательством. И вдруг — едва заметное движение. Пальцы омеги дёрнулись. Сначала один раз. Потом снова. Эндрю замер, вцепившись взглядом, хотя сам себе бы никогда не признался, что ждал именно этого. Голубые глаза приоткрылись, мутные, словно стекло, покрытое пылью. Эндрю на секунду задержал дыхание, но тут же вернул себе холодную ясность. Пациенты в коме иногда открывают глаза — не значит, что проснулись. Фаза бодрости. Учебники об этом писали: тело реагирует, но сознание всё ещё за пределами. Чаще всего взгляд пустой, ничего не фиксирует. Не редкость. Не признак возвращения. Эндрю склонился чуть ближе, проверяя капельницу, будто всё происходящее рядом не заслуживало его внимания. Банка висела ровно, жидкость стекала в вену без задержек. Всё в порядке. Он продолжал действовать руками, потому что это было проще, чем остановиться и вглядываться в эти затуманенные глаза. — Иногда мне кажется, что твой мозг выжил из себя всё дерьмо, кроме инстинкта самоуничтожения, — сказал он вслух. И тут взгляд на койке шевельнулся. Сначала губы Нила слегка дрогнули, будто он пытался вспомнить, как ими пользоваться. Потом сорвался хриплый, сбитый смешок. — Хорошо, что хоть что-то во мне стабильно, — прохрипел он, и уголки рта едва заметно приподнялись. Эндрю резко замер. Его мозг отработал цепочку: если сарказм вернулся — значит, и сознание вернулось тоже. Это не фаза бодрости. Это не пустой взгляд. Это он. Что-то горячее и острое кольнуло в груди, разлилось по телу слишком быстро. Оно прорвалась, как выстрел светом прямо под рёбра. И тут же — злость. Отвратительная, цепкая злость на самого себя за то, что позволил этому случиться. Снаружи был спокоен. Лицо без единой лишней эмоции, взгляд холодный и прямой. Ни намёка на то, что внутри всё гудит и дрожит, как натянутая струна. — Значит, язык у тебя работает, — коротко бросил он, будто это было всё, что имело значение. Нил шумно втянул воздух, будто проверяя, слушается ли его грудь, и чуть скривился от боли. Несколько секунд молчал, собирая дыхание, а потом хрипло выдавил: — Ставлю… — он замолчал, глаза сощурились. Лишь через несколько томительных секунд он договорил, — свои лучшие, не порванные джинсы на то, что ты этому не рад. Эндрю даже бровью не повёл. Холодное молчание заполнило паузу, пока он будто взвешивал, стоит ли вообще тратить на это ответ. — Сколько… я проспал? — Четыре дня, — Эндрю ответил мгновенно. Нил заморгал, вслушиваясь в ответ, а потом резко распахнул глаза шире, словно только что понял, что услышал правильно. Голос сорвался громче, хрипуче, но с явным потрясением: — Сколько?! Альфа промолчал, даже не находя смысла в том, чтобы отвечать. Он правильно расслышал. Пусть теперь обрабатывает эту информацию. Плечи омеги качнулись. Он попытался рывком подняться, но тело выдало его сразу: руки дрожали, мышцы не слушались, и он только сильнее запутался в одеяле. Эндрю молча перехватил его запястье и вдавил обратно в матрас. Без лишней злости, но с такой уверенностью, что у Нила не осталось ни одного шанса выбраться. — Не дёргайся, — почти лениво сказал альфа. Нил поморщился, попробовал ещё раз приподняться, но взгляд Эндрю, спокойный и твёрдый, словно железо, заставил его замереть. Вдох. Выдох. Эндрю наклонился, взял бутылку и пластиковый стакан, налил немного воды. Поднёс к губам Нила. Тот жадно втянул первую порцию, захлебнулся, закашлялся. Эндрю спокойно подождал, пока кашель стихнет, и только тогда снова поднёс стакан. Второй раз омега пил медленнее, с закрытыми глазами, будто настраивался на ритм, которого давно лишился. Когда стакан опустел, альфа отставил его в сторону. Некоторое время они молчали: только мерный кап-кап капельницы и тяжелое дыхание Нила заполняли камеру. А потом омега открыл глаза, прищурился и, всё ещё хрипя, выдавил: — Ладно… тогда расскажи, что здесь успело произойти, пока я… спал? Он сделал акцент на последнем слове — с той самой нахальной интонацией, которую Эндрю узнал бы даже во сне. В груди у него что-то дрогнуло, но он спрятал это так же быстро, как гасит пламя стаканом воды. — Я менял флаконы. Следил за давлением, за зрачками, чтоб ты, как обычно, не сдох. Смена растворов каждые шесть часов. Дезинфекция шрамов, перевязки. Всё, что положено, когда один идиот принимает решения, последствия которых сам вытянуть не способен. Омега моргнул. Лицо на миг стало серьёзным. — Ты серьёзно думаешь, что это было моё решение? — его голос, хриплый, но полный саркастической насмешки, пробил тишину камеры. — Да, конечно. Я позвал садиста Дрейка, попросил подпалить мне перышки, чтоб ты не скучал. Отличный план, правда? И именно в этот момент Нил будто сорвался изнутри. За секунду взгляд стал острым и колючим. В нём копилась злость, как в сосуде, переполненном ядом, и было ясно, что ещё миг — и она выплеснется наружу. Эндрю уловил это с пугающей ясностью. Он видел, как плечи омеги чуть напряглись, как пальцы едва заметно сжались, и понял: Нил готов вывалить всё, что гнило у него внутри, вырвать наружу словами и злостью. И именно тогда Эндрю осознал, что хочет этого — невыносимо сильно. Хотел сорвать остатки покровов, вытянуть каждую каплю яда, заставить его говорить, рвать, ненавидеть, лишь бы больше не было этой пустой ухмылки. Но омега видимо осознал, что показывает слишком много, поэтому медленно вдохнул и вернул себе привычное выражение лица. Он выждал паузу и снова заговорил, уже тише: — Плевать. Что там… за пределами камер? Кто у них на сессиях? Эндрю скосил глаза на него и коротко ответил: — Твоего дружка не трогали. А альфа уже успел позабыть, как его раздражает вся эта история с их «дружбой». Потому что этот упрямый придурок только-только вышел из комы — и первое, что его интересует, это не собственное тело, не ожоги, не то, что его сердце едва справляется. А тот второй идиот. На секунду он даже мельком подумал: А если бы вколоть ему что-нибудь, чтоб ноги на пару дней отказали? Просто проверить — о чём бы он переживал в этот момент? Но мысль погасла так же быстро, как вспыхнула. Он знал ответ. Нил всё равно нашёл бы способ беспокоиться о ком-то другом, не о себе. Жан. Всё это время тот не выходил из своей камеры. Никто не заглядывал к нему. Эндрю был в этом уверен по двум причинам. Первая — ключ. С тех пор как его сунули в карман вместе с прочим железом, он раз за разом проверял его наличие, будто от этого зависело равновесие мира. Металл всегда был на месте, холодный и тяжёлый. Вторая — собственные глаза. Периодически он останавливался у двери шестой камеры и смотрел. Жан проводил часы в одиночестве, как будто мир за пределами его четырёх стен давно перестал существовать. Иногда он раскладывал на полу шахматную доску и играл сам с собой, двигая фигуры с сосредоточенной серьёзностью. Иногда просто лежал, свернувшись в позу эмбриона, закрыв лицо руками. Иногда — сидел на койке и перебирал воображаемые струны, словно в руках у него была гитара, которой на самом деле не существовало. В такие моменты альфа был уверен, что омега окончательно тронулся умом. Эндрю знал, что всё это не имеет никакого значения. Ни его наблюдения, ни проверка ключа. Это не было заботой. Это не имело отношения ни к Нилу, ни к самому Жану. Просто сухая профилактика. Если Жана тоже сломают — он получит не одного идиота на руках, а двух. Две головные боли вместо одной. И только поэтому он смотрел. — Ну? — хрипло спросил омега, уголки губ дёрнулись. — Из тебя всё клещами надо вытягивать? Меня четыре дня не было, расскажи как это было классно. Нил ему поверил. Так легко и просто. Если вспомнить его взгляд в пыточной, когда Жан забежал к ним «на праздник», мысли о том, что омега вообще может доверять Эндрю отпадает сама собой. Но он верит. И по факту в этом не было ничего поразительного. Сейчас мозг Нила напоминает переваренную кашу. По крайней мере, альфа придерживается этой версии, нежели, что между ними наладилось хоть какое-то хрупкое доверие. Он не спешил отвечать. Склонился чуть ниже, проверяя зрачки на свет, и сухо отрезал: — Я занят, в отличие от тебя. Нил хмыкнул, звук вышел больше похожим на кашель, но в глазах мелькнуло что-то знакомое — упрямство, искра, то самое, из-за чего Эндрю и получил четыре бессонных ночи. — Ты невыносим, — выдохнул омега. — Куда тебя уводили двое альф? Эндрю решил не церемониться и сразу перейти к делу. Практичность и загадки всегда легко заполняли голову, избавляя от ненужных мыслей. В памяти всплыл момент, когда омега, хромая на обе ноги, обратился к альфе с просьбой: понести его на спине. Эндрю помнил, как тот, едва встал на четвереньки, услышал шутку Нила о том, что «так он смотрится лучше». Вечером омега вернулся из этого «экскурса» весь грязный и разбитый: одежда рвалась, кожа покрыта синяками и ссадинами, но ухмылка на лице всё ещё оставалась, тянувшаяся как шрам, который не заживает. Нил моргнул, словно не совсем понял, о чём говорит Эндрю. Потом, с лукавой полуулыбкой, хрипло произнёс: — Я у тебя ничего не просил. — «Сделай так, чтобы Жана сегодня никто не достал». На мгновение в голубых глазах промелькнуло сопротивление. Он чуть нахмурился, хотел что-то возразить, но медленно осознал и вспомнил. Мимика изменилась, мышцы лица расслабились, и омега тихо, почти с долей удивления, произнёс: — Домой… меня забирали домой. Эндрю невольно заметил ещё один маленький шрам на ухе Нила, аккуратный, в форме крестика — едва различимый, но с каким-то особым значением. Он чуть приподнял бровь, удивлённо окинув взглядом омегу. Нил заметил это мгновение замешательства и ухмыльнулся. Улыбка была лёгкой, но в ней угадывалась горечь — словно он только что проглотил чайную заварку. — Скажи же… стало ещё интереснее? — Если попытаешься встать в течение следующего часа — я лично переломаю тебе ноги. Нил ещё раз хрипло усмехнулся, глаза заискрились, но ответа не дал. Эндрю отвернулся, медленно вышел к двери, не спеша, чувствуя тяжесть собственного решения. Камера осталась наполненной едва заметной тишиной и запахом железа, плесени и едкой усталости, но вместе с тем — какой-то странной безопасной границей, которую Эндрю оставил вокруг Нила. Альфа вернулся в медицинский кабинет и медленно переставлял флаконы на полках, аккуратно перебирая капельницы, растворы и ампулы. Он думал о Ниле. О том, какой ценностью омега был для Крысиной норы. Сколько усилий нужно было приложить, чтобы вытащить хоть что-то из этого упрямого омеги, но одновременно — с него можно было собрать три апмулы энфира за раз, что ни одна другая омега дать не могла. Ценность была очевидна, а оправданность? Вопрос висел в воздухе, давил на виски. Нил был пиздец какой живучий, но не бессмертный. Он здесь не обычный заключённый — нет, слишком многое с ним происходило, чтобы это можно было назвать просто стечением обстоятельств. Каждое возвращение домой, каждое возвращение в полуживом состоянии, грязный, разбитый… Что за дом? Кто его родители? Кому было важно, чтобы хотя бы раз за все годы у Нила появился страх? И зачем? Вопросы накапливались, как мутная вода в незакрытой банке — голова начинала болеть от их тяжести. Эндрю достал из ящика пазл — маленький, на десять деталей. Казалось бы, простое занятие, но мысли о Ниле тут же превратили его в тысячу кусочков, которые не складывались ни во что цельное. Омега давал ответы, но они лишь усложняли задачу, делали картину только более запутанной. Было две версии. Первая — именно родственники. Родители, семья, кто-то из близких — они сами поместили Нила в Крысиную нору. Именно к ним он возвращался в эти короткие «домашние» визиты. Если верить Мэтту, то люди, которым нужно, чтобы Нил боялся, — опасны. Настолько, что о них лучше вообще не думать. Но если это и есть его семья? Страшные люди, которые, по какой-то извращённой причине, сделали собственному сыну клетку. Тогда «дом» для Нила — не место силы, а гнездо тех, кто затолкал его сюда и продолжает дергать за ниточки. Эндрю машинально протёр ампулу от пыли, стараясь не зацикливаться на образе: омега, который уходит к «родным», чтобы вернуться с ещё одним шрамом, ещё одним ожогом, с пустыми глазами и ухмылкой, которая держится лишь на злости. Вторая — совершенно противоположная. «Дом» на самом деле был единственным местом, где Нил чувствовал себя в безопасности. Там, пусть и ненадолго, он мог быть живым. Там ему позволяли расслабиться, вспомнить, что существует другая реальность, не только бетон и железо. И именно поэтому возвращался он подавленным: потому что из дома снова тащили сюда, в гниющую яму. Его разбитое состояние — следствие не побоев, а осознания, что рано или поздно всё равно вернёшься в Крысиную нору. А его шрамы и грязь — просто внешние следы борьбы за возможность выжить до следующего раза. Эндрю тихо щёлкнул крышкой контейнера, убирая бинты на полку. Тогда вопрос откуда у него вообще есть такие привелегии, а у других их нет? Какого черта он делал у Рико, но не является его омегой или питомцем? Почему остаётся здесь, переживая о Жане, когда сам на волоске от смерти? Если всё это шантаж — то он слишком кривой. Омег здесь удерживали силой, в дополнительных рычагах просто не было нужды. Значит, должно быть что-то другое. И всё же, как бы Эндрю ни пытался разобрать всё по деталям, он вновь и вновь возвращался к первой версии. Именно родственники. Именно они. Слишком многое сходилось: то, что альфы, ненавидящие Нила, всё же опасались навредить; то, что его постоянно возвращали живым, как бы ни ломали; то, что их усилия были направлены не на уничтожение, а на проверку пределов. Даже Дрейк, который, казалось, не боится «случайно» убить, в итоге лишь подтверждал версию — или он идиот, или его держат на коротком поводке те, кого лучше не злить. Эндрю закрыл ящик и на секунду прикрыл глаза. Ответы всё равно оставались слишком размытыми. Но если выбирать между тысячей вариантов — первый был самым реалистичным. С этими мыслями он вышел из медкабинета и направился в курилку. Сигарет не было. Альфа даже не собирался искать. Просто это было единственное место в норе, где воздух хоть чуть-чуть отличался от общей вонищи. Запах табака, дешёвого и крепкого, впитавшегося в стены, но даже он перебивал тухлый, тягучий дух камер. Здесь было тише. Здесь никто не рвался вцепиться в горло, не слышались стоны и бряканье замков. Курилка служила не столько для затяжек, сколько для того, чтобы просто отрезать себя от остального мира хотя бы на пару минут. Эндрю сел на потрескавшуюся лавку, положил локти на колени. Металл под ногами был холодный, стены — в царапинах и следах от прикуриваний, кто-то методично прожигал на них отметки о времени. Эндрю закрыл глаза, выдохнул и уткнулся затылком в холодную стену. Курилка не спасала, но хотя бы давала иллюзию, что можно не слышать остальное. Альфа уже собирался встать с лавки и вернуться обратно, когда дверь со скрипом приоткрылась. В проёме появился Мэтт. В руках у него была пачка сигарет. Он молча протянул её Эндрю. Эндрю не сказал «спасибо». Просто взял, достал одну, щёлкнул зажигалкой. Первый затяг резанул горло так, что захотелось выкашляться, но он сдержался. И только теперь, когда дым заполнил лёгкие, пришло понимание, как всего этого не хватало. Не курить, а именно этого ощущения — будто можно вдохнуть что-то иное, кроме вони норы. Мэтт сел напротив. Лавка под ним жалобно скрипнула. Его руки, испещрённые татуировками, сразу бросились в глаза — свежие царапины пересекали рисунки, словно кто-то пытался вырваться, цепляясь ногтями за кожу. Эндрю отметил это, но углубляться не стал. У него и без того было слишком много лишних мыслей. Мэтт прикурил и выдохнул дым. — Неожиданно тебя здесь встретить, — сказал он, глядя прямо на Эндрю. — Думал, ты поселился в нулевой. Альфа замер с сигаретой между пальцами. Слова были не просто словами — намёком. Он это понял сразу. И слишком уж прозрачным. — Он был в коме, — «не оправдание» на «не намёк». Мэтт пожал плечами, будто всё услышал и ничего нового для себя не узнал. Сделал глубокую затяжку, дым повис между ними серой завесой. — Он — Нил. — И добавил после паузы. — Чувак, он всегда на грани. Эндрю медленно выпустил дым, в голове складывая куски разговора. Да, Мэтт намекал на то, что он слишком много времени провёл с омегой. И, возможно, имел право так думать. Но даже если бы он оказался прав, это его не касалось. А на деле — он не прав. — Профессиональный интерес, — ответил Эндрю, будто ставя точку. — Да? — голос его звучал чем-то между «серьёзно, чувак?» и «Ты сам-то в это веришь?» Эндрю уже чувствовал, как начинает раздражаться. Взгляд Мэтта, его интонация — будто он разговаривает с идиотом, который отрицает очевидное. Но очевидного тут не было. У него есть обязанности, и если им так дорог их драгоценный смертник, то пусть сидят тихо и не лезут, пока он вытаскивает этого идиота обратно с того света. Он не дал разговору развиться дальше, просто резко перевёл тему: — Я не видел Дрейка. Мэтт чуть отвёл взгляд в сторону, будто принял правила игры: говорить о другом. — Он на вылазке. Ушёл сразу после искры, — Затянулся, выпустил дым, а потом с плохо скрываемой надеждой добавил. — Может, хоть в этот раз там же и сдохнет. Эндрю слегка качнул головой. Ничего не сказал, но в этом молчаливом согласии сквозило — хоть в чём-то они с Мэттом одинаковые. В ненависти к Дрейку. Мысли вернулись к письму, что жгло карман. Нил обменял его перевод на передачу адресату. Эндрю помнил об этом, но все равно хотел оттянуть последствия. Альфа задержался в курилке ещё пару минут. Дым выветривался, мысли постепенно рассасывались в привычную усталость. Но сидеть слишком долго здесь было бессмысленно — стены не становились светлее, воздух чище. Он поднялся и пошёл на обход. Камеры, коридоры, проверка дыхания и пульса у тех, кто был в особенно паршивом состоянии. Всё по кругу. На выходе одной из камер его остановил высокий, слишком худой альфа, сутулящийся так, что казался ещё длиннее. — Сегодня столовая. С Сетом, — голос у него был глухой, без выражения. Эндрю лишь кивнул. Радости это не вызвало, но и возражать смысла не было. В прошлый раз они с Сетом не разговаривали, только молча выполняли свою работу. Если повезёт — будет так же. Столовая встретила привычным запахом тухлятины, хлорки и усталости. На этот раз их поставили к мойке. Горы пластиковых вилок, ножей и тарелок ждали своей очереди в мутных тазах с водой. Глупее занятия трудно было придумать: пластиковая посуда по идее должна быть одноразовой. Эндрю даже не знал точной цены энфира на чёрном рынке, но был уверен — на деньги от пары-тройки ампул можно было бы закупить новые комплекты хоть каждый день. Но здесь это никому не приходило в голову. Никто не хотел тратиться, если можно заставить кого-то драить обломанные пластиковые вилки с застывшими следами еды. Он механически макал тарелки в воду, проводил губкой, полоскал — и снова в стопку. Руки двигались сами, а мысли в это время уходили в сторону. Сколько вообще платят альфам, работающим здесь? Или всё, что они делают, — за идею? Он сам оказался в норе из-за Дрейка, с ружьём, направленным на Ники и Аарона. Но остальные? Их что сюда привело? Деньги? Или они просто приходят сюда ради собственного садистского удовольствия? Возможно, и то и другое. Кто-то работает за деньги, кто-то за власть над теми, кто слабее, а кто-то — просто чтобы наконец позволить себе быть тем монстром, которым всегда хотел. Эндрю молча перевернул тарелку, провёл пальцами по краю и швырнул её в стопку. Сет уже был там. Высокий, жилистый, с выгоревшими до белёсости короткими волосами-«ёжиком». Он стоял у другой мойки, но всё его тело выглядело так, будто вот-вот сорвётся с цепи — сухие плечи приподняты, пальцы сжимали пластиковый нож, что тот чуть не трещал. Лицо у него было, как будто он проглотил целый лимон и теперь никак не мог решить, то ли выплюнуть его, то ли привыкнуть к кислому привкусу. Он двигался так же механически, как и Эндрю: макнул, провёл, смыл, отложил. Только иногда резко мотал головой, будто сбрасывал лишние мысли. Эндрю краем глаза наблюдал за ним, но разговор заводить не собирался. Сет был похож на адскую гончую — сухой, жёсткий, с напряжёнными венами на шее, будто готовыми выскочить из-под кожи. И всё же, в отличие от других, сейчас он не выглядел опасным. Просто злым и усталым. Тишина между ними была не пустой. Сет будто занимал собой всё пространство рядом, даже когда молчал. Казалось, что любой звук со стороны будет воспринят им как вызов, и лучше уж молчать вместе с ним. Работа уже подходила к концу. Вода в мойке остыла, руки давно онемели от однообразных движений, а пластиковая посуда блестела нелепой чистотой, которая всё равно не стирала в себе ощущение использованного мусора. Сет молчал всё это время, и Эндрю почти привык к его кислой физиономии — казалось, так и должно быть. Но в какой-то момент, не глядя на него, будто говорил сам с собой, Сет произнёс: — Я знаю о твоём брате. — Эндрю замер. Звук капель с мокрой вилки о пластик прозвучал как выстрел. Сет выдержал короткую паузу и добавил. — Не о Дрейке. Мир пошатнулся. На мгновение Эндрю ощутил, что пол уходит из-под ног, и холод сжимает виски. Никто. Никто здесь не должен был знать. Его брат — это то, что оставалось за пределами этой гнилой дыры. За пределами Крысиной норы. Даже мысль о том, что кто-то коснулся этой границы, поднимала панику внутри, как рвоту. Но панике не место. Он прекрасно понимал: если набросится, если начнёт угрожать, он только подтвердит слова Сета. Наденет на себя поводок и отдаст второй конец в его руки. Он понимал это — до конца, ясно, трезво. И всё же сдержаться не смог. В следующее мгновение Эндрю резко перехватил его запястья, заломил руки за спину и со звонким ударом вбил лицо Сета в металлическую столешницу. Гулкий звон разлетелся по кухне, и несколько пластиковых тарелок соскочили на пол. — Хоть слово о нём в этих вонючих стенах — и до утра ты не доживёшь. Глаза Сета метнулись вбок, но выражение лица не изменилось. Он молчал. Эндрю прекрасно понимал: рациональнее было бы пригрозить не ему самому, а его слабому месту — Элисон, омеге, за которой тот ухаживал. Сработало бы быстрее, жёстче, вернее. Но он даже не допускал такого. Это грязно. Она не виновата, что её дружок — непробиваемый дебил. Сет замешкался лишь на секунду, будто его заморозило от неожиданности. Но уже в следующую он резко рванулся, с силой вырвав руки из хватки Эндрю. Лицо напряглось и какое-то дикое выражение в глазах ясно говорило: ещё миг — и он кинется в ответ. Альфа даже подался вперёд, плечи задрожали, кулаки сжались до хруста. Но вместо удара Сет резко дёрнул головой, будто отгонял рой назойливых мыслей, и с яростью, которая так и не нашла выхода, развернулся к Эндрю. Дышал тяжело, рвано, как загнанный зверь, старающийся не сорваться. — Больной, блядь, — процедил он, каждый звук отдавая почти рычанием. — Срать я на него хотел. Просто теперь знай, что я знаю, что там, — он резко ткнул пальцем вверх, указывая на мир за пределами норы, — у тебя тоже есть тот, кого ты хочешь защитить. Каждое слово будто только больше накручивало его самого. Он уже не владел своим тоном: голос стал громче, грубее, дрожал от раздражения. И прежде чем ярость окончательно прорвалась наружу, Сет развернулся и с гулким шагом вышел из столовой, оставив за собой напряжённую тишину и запах разряженного озона. Эндрю остался стоять у стола, вжав ладони в металлическую поверхность. На ней ещё отпечатался смазанный след крови от рассечённой губы Сета. Он медленно выдохнул и отстранился, глядя на дверь, за которой скрылся этот псих. Что это, блядь, вообще значило? Первое объяснение — самое простое. Примитивная угроза. Сет нашёл слабое место и теперь будет держать его на поводке. В норе это в порядке вещей: если узнаёшь чужой секрет — либо превращаешь его в оружие, либо дохнешь сам. Всё просто, логично. Но чем дольше Эндрю прокручивал в голове выражение лица и то, как голос дрожал от сдерживаемой ярости, тем больше сомнений закрадывалось. Был там какой-то странный оттенок — будто Сет не только хотел укусить, но и предупредить. Второй вариант — это могло быть либо предложение «сплотиться», намёк, что оба они здесь не просто так и им есть кого терять. Либо, наоборот, предостережение: держись подальше, пока ещё можешь. Альфа сжал зубы. Всё это было слишком размыто, слишком зыбко. Никакой конкретики, только намёки и злость. Эндрю скинул перчатки в раковину, вытер мокрые руки о штаны и коротко усмехнулся сам себе. Вариантов миллион. И блядский Сет тоже умеет играть в эти их долбаные пазлы. Эпидемия идиотизма. К концу дня Эндрю чувствовал себя так, будто его мозг выжали насухо и оставили пустым. Мысли о том, что Нил вышел из комы, и о том, что Сет конченный мудак, сцепились где-то внутри и дрались так ожесточённо, что он сам уже потерял интерес следить, кто там побеждает. Он сидел в курилке, прикрывшись сигаретой от слишком влажного и тяжёлого воздуха, и наблюдал за рыжим жуком, который упёрто полз по стене. Тонкая струя воды тянулась сверху вниз, отрывая жучьи лапки от поверхности, но тот цеплялся снова и снова, будто упрямство было единственным его топливом. Эндрю щёлкнул пеплом, и в этот момент дверь приоткрылась. Внутрь вошёл другой рыжий. Омега без слов опустился рядом на скамью. Сел не вплотную, оставив между ними пространство в половину вытянутой руки, но и не так далеко, чтобы Эндрю мог проигнорировать его присутствие. У него всё ещё были влажные волосы и на шее проступали следы воды — видно, недавно вылез из душа. И выглядел он не так, как человек, только что вернувшийся из комы, а так, будто просто решил прогуляться в самое неподходящее место. — Научи меня курить, — сказал Нил без вступлений. И, заметив взгляд Эндрю, усмехнулся, добавив. — По-нормальному. Эндрю не повёл бровью. Только затянулся, выпустил дым, посмотрел, как он расползается по влажному воздуху и тут же тает. Потом протянул Нилу сигарету, не объясняя ни как держать, ни как тянуть. Омега взял её с такой сосредоточенностью, будто держал не дешевый табак, а ключ от всей этой дыры. Попробовал повторить движение — вдохнуть так же ровно и спокойно, как делал Эндрю. И сразу же закашлялся, согнувшись и вцепившись кулаком в рот. Глаза заслезились, дыхание сбилось, но когда он поднял голову, на губах снова была та самая ухмылка. — Охуенно, — сипло сказал Нил, но в голосе звенел вызов. — У тебя это выглядит проще. Эндрю молчал. Он смотрел, как омега, не сдаваясь, делает вторую попытку — пусть неумелую, но настойчивую, как тот рыжий жук на стене. Выдержал ровно до того момента, пока Нил не стал в третий раз давиться дымом так, будто пытался не покурить, а проглотить колючую проволоку. Он почти беззвучно выдохнул сквозь зубы, взял сигарету у Нила и сказал коротко: — Вдохни дым через рот. Потом — втянуть порцию воздуха через нос. Не торопись. Нил посмотрел на него как будто его учили плавать в луже, но сделал. Вдохнул, чуть замешкавшись, затянулся и, послушавшись, втянул воздух носом. Выглядело это так себе: щеки надулись, плечи поднялись выше. Но результат оказался неожиданным — глаза омеги на мгновение заволокло туманом, зрачки дрогнули, дыхание сбилось, и только тогда он выпустил первые клубы дыма, и Эндрю поймал себя на том, что не может отвести взгляда. Казалось, сигарета в его пальцах — нелепый реквизит, чужой в этой картине, и всё же дым окутывал его так, будто он всегда принадлежал этой привычке. Шрамы, ожоги, кожа болезненной бледности, мешки под глазами — всё это должно было уродовать. Но, вопреки здравому смыслу, оно складывалось в образ, от которого невозможно было оторваться. Огонь на кончике сигареты вспыхивал рыжим отсветом, подчеркивая волосы, сотканные из медных нитей, и делал его глаза ещё ярче — ледяные, пронзительные. Он выглядел как видение, как несбыточная мечта, вырезанная из хрупкого, недолговечного материала. Нечто из разряда того, что хочется удержать, но что обречено рассыпаться в пыль при первой же попытке прикоснуться. И именно это бесило Эндрю. Сама мысль о том, что омега, сломанный, изувеченный, полуживой, всё ещё способен выглядеть так — прекрасным в своей обречённости, — доводила до злости. Любая связь с ним была изначально мертворожденной, проклятой ещё до того, как могла бы зародиться. Но Нил сидел здесь, выдыхал дым, и всё его существование казалось кощунственным напоминанием о том, что невозможное может выглядеть желанным. И ещё кое-что. Мысль, которая не отставала от Эндрю с первой их встречи в кабинете Рико, жужжала вокруг него, как жирная муха над падалью. Тогда Нил просто сидел, собирал кубик Рубика, и уже тогда в нём было что-то, что не укладывалось в привычные рамки. В нём таилась опасность. Неявная, не выкованная в прямую силу, не вооружённая когтями и клыками. Она была другой — вязкой, словно болотная жижа, в которую оступишься и не успеешь даже вдохнуть, как тебя уже тянет вниз. Опасность, которой не должно быть в омеге. Она сочилась сквозь его шрамы, как ржавая вода из дырявой трубы, и сквозила во взгляде, будто в нём копились все гниющие отбросы этого места. Эндрю не находил слов, чтобы описать это ощущение, и потому оно раздражало ещё сильнее. Оно липло к коже, как пленка из жира и пепла, не смываемая никакой водой. Нил моргнул, чуть прищурился и уже спокойнее выпустил остатки дыма, почти с интересом взглянув на сигарету, а потом на Эндрю. — Какой у тебя любимый цвет? — спросил альфа, отворачиваясь к стене. Нил сразу понял. Он только что попросил у Эндрю — научить курить. Значит, теперь обязан ответить честно. Правила тут были простые, почти детские, но работали безотказно. — Сочетание цветов. Белый и красный. Как на знаке «Амбреллы». Обожаю Resident Evil. Эндрю слегка повернул голову, прищурился: — Угораешь по зомби-апокалипсису? — Почему нет? — Нил затянулся и выдохнул дым сквозь усмешку. — Представь: мы живём в бункере и на самом деле скрываемся от угрозы наверху. Красные ходят наружу и добывают пищу. Мэтт и ты лечите пострадавших с вылазки. — А Рико всем этим руководит? Нил резко фыркнул. — Не, Рико просто гандон. Только ему не говори, у него тонкая душевная организация, — омега потупил взгляд и продолжил с издевкой в голосе, — Совсем не восприимчив к критике. Если бы кто-то и руководил, то это был бы Кевин. — Кто? Нил скосил взгляд, затянулся, приподняв брови и весь его вид намекал на то, что бесплатно он отвечать не собирается. Значит этот Кевин фигура тоже тайная. Эндрю поразмыслил как вывернуть вопрос, чтобы получить на него ответ. — Ответь гипотетически. В рамках фантазии про зомби-апокалипсис. — Окей, — согласился Нил легко, даже не пытаясь отнекиваться. — Кевин — это сыкливое чмо, которое в нужный момент сможет взять яйца в кулак и, когда Рико поднимут на вилы, возглавит нас. С каждым новым словом голубые глаза всё больше затмевал странный туман, а ухмылка становилась теплее, будто он на мгновение провалился в ностальгию или вспомнил что-то хорошее, хотя сам смысл слов разнился с его реакцией. Эндрю сделал очередную затяжку, слишком долгую, будто дым мог затушить что-то острое внутри. — А омеги? Какую роль они выполняют? — спросил он, сдвинув разговор в сторону. Нил задумался и криво усмехнулся: — Боюсь, тут моя фантазия даёт сбой. Если альфы так же заведуют бункером и добывают еду, то омеги будут расходным материалом. В принципе, ничего не изменится. Только для нас это станет способом выживания. Сверху-то апокалипсис. Альфа легко покачал головой соглашаясь с этим. Тогда зачем вообще все эти фантазии? Чёрт его знает. Он так долго ни с кем не говорил о простых вещах, без уловок, загадок, что готов поддерживать даже такую бессмыслицу. Хотя сейчас она казалась интересной. — Не рационально кормить столько, — возразил Эндрю. — Максимум оставили бы трёх. — Согласен, — Нил пожал плечами. — Меня бы среди них точно не было. Если сверху ничего не осталось, то и моя жизнь ничего не стоит. — Даже если бы лидером остался Рико? Нил коротко рассмеялся, как будто ответ был очевиден: — Я был бы первым, кто воткнёт ему нож в спину.