Часть 9

Нил стоял у входа во вторую камеру рядом с Жаном и смотрел вперёд, наблюдая за чем-то рутинным, обыденным. Перед ними открылась «живописная» сцена: мальчишка-омега, ещё почти ребёнок, с размаху раскроил себе череп об бетон. На серой стене расплылось пятно — густое, тёмное, с неровными краями, будто кто-то размазал ладонью недоваренное мясо. Кровь уже успела подсохнуть по краям, и теперь оно выглядело скорее как уродливая фреска, чем как след чужой агонии. Тело, скрюченное и неуклюжее, лежало у подножия этой «картины». Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони — даже после смерти он не отпустил того, с чем бился внутри себя. На полу кровь растеклась тонкой дорожкой, как улиточный след, пахнущей железом и безысходностью. Для Нила в этом не было ни ужаса, ни трагедии. Таких картин здесь хватало: стены этой норы могли бы собирать свою собственную коллекцию мёртвых, если бы кто-то удосужился их считать. Он смотрел на мальчишку так же, как глядят на раздавленную под дверью крысу — факт, неприятная эстетика, и ничего больше. — Навевает воспоминания, — произнёс он негромко, скорее чтобы нарушить тишину, чем действительно поделиться мыслью. — Помолчи. Жан резко повёл плечом, словно отмахнулся от слов Нила, как от назойливой мухи, и шагнул вперёд. Опустился на корточки рядом с телом, двигаясь осторожно, почти трепетно. В лице проступило то, что он обычно скрывал под раздражением и колкостью, — мягкость. — Pauvre enfant, — тихо сказал, и в этом звучала такая странная уязвимость, будто каждое чужое падение царапало его самого. Некоторое время они стояли молча. Сцена смерти будто застыла в воздухе. Жан всё ещё сидел у тела, и Нил поймал себя на том, что смотрит уже не на мальчишку на полу, а на того, кто его разглядывал. В этом омеге всегда открывалось нечто странное. Черта жалеть тогда, когда жалеть уже было нечего. Будто жалость сама по себе для него была не выбором, а болезненным рефлексом, чем-то вроде икоты, которую невозможно подавить. И сейчас Жан сидел над мясным свёртком, что когда-то назывался человеком, и глаза были полны чужой боли, которая, казалось, ему же и принадлежала. Нил понимал, откуда растут эти корни. Скорее всего Жан видел в мальчишке отражение самого себя. Он и правда мог быть таким — в те времена, когда бился об стены собственной клетки, до синяков, до трещин на костях, до того тупого глухого звука, когда череп встречался с бетоном. Но Жан тогда даже не осознавал собственных ударов. Это была не попытка убить себя, а какое-то бессознательное самоистязание, будто он хотел выбить из себя самого всё, что держало внутри. Нил был почти уверен: если бы Жан и умер в тот момент, это случилось бы случайно, как лопается перегоревшая лампочка. А этот пацан? Всё иначе. Он не прошёл через ад, не изломал себя в клочья, не выгорел в пламени, как Жан. Нет. Он просто не вынес самой мысли о заключении. Ему хватило только факта запертой двери, факта камеры, факта ошейника на шее — и он сломался. Не в драке, не в муке, не в отчаянной попытке вырваться. Просто перегнулся под собственной хрупкостью и рухнул. На стене всё ещё оставалось это уродливое пятно, по краям подсохшее, в середине ещё влажное, будто комок тёплого хлеба с намазанным сверху мясным фаршем. Сгустки медленно сползали вниз, оставляя следы. Пол возле тела был скользким. И всё это почему-то казалось Жану поводом для жалости. Нил не мог понять этого. Здесь не существовало «меньшего зла». Здесь не было жертв, которых стоило оплакивать, потому что они все были уже мертвы, просто кто-то раньше, кто-то позже. И всё же Жан продолжал смотреть на останки так, будто перед ним лежал не мальчишка, а что-то святое, что стоило оберегать даже после того, как оно превратилось в холодное мясо. Да он даже не знал этого пацана! И именно это бесило. Жан наконец оторвался от мёртвого мальчишки. Веки его дрогнули, и с лица будто стёрли ту скорбную маску, которой он только что смотрел на чужие останки. Всё — словно он выдохнул из себя это чувство. Плечи выпрямились, взгляд стал твёрдым. Он развернулся к Нилу. — Ты что-то знал? Нил повёл плечом, будто что-то сбрасывал с себя, и отвёл взгляд в сторону, к стене, где ещё сочилась кровавая слизь. — Может и знал… Жан продолжал смотреть на него. Этот взгляд был хуже, чем любые слова. Пронзительный, колючий, тот самый, от которого не отвернёшься, даже если смотришь в пол. Он заставлял выжимать из себя продолжение, даже если его не было. Нил тяжело вдохнул, медленно перевёл глаза обратно и немного раздражённо, почти безэмоционально добавил: — Ладно. Несколько дней назад он пытался затеять бунт. Передал записку в левое крыло. А дальше вот. Результат ты видишь сам. Мысль, которая крутилась в голове с самого порога, снова начала разъедать мозг. Пацан бы не разнёс себе башку, если бы получил хоть крупицу надежды. Если бы записка дошла туда, куда должна была. Если бы Эндрю её передал. Почти уверен: нет. Но этого Жану знать не стоило. Пусть лучше он поверит в версию про подстроенное несчастье. Глупо, топорно, но работает. По крайней мере так у него не появится ещё одно навязчивое желание тянуться к петле — теперь не за себя, а за каждого сломанного, кто окажется рядом. Нил опустил глаза на труп. Смерть выглядела убого и незначительно. И всё же он заставил её выглядеть иначе — как будто за этим стояла чужая рука, чей-то план, чей-то замысел. Не правда, конечно. Но здесь ложь иногда была полезнее правды. — И откуда ты это знаешь? — А? — рыжий повернулся к нему слишком резко, по-детски глупо, с выражением полной растерянности. Он ведь всерьёз полагал, что Жан проглотит его версию, не ковыряясь в подробностях. Дурная самоуверенность. Жан же смотрел так, словно заранее знал, что эта история шита белыми нитками. И сам факт, что именно Нил говорит о бунте, выглядел слишком подозрительно. Ему не доверяли, и он это знал. Его связь с Рико — пусть и затуманенная, но всем известная. Никто бы не подкинул ему лишней информации, уж тем более пацан, затеявший свергнуть короля. Вопрос Жана был очевиден, как удар молотком. А отвечать на него не хотелось. — От альфы, — уклончиво сказал Нил. — От какого альфы? — Жан не выдержал и шагнул ближе. Его плечи дёрнулись, руки затряслись, будто в них жил мелкий ток. Нил видел это. Лгать смысла не было — Жан разорвёт его взглядом, если он попробует юлить. И, как ни странно, именно ему Нил не хотел развивать ложь. По крайней мере именно такую. — Эндрю, — сказал он, и имя повисло в воздухе, как плевок в лицо. Жан вскинулся, резко, как воробей, который уже понял, что его сейчас схватят, но всё равно расправил крылья. Его худое тело напряглось, пальцы судорожно дёрнулись. — Брат Дрейка, — в голосе было сдавленное шипение. Он рванулся на ноги, шагнул почти вплотную. — Parfaitement! Просто прекрасно! Я прошу тебя держаться от него подальше, а ты… ты налаживаешь с ним связь, будто кошка, что сама лезет в клетку к питон. — Jaloux? — Нил ухмыльнулся, легкомысленно бросил фразу и тут же увидел, как Жан будто взорвался внутри. — Нихера не смешно, — прорычал тот. Его губы дёрнулись, руки дрожали, плечи были будто прибиты к телу, движения рваные, неестественные. — Ты… ты точно понимаешь, кто он?! Может, ты просто не понимаешь значения слов. Хотя, я француз, и то с первого раза понимаю. Нил, он брат Дрейка! Он здесь не просто так, и учитывая, какие у него гены… — А какие у него гены, Жан? — резко перебил Нил, голос его стал острым, почти режущим. Он вскинул голову, ухмылка исчезла, и в глазах вспыхнуло сопротивление. — Какие у меня гены? Кто он? Кто я? Напомнить? Напомнить, чтобы ты и от меня шарахался, как от огня? Чужие слова нас не определяют. Все могли сколько угодно шептаться о Эндрю, навешивая ярлыки и раздавая приговоры, но у Нила были собственные глаза и уши. Он умел видеть глубже и слышать тише, чем остальные. Его с детства учили различать подлинное — холодный блеск настоящей угрозы — от безобидного любопытства, замаскированного под серьёзность. Он раздражённо выдохнул, позволил себе короткий смешок и снова натянул привычную ухмылку, кривую и наглую. — Я знаю. Знаю, что ему нельзя верить. Никому нельзя верить. Но я… — Нил на секунду прищурился, будто выискивал слова. — Не могу объяснить. Пока что он не сделал ничего, чтобы ровнять его с Дрейком. Жан смотрел на него долго, слишком долго, будто пытался прожечь дыру в черепе и вытянуть ответ оттуда. Пауза была тяжёлой, тягучей, как гной под кожей. Да пусть хоть усмотрится. Нил от своих слов не отступится. Если он окажется не прав, то и ему страдать от этого. Переживет, как всегда переживал. — Возможно, я был прав и он просто втирается к тебе в доверие. Нил хмыкнул, как будто услышал не упрёк, а шутку. Перед глазами короткими вспышками пронеслись все диалоги с Эндрю — каждый раз альфа скорее отталкивал, чем притягивал, говорил так, будто хотел избавиться, а не заполучить. — Нет, — коротко и твёрдо. Жан споткнулся о собственную злость. Секунду назад он весь ходил ходуном, но теперь резко остыл, перекрыл себе кислород. Плечи опустились, челюсть перестала судорожно дёргаться. На лице застыла холодная маска, под которой, однако, чувствовалось — он не бросил эмоции, он спрятал их внутрь, в дальний ящик. — Знаешь, — голос омеги был сухим, он проглатывал гвозди вместе со словами, — я устал считать, сколько раз ты сам себе роешь могилу. Такое чувство, что ты вообще не понимаешь, насколько близко ходишь к краю. Серьёзно?! Нил не понимает? Да единственное, что удерживает его от удара башкой об стену — это желание выжить! Желание выжить и заставить выжить проклятого Жана, который трясётся над телом неизвестной ему омеги, будто сейчас ляжет рядом и помрет. Только вот его стремление выжить нихера не осуществится, если он будет сидеть один в камере и помалкивать. Единственное, что тогда изменится, это условия их пребывания станут жёстче, так как все разом прохавают, что бедному омеге Нилу больше нечем крыть. Теперь он зажатое ссыкло и боится лишнего слова сказать. А Эндрю… Эндрю — это руки, которыми сам Нил иногда воспользоваться не может, Эндрю — это уши, которыми Нил может что-то пропустить, Эндрю — это… Чёртова курилка после ёбаной пытки искрой от Дрейка и ощущение, что не его выпотрошили заживо, а кого-то другого. Только всего этого Нил не скажет вслух, потому что это крик отчаяния. Точно не сейчас и точно не Жану. Если он начнёт отрицать, говорить, что Нил дебил, ищущий то, чего нет… Это может и разбить, а разбиться сейчас не лучшая затея. Жан чуть заметно качнул головой, медленно, обречённо. Его пальцы всё ещё подрагивали, но дрожь стала мелкой. — Делай, что хочешь, — сказал он после паузы, почти без интонации, немного жевано, с этим ломаным акцентом, который Нил узнает из тысячи, — Только не думай, что это не касается меня. Омега отвернулся, сел на корточки у стены, возле трупа мальчишки, спиной к нему, будто закрываясь от Нила, а не от смерти, которая лежала рядом. Нил молчал. Улыбка постепенно сползла с его губ, сменившись внимательным, колким взглядом. Он слишком хорошо знал эту игру: Жан хотел бы встряхнуть его, выбить дурь кулаками, но вместо этого выбрал отстранённость. Дверь камеры скрипнула, пропуская внутрь альфу. Перси. Нил заметил его ещё по походке — эта вальяжная, самодовольная раскачка, словно он шёл не в камеру с трупом, а по подиуму. Волосы у него были предметом особой «гордости»: сверху нелепый торчком гребешок, будто вычесанный у дикобраза, а с затылка спускалась тонкая косичка, до самых лопаток. На фоне серых стен и запаха крови смотрелось особенно жалко — как будто кто-то прилепил к дохлой крысе праздничный бант. Перси даже не остановился, проходя мимо, только плечом нарочно задел Нила так, что тот едва не ткнулся в стену. — Разбежались, — бросил он грубо. Перси ему никогда не нравился. Хотя, если быть честным, здесь ему вообще никто не нравился — каждый по-своему был омерзителен. Просто у Перси это омерзение проявлялось во всей красе: и в причёске, и в манере дышать громче остальных, и в вечной потребности унижать кого-то взглядом. Жан встал. Медленно, словно его к полу прибили невидимыми гвоздями. Даже не взглянул на Нила — просто прошёл мимо, вышел за дверь, оставив за собой едва ощутимый сквозняк. Нил было дёрнулся, шагнуть следом, продолжить разговор, вытянуть из него хоть что-то. Но тут же замер. Слова в горле всё равно застряли бы занозами. Нечего сказать, нечего добавить. А значит, и смысла тащиться за Жаном нет. Он остался стоять у стены. Машинально обернулся к трупу. Перси тем временем уже достал рулон чёрной плотной плёнки. Размотал с привычной лёгкостью, как будто занимался упаковкой свежего товара. Хруст материала, когда он обволакивал тело, отдавался мерзко, кости внутри переламывались заново. Кровь на полу, ещё влажная, скрипела под его ботинком, как раздавленная слизь. Пацана заворачивали медленно, методично — и вся эта сцена выглядела так, будто кто-то на рынке сворачивал свинью, готовя её к продаже. Руки, торчавшие секунду назад, исчезли в слое пластика, и от этого становилось только гаже. Смерть упаковывали в целлофан, превращали в товар, и в этом было что-то особенно постыдное. Нил задержался, посмотрел ещё миг, затем тихо выдохнул. Тишина камеры вдруг стала слишком густой, воздух пропитался сладковатым запахом плёнки, крови и слизи. Он вышел. Прошёл по коридору и дошёл до камеры Жана. Убедился, что тот внутри — сидит, отвернувшись, пытается раствориться в темноте. Закрыл камеру на ключ — щёлкнул замок с сухим металлическим звуком, как точка в предложении — и пошёл дальше. Идти в курилку было откровенной глупостью. Подъём давно миновал, и любой встречный мог оказаться угрозой — от скуки, от злобы или просто потому, что захотелось размять кулаки. Но Нил в последнее время слишком часто полагался на удачу, и она упорно продолжала держать его за руку. Суеверие липло к нему, как грязь: если везёт — значит, нельзя останавливаться, иначе чёрная полоса проглотит мгновенно. Он толкнул дверь и вошёл. В нос сразу ударил тяжёлый запах табака, въевшегося в стены и потолок так глубоко, что казалось, сама штукатурка скоро начнёт тлеть. Внутри оказалось тихо, почти пусто. Только Мэтт сидел у стены, всматриваясь в хаотичные каракули на бетоне. Никого больше. Значит, его полоса ещё не исчерпана. Нил подошёл к скамейке, опёрся на неё коленом и выудил из кармана мусор — смятый окурок, который он таскал уже несколько дней. Ткань кармана давно пропахла гарью и никотином. На секунду он задержал дыхание, разглядывая его, а потом почти машинально поднёс к стене. Сухой хрустящий звук — ещё одна царапина на бетоне. Шестая. Провёл пальцем по свежему следу и отметил, как они выстраиваются в ряд — маленькая счётная книга, никому кроме него не нужная. Затем снова посмотрел на окурок. Выбросить? Бессмысленно хранить такую дрянь. Но в этой дряни уже была память. Он усмехнулся сам себе и снова сунул его обратно в карман. Пусть живёт. Мэтт тем временем слегка повернулся. Его глаза всё ещё были прикованы к стене, к этим нацарапанным надписям — бесформенным, бессмысленным, но он пытался разглядеть в них порядок. Когда заговорил, в голосе слышалось настоящее удивление, почти детское: — Уже шесть? — Ага, — коротко бросил Нил, и слова повисли в прокуренном воздухе, как ещё один след на стене. Мэтт ещё пару секунд смотрел на стену, будто проверяя, не ошибся ли в счёте. Потом медленно отвернулся, снова уткнувшись взглядом в чужие каракули. — Как быстро летит время. — Для кого как, — ответил Нил с тем странным смешком, от которого трудно было понять, смеётся он или кусает слова изнутри.

Новенький

— Стажируй, — коротко бросил Брэйден, задержав на Эндрю взгляд так, будто хотел этим взглядом проткнуть ему лоб. И всё стало ясно сразу. Это не просьба и даже не поручение. Это наказание. Рычащий, липкий хвост случая в столовой всё ещё тянулся за ним. Брэйдену нужно было выпустить пар — и проще всего было повесить на него какого-то новичка. Эндрю не ответил, только сжал челюсть так, что скулы хрустнули. Брэйден развернулся и ушёл. Перед ним остался светловолосый парень. Первое, что бросилось в глаза — до отвращения собачья внешность. Слишком правильные черты лица, слишком открытая улыбка. Всё это выглядело так же неуместно, как золотистый лабрадор, затесавшийся в свору гончих, которые грызут друг другу глотки. Но внутри у альфы не шевельнулось ровным счётом ничего. Как новая деталь в интерьере, которая не имеет значения для общей картины. — Привет, — радостно сказал новенький, протягивая руку. — Джереми. Эндрю даже не дёрнулся, не взглянул на протянутую ладонь. — Эндрю, — ответил он ровно, без малейшей тени интереса. Но Джереми, похоже, не относился к тем, кто быстро обижается. Он пожал плечами, будто всё так и должно быть, и с той же идиотской улыбкой развернулся, пошёл по коридору, словно его пригласили на прогулку. Какого чёрта вообще значит «стажируй»? Что он должен показывать этому щенку? Как правильно стирать бельё? Или как резать овощи так, чтобы пальцы не разлетелись по столешнице? В делах красных он ни хрена не понимал и, если быть честным, никогда и не хотел. Там — подъёмы по утрам, какие-то построения, бесконечные забеги по лестницам. Чужая территория. Не его. У него здесь свои обязанности — грязные, скучные, но понятные. А теперь он должен кого-то учить. Мысль сама по себе была настолько нелепой, что захотелось рассмеяться. Но смех застрял где-то в груди, перекатываясь тяжёлым камнем. И только когда он услышал за спиной шаги — мягкие, но навязчиво следом идущие, как цокот когтей по плитке, — он понял, что Джереми не собирается отставать. Лично к этому Джереми Эндрю не испытывал ровным счётом ничего. Пустота. Очередная статичная декорация на фоне облупленных стен, только с ненужной золотой аурой, которая бросалась в глаза и явно не принадлежала этому месту. Он шёл и думал совсем не о нём. В голове крутилось другое — вторая камера. Там сегодня вытаскивали труп. Эндрю изо всех сил пытался оттянуть этот момент, будто хватался руками за край обрыва, но последствия всё равно догнали его. Глухо, неизбежно. Он почти видел это пятно крови на бетоне, как печать, которую невозможно стереть. Нельзя было утверждать наверняка, что всё связано с той чёртовой запиской. Прямой связи никто не установит. Но Эндрю почему-то не сомневался. Не требовалось доказательств — он чувствовал, что цепочка замкнулась именно здесь. И теперь держать записку у себя не имело смысла. Бессмысленный клочок бумаги, который мог бы стать надеждой, а стал гирей на шее. — Не переживай, я не из тех, кто лезет в душу. Просто покажешь, что и где, и будем в расчёте. Новенький говорил так, будто это обычная спортивная разминка, а не инструкции о том, как не сдохнуть. Эндрю слушал, но внутри ловил только отголосок усталости. Джереми звучал слишком уверенно в месте, где уверенность ломалась быстрее костей. Шаги альфы за спиной оказались лёгкими, ритмичными, и это только подчёркивало чужеродность всей его фигуры. Для Эндрю же реальностью оставались совсем другие образы: вторая камера, запах крови, тело, выносимое в мешке. Записка, которая теперь уже не нужна никому. И не было сомнений, что это связано. Он сделал вдох, задержал его на пару секунд и выдохнул. Всё остальное — слова Джереми, его улыбка, его золотистая аура — оставалось за пределами. Как шум, который не мешает, но и не имеет смысла. Шли они недолго — Джереми всё время держался в полушаге позади, будто старался не наступить на пятки, и при этом не унимался: — Тут у вас, конечно, антураж… — он махнул рукой на обшарпанный коридор. — Я думал, что хуже общежития у нас в кампусе быть не может. Но, похоже, наш душ с грибком проиграл конкуренцию. Сказал с той же бодрой интонацией, словно пытался пошутить о погоде. На секунду в голосе звякнула неловкость, но улыбка снова села на место — привычная, отточенная. Эндрю даже не моргнул. Ни уголка губ, ни движения глаз — только холодный профиль, будто он вообще не слышал. Тишина растянулась, и шаги по бетону стали звучать громче, чем слова. Джереми ещё секунду смотрел на его затылок, потом шумно выдохнул носом, как будто сам себе сказал: ну и ладно.

/ Если бы кто-то и руководил, то это был бы Кевин /

«Ссыкливое чмо» — определение ясное, резкое, однако глаза Нила в тот момент потеплели, и это противоречие неприятно зацепило Эндрю. Внутри что-то едва заметно кольнуло, чувство, которое он отогнал так же быстро, как чужую руку от собственной сигареты. Если этот Кевин должен когда-то «возглавить» их, значит, он стоит на уровне Рико. Только вот о Рико здесь твердят на каждом углу, а имя Кевина шепчут или вовсе не называют. Значит, любит оставаться в тени, дёргать за нитки оттуда. Ладно. Это можно оставить на потом. Эндрю не собирался выяснять имена каждого, чтобы потом каждого закрыть. Если этот Кевин не связан напрямую с Нилом — его существование не имело для Эндрю ровно никакого значения. Альфа снова перевёл взгляд на Джереми и решил, что раз уж ему в нагрузку дали стажёра, таскать он его будет по своим делам. Пусть смотрит, чем здесь пахнет на самом деле. А дел у Эндрю хватало с головой. Седьмая камера. Там омега за четыре дня, пока Эндрю торчал в нулевой, успел не просто подхватить простуду, а вырастить из неё полноценное болото с температурой, которая держалась уже неделю и не собиралась спадать. Гнилое дыхание, мокрые простыни, запах больной кожи — всё это ждало проверки. Четвёртая камера. Там сосед того, что размозжил себе голову о стену, за ночь умудрился ногтями разодрать руки так, будто пытался выскрести из костей собственное отчаяние. Мясо рваными полосами, ногти в крови, обрывки кожи застряли между зубами — то ли от нервного укуса, то ли от бессознательного жеста. И теперь угроза инфекции висела над ним так же плотно, как запах железа в воздухе. Впрочем, можно было понять — слушать через стенку, как человек методично разбивает себе череп, это занятие не из лёгких. Эндрю мысленно перебирал список, и с каждой строкой в нём всё отчётливее чувствовал усталость. Стоило ещё проверить Нила. На нём, конечно, всё заживает, как на бездомной собаке, но новые травмы он получает с такой скоростью, что Эндрю не успевал за ним — только перевяжешь, уже новое место горит, синяк или порез. Только вот туда, в нулевую, Эндрю идти не собирался. Дрейк в первый же день предупредил держаться от этой камеры подальше. Эндрю не усвоил. Но теперь, на правах наставника, сделает то же самое для Джереми: нулевую все будут обходить стороной, даже если весь блок рухнет. Альфа наблюдал, как Джереми быстро уловил атмосферу блока и, похоже, решил промолчать. Для Эндрю это было только на руку: меньше слов — меньше ненужного шума. Он открыл дверь медкабинета. Резкий запах старого спирта, йода и чего-то прогорклого ударил в нос, но он привычно не обратил внимания. Подошёл к столу и начал складывать всё необходимое в ящик: бинты, стерильные салфетки, пару ампул жаропонижающего, старую пачку ваты, несколько пузырьков с мутной жидкостью, ножницы и зажим. Пластиковый контейнер с таблетками положил последним, проверив, что крышка закрыта и ничего не рассыплется по коробке. — Ну и свалка, — прозвучало за спиной. Эндрю лишь мельком увидел Джереми, который тут же смущённо добавил: — Уютно. Альфа собрал ящик, щёлкнул замком и вышел в коридор, встав у двери. Просто стоял, наблюдая, пока новенький сообразит, что ему тоже пора идти. Тот быстро понял, выскочил следом, почти вприпрыжку, и они направились к седьмой камере. Шаги отдавались пустым коридором, стены словно втягивали звук. Эндрю заметил, как новенький осторожно начал говорить: — Не хочу приседать тебе на уши. Ты, кажется, не любишь лишней болтовни. — Да ну, заметил? — Но я в этом вообще ничего не понимаю. Незачёт по биологии в семестре. Извини. Эндрю лишь кивнул в ответ, не добавляя ничего лишнего, мысленно прокручивая список дел в камерах. В голове проскочила мысль. Здесь не люди — сборище психопатов, клоунов и ходячих трагедий. Каждый из них уродливый маскарад в собственной коже: кто-то рвётся выцарапать себе свободу, кто-то готов по кирпичику обглодать стены, лишь бы не слышать тишину, а кто-то без конца репетирует свой последний акт. Страшнее всего было даже не признать, что он среди них, а задуматься, к какой категории относился сам. И психопат, и клоун — оба определения подходили по определённым критериям. Они дошли до седьмой камеры. Коридор пах сыростью и ржавчиной, лампы под потолком мерцали, словно вот-вот перегорят, и всё здесь было похоже на склеп, где кто-то упрямо держит живыми ещё пару тел. Эндрю достал ключ, холодный металл неприятно звякнул в замке. Дверь подалась с натужным скрипом, будто её долго не открывали. На первый взгляд камера показалась пустой. Ни движения, ни звука — только запах дешёвого моющего, который тут же перебивался сладковатым привкусом пота и болезни. Но Эндрю выхватил взглядом то, что другие могли бы пропустить: на кровати, под серым, замызганным одеялом, свернулся плотный комок. Больше похоже на брошенный сверток грязного белья, чем на человека. Но оттуда всё же тянуло едва уловимым дыханием, неровным, как рваная ткань. Джереми вошёл следом и тут же остановился, прижимаясь к стене. Не сказал ни слова. Его улыбка впервые треснула, и в глазах мелькнуло что-то странное: смесь растерянности и осторожного ужаса, будто он впервые нащупал, куда именно попал. Эндрю подумал, что это место больше похоже на вольер, чем на камеру. И зверь внутри — это не тот, кого лечат. Это тот, кого удерживают, чтобы не разорвал себе же горло. Комок на кровати едва заметно дёрнулся, будто отозвался на звук, и снова замер. Эндрю поставил ящик у стены, но не торопился открывать. Сначала просто смотрел. В темноте было что-то удушающее: запах сырости и пота переплетался с гнилым привкусом, исходящим от человеческого тела, которое слишком долго мучили температурой. Это был запах не болезни — гниющего терпения. Запах существ, которых здесь не лечили, а берегли только для того, чтобы дольше мучить. Омеги в Крысиной норе никогда не были пациентами. Пациент — это тот, кого стараются поставить на ноги. А этих удерживали, выжимали из них все что могли, как молоко из раненой коровы. Для всех остальных они были просто материалом, телами, обёртками, источником энфира. Альфа медленно присел у кровати. Рука сама потянулась к одеялу, но он остановился. Не стоит срывать укрытие резко — омеги часто реагировали на внезапное движение так, будто на них бросаются. Одеяло дрогнуло. Под ним мелькнула бледная кожа, иссохшие пальцы. Эндрю отметил, как дрожит дыхание — слишком частое, сбивчивое, как будто тело само гонит себя вперёд на последних парах. Лоб, выглядывающий из-под ткани, был влажным, и даже отсюда он чувствовал липкий жар. — Температура держится, — сказал он уже самому себе и машинально коснулся медящика. Холод металла под ладонью вернул сосредоточенность. За его спиной раздался тихий вдох. Джереми всё ещё стоял у стены. Он смотрел на всё широко раскрытыми глазами, как щенок, которого впервые загнали в приют для бойцовских собак. Эндрю не обернулся. Пусть смотрит. Пусть впитывает. Это его стажировка — здесь не академия, где можно улыбкой и парой шуток растопить лёд. Он снова протянул руку — теперь осторожно, медленно отогнул край одеяла. Под ним показалось лицо. Молодое, слишком молодое, с тонкими скулами и растрескавшимися губами. Кожа серовато-бледная, глаза прикрыты, ресницы дрожат. Здесь, в этой норе, смерть не выглядела страшной. Она выглядела обыденно. Но жизнь… жизнь у омег часто выглядела куда хуже. Эндрю отметил: кожа покрыта потом, под одеялом влажно, волосы прилипли к вискам. Тело борется, но сил у него почти нет. Он потянулся к ящику, доставая из него термометр и антисептик. Внутри всё уже знало, что температура будет за сорок, но рука по-прежнему делала всё по порядку, будто точность ритуала могла дать контроль над хаосом. Ткань дрогнула, и девушка чуть-чуть повернула голову, словно хотела отвернуться, но сил не хватило. Альфа заметил волосы, сбившиеся в колтуны: когда-то светлые, теперь грязные, тусклые, будто в них впиталась сама сырость стен. Губы у неё были потрескавшиеся, покрытые бледной коркой крови. Он на миг задержался. Рука уже тянулась коснуться лба, но он остановил себя. Здесь любое касание воспринималось как вторжение. Нельзя давить. Нужно дать ей время хотя бы почувствовать, что это не очередная пытка. Развернул салфетку, обработал термометр и осторожно протянул руку к её лицу. Девушка открыла глаза — мутные, серые, с болью, но не с испугом. И это было хуже всего: не было даже попытки защититься. В её взгляде читалось полное смирение, будто всё, что происходит, — уже неважно. — Открой рот, — сказал он. Она послушалась сразу. Эндрю вложил термометр, поправил одеяло и посмотрел на её запястья. Сухая кожа, пересечённая тонкими белыми шрамами. Свежих не было, но старые говорили громче любой жалобы. За его спиной Джереми вдруг выдохнул: — Чёрт… Щелчок термометра прозвучал слишком громко в этой тишине. Эндрю вынул его и посмотрел на цифры: сорок и две десятых. Ожидаемо. Он отметил про себя: дыхание хриплое, губы синюшные, температура держится больше недели. Организм выгорает. Достал из ящика жаропонижающее и шприц. На секунду задержал иглу на ладони, глядя, как блеснул металл в свете лампы, и подумал, что в этом месте металл всегда оказывался решающим: то ли спасает, то ли убивает. Ввёл препарат и убрал иглу, девушка тихо вздохнула и закрыла глаза. Эндрю поднял ящик, и на секунду задержался у кровати. Внутри у него шевельнулось что-то, похожее на злость — не на неё, не на болезнь, а на систему, которая превращала омег в сырьё. Но снаружи он оставался каменным, потому что здесь эмоции стоили слишком дорого. Дрейк ясно дал понять: полгода. Всего полгода, и он может уйти. И если Эндрю будет каждый раз закипать, глядя на сломанных омег, — он просто не доживёт до конца срока. Злость здесь выжирала быстрее, чем болезнь. Поэтому он гасил её, сводил всё к привычным жестам: дезинфицировать, перебинтовать, зашить. Механика вместо эмоций. Когда они вошли в следующую камеру, Эндрю сразу заметил: стены и пол в мелких тёмных пятнах, словно их разрисовали грязной кистью. Омега сидел в углу, поджав ноги, и методично грыз собственную руку, будто хотел выкусить из себя то, что поселилось в голове. Пальцы, ладони — вся кожа была разодрана ногтями и зубами. На мгновение казалось, что перед ним не человек, а зверёк, загнанный в клетку и доведённый до безумия. Альфа не сказал ни слова. Он лишь поставил ящик на пол, вытащил бинты и дезинфекцию, а затем протянул руку вперёд — спокойно, прямо, без приказа. Омега напрягся. Его глаза дёргались, как у животного, готового к удару. Мгновение, другое… и всё же пальцы медленно коснулись ладони Эндрю. Осторожно, будто проверяя, не схлопнется ли ловушка. Дальше всё превратилось в автоматическую процедуру: очистить, обработать, перевязать. Омега дергался, морщился, но терпел. Эндрю не пытался его успокоить. Только руки, только техника. И к концу перевязки на исцарапанных руках уже белели ровные бинты. Он собрал вещи обратно в ящик и первым вышел из камеры. Джереми следовал за ним молча, уже без своей сияющей улыбки. И только когда они оказались посреди длинного, гулкого коридора, Эндрю вдруг заметил, что шаги позади стихли. Прошёл ещё пару шагов вперёд, остановился и обернулся. Новенький стоял посреди прохода, глядя куда-то в пол, с лицом, которое не вязалось с его солнечной добродушной физиономией. Улыбка сошла, как плохо приклеенная маска, и теперь в глазах был лишь тихий ужас и что-то похожее на потерянность. Эндрю выдохнул. Понятно: парень начал осознавать, куда именно его завели. Подошёл к нему, остановился в шаге, и просто уставился. Молча, без выражения, будто смотрел сквозь Джереми — а на самом деле наблюдал внимательно, отмечая каждый нервный тик, каждый микродвижение лица. Новенький первым не выдержал. Его золотистая шевелюра, слишком ухоженная и неуместная в этих стенах, вспыхнула под тусклым светом лампы, когда он провёл рукой по волосам, сбивая их назад. Дыхание вырвалось из груди рвано, срываясь на стон. Прикусит губу так, что в уголке выступила капля крови. — Я… — голос дрогнул, и он быстро прокашлялся, — может, неправильно понял, но… Бросил взгляд по сторонам — серые бетонные стены, ржавые решётки, гулкое эхо шагов, запах йода, крови и чего-то горького, что въелось здесь в камень. Всё это било по нему с запозданием, только сейчас, как будто мозг долго отказывался складывать картинку. И Джереми снова посмотрел прямо на Эндрю — с вопросом, в котором трещала надежда. — Что это за место? Протянув руку, Эндрю взял Джереми за предплечье и повёл дальше по коридору. Никаких объяснений. Пусть сам смотрит. Вторая камера встретила их мёртвой тишиной. Он заглянул — и Эндрю видел по его глазам, как в них распахнулся ужас. Веки дрогнули, зрачки расширились, дыхание сбилось. Перед внутренним взором парня встал тёмный след на стене, тот самый засохший отпечаток — кровь, мозг, всё, что осталось после того, как омега решил выйти сам. Джереми резко отшатнулся назад, как будто из окошка ударил огонь. Сделал шаг, споткнулся на ровном месте, но устоял. Лицо исказилось — смесь шока, непонимания и какой-то детской веры, которая треснула в один миг. — Ты… — голос сломался, сглотнул и начал заново, быстрее, громче: — Ты… Ты это знал? Что здесь происходит? Чёрт… Это же… Это… — Он запнулся, дыхание вырывалось из него толчками. — Господи, это не… это не просто колония, да? Не учебка. Не… Это… — он провёл рукой по лицу, резко, будто хотел содрать с себя выражение ужаса, — ЧТО это?! Я думал… — его слова сбились, дыхание захлебнулось, он сжал кулаки и ударил ими по собственным бёдрам, — думал, что это работа! Чистая практика! Чёрт, я должен был помогать! — Он снова впился взглядом в Эндрю, уже почти умоляя. — Скажи, что это ошибка. Скажи, что я неправильно понял. Скажи… что это не то, чем кажется. Эндрю смотрел на Джереми, и чем дольше тот говорил, тем нелепее становилось всё происходящее. Случайно попасть сюда? Да как вообще возможно «случайно» оказаться здесь? Эндрю до сих пор не знал всех путей, по которым людей сюда заносило, но одно он понимал точно: случайность здесь была такой же реальностью, как солнце в этих коридорах. И всё же… в своей накатывающей истерике Джереми выглядел слишком убедительно. Настолько, что Эндрю впервые за всё время позволил себе крошечную, едва заметную долю сомнения. Парень осел к стене, проводя рукой по лицу, и заговорил уже тише, будто слова сами выползали сквозь трещины в его груди: — Они обещали много денег. — Голос дрогнул, отвёл взгляд, — Я просто хотел сбежать от родителей, чтобы… — тут его сорвало на нервный смешок, нелепый, будто чужой. — Ну, не знаю… уехать на Гавайи и начать там новую жизнь. После такого новой жизни будет недостаточно. — Даже не думай орать об этом, если хочешь выжить. Джереми поднял глаза. Сначала — полные недоумения, словно он не уловил смысл. Но уже через секунду взгляд сменился — резкое осознание хлынуло в него, как холодная вода. Он понял. Здесь нет просто выхода. Если тебя занесло в нору, значит, ты видел слишком много. А за это здесь платят одним — чёрным пакетом. Страх промелькнул в глазах альфы, резкий, детский, но он прикусил губу и заставил себя отвести взгляд. Слова Эндрю осели внутри, оставив только одну дорожку: молчать. Притворяться. Терпеть. Может быть — получить свои обещанные деньги. И ждать. Ждать момента, когда можно будет исчезнуть. Выдержит ли он? Глядя на Джереми сейчас — трясущиеся пальцы, натянутую улыбку, глаза, в которых плавала паника, — Эндрю с уверенностью в сто тысяч процентов мог сказать: нет. Этот парень треснет, сломается, вывернется наружу в самый неподходящий момент. И всё же… вдруг он чего-то не знал? Вдруг за этим золотистым ликом скрывался мастер перевоплощений, который умеет ломать себя и собирать заново? — Он труп, — произнёс Нил ровно, как констатировал бы температуру воды или цвет стен. Развалился на койке, будто это не холодная железяка с матрасом, пропитанным потом, а диван в гостиной. Закинул ногу на ногу и смотрел в потолок, в котором давно никто не видел ни намёка на белизну. — Вся эта фигня про то, что людей нельзя оценивать по внешности — бред. Люди всегда такие, какими выглядят. Вот Дрейк, — Нил чуть скосил глаза, и уголок его рта качнулся, — он же с первых секунд выглядит как клоун из «Американской истории ужасов». Только этот цирк без грима и сцены. А ты… — омега повёл глазами в сторону альфы и задержался. Взгляд получился цепким, будто рентген. — Ты похож на учителя. Такого, которому плевать на своих учеников, но который всё равно за них переживает. Не за галочку, не за зарплату — по-настоящему. А он… Он выглядит как ребёнок, которого оставили на площадке. Вечереет, качели скрипят, свет моргает, а родители так и не приходят. Нил мерзотно улыбнулся, на последних словах делая голос более плаксивым. Эндрю на миг задержал дыхание. Плохая ли была идея спрашивать мнение рыжего? Всё что связано с Нилом — плохая идея. Но возможно в чем-то он сейчас прав. Перед глазами всплыл Джереми со своей золотистой мордой — улыбка, которая теперь уже трещала по швам. Представить его с ножом в руке и безумной улыбкой было слишком сложно. — Не ставь на эту лошадь, — закончил Нил, почти зевая. — У неё ноги подбиты ещё до старта. И если говорить совсем на чистоту… Плохое у меня предчувствие. — А ты? — спросил Эндрю, почти не вкладывая эмоций в слова. Нил дёрнул плечом, будто вопрос застал его в ленивом полусне, хотя глаза уже зацепились за что-то. Он перевёл взгляд в сторону зеркала, которое появилось в камере всего день назад — нелепый, чужой предмет в этих гнилых стенах. Зачем? Привелегии или же наоборот? Эндрю где-то слышал, что если спать напротив зеркала, то оно высосет из тебя душу, что зеркала это двери в ад, но видимо они уже находились на второй стороне. — Я? Нельзя оценивать себя. То что вижу я в зеркале и то что видишь ты в жизни, может совершенно разниться. Но если тебе интересно. — Нил приподнялся на локте. Несколько секунд разглядывал себя в отражении, будто хотел убедиться, что там действительно он. Лицо, сперва равнодушное, медленно темнело, тень за тенью накатывала на черты. В уголках глаз появилась жёсткость, губы стали тоньше. Эндрю следил, как это происходит, и было в этом зрелище что-то неестественное, будто отражение постепенно выдаёт правду, которую живое лицо прячет. Нил снова повернул голову к нему. Дежурная улыбка легла на губы слишком ровно. — Очаровашка. Альфа не повёл и бровью, хотя внутри кольнуло что-то неприятное. Эта улыбка была фальшивой до скрежета, а слово — брошено как насмешка и защита одновременно. — Правда, — спокойно бросил он, и в его тоне сквозил прозрачный намёк на то, что перед ним только что прогнали откровенную чушь, а договорённость была другая. — На действие, а ты, как я понимаю, своё действие не выполнил. — Нил ненадолго замолчал, потом уголок губ дёрнулся в усмешке. — Хотя и я тогда немного не договорил. Бунт, все дела… а в конце мелким, кривым почерком: «Больше ни дня в этой дыре не выдержу. Промолчи, если против, и прощай». Подумал, что тебя это загрузит. Что? Нил рассматривал свои пальцы в засечках и в голове промелькнула мысль, что он их считает. Эндрю устал удивляться. Можно было даже на мгновение подумать, что эта информация немного разгрузила, что-то внутри. Будто бы альфа совсем не виноват. Бежал бы он сломя голову передавать письмо, зная о такой концовке? Не сломя голову, но точно бы задумался над этим вопросом основательнее. «Загрузился», как высказал омега. Спасло бы это пацану жизнь? Не факт. Следил бы Эндрю переодически за второй камерой? Возможно. Касается ли это Нила? Точно нет. Альфа почувствовал внутри наплыв горячей и безостановочной злости. Бурлящим месивом она поднималась по глотке и уже готова была выплеснуться. Но если подумать о ситуации с другой стороны и откинуть псевдопереживания омеги, то в голове сразу возникает другая версия. Нилу просто нужна была чужая смерть. Зачем? А зачем он тогда промолчал? Хотя стоило тогда дать Эндрю абсолютно неправильный перевод. Подвести его к мысли, что письмо нельзя передавать ни в коем случае. Но Нил сделал обратное. А это значит, что либо он читает альфу как открытую книгу, либо действительно решил сделать доброе дело, по-своему, но доброе. В это верить не хотелось, но по смыслу звучит более правдоподобно. — Тебе стоит начать переживать о себе, — Эндрю чуть качнул головой, будто отметая лишние мысли, но взгляд его не отрывался от Нила. Любой бы услышал в этом прямую угрозу, которую на самом деле альфа не закладывал. Но у Нила инстинкт самосохранения и чувство страха отбиты с рождения, поэтому в лице ничего не промелькнуло. Омега потянулся к тумбочке и взял затёртый кубик Рубика. Только сейчас Эндрю заметил измятый окурок, лежавший в углублении. — Ну вот, допустим, — протянул омега, даже не меняя ленивой позы. Шестерёнки заскрипели от быстрых движений, а Эндрю переключился обратно на Нила, — начну я переживать о себе. Прямо сейчас. Что получится? Спрячусь, как крыса, в угол, буду бояться сказать лишнего слова, а для меня, между прочим, это равняется смертному приговору. Сброшу все цели, которые хоть немного держат на плаву, позволю себе окончательно уплыть. И что останется? — Нил коротко хмыкнул и скосил глаза на стену. — Пятно на бетоне, размазанные мозги, давай, поспорь, что у меня их нет, но поверь, когда они окажутся там, ты сам сможешь их пощупать. А я буду рядом — холодный, бездыханный, зато молчаливый. — Он вернул взгляд к Эндрю, натянутая улыбка превратилась в нечто острое, колкое. — Нравится такой расклад? Как по мне, херня полная. Если все мы сдохнем, какого чёрта я сам себе должен затыкать рот? В голове у Эндрю эта картина вспыхнула резко, будто кто-то распахнул дверь в тёмную комнату, где давно уже ждала заготовленная сцена. Нил — распластанный на сером бетоне, рыжие волосы липнут к лбу, под головой расползается тёмное, вязкое пятно, больше похожее на затёкшую смолу, чем на кровь. Оно тянется в стороны, цепляется за каждую трещину пола, втягивая в себя свет, словно жадная чёрная тень. Лицо у омеги обесцвечено, мраморное, с пересохшими губами, приоткрытыми так, будто он хотел сказать ещё слово, но язык застрял навсегда. Пальцы вывернуты в странный, уродливый жест. Эндрю даже ощутил запах этой картины: сладковатый, металлический, приторный до тошноты, от которого подступило к горлу. Собственное воображение напугало его быстрее, чем он успел это осознать, — но снаружи на лице ничего не дрогнуло. Он перевёл взгляд на Нила, раздражение вспыхнуло почти облегчением: живой, нахальный, всё с той же улыбкой, будто вся сцена в голове Эндрю была глупым сном. — Как ты это делаешь? — резко спросил он, голосом, в котором сквозило больше злости, чем вопроса. Нил в этот момент уже собрал одну сторону кубик Рубика и даже не поднял глаз. — Вообще есть целая стратегия, — легко отозвался он, будто речь шла именно об игрушке. — Могу научить. Эндрю раздражённо выдохнул и пошёл к выходу. Ничего отвечать Нилу не стал — не хотел всё это продолжать. Просто развернулся и направился к двери. Хватит на сегодня, у него и так мозг напоминает кашу со всеми этими кровавыми образами и окурками на тумбочке, фильтры от которых Эндрю видит каждый день. Нахера он его хранит? Хватит. Резко дёрнул ручку и шагнул в коридор. И тут же в него, как в стену, врезался альфа. Тот оказался выше Эндрю на полголовы, с широченными плечами и рыхлой тяжёлой мускулатурой, будто выращенной в спортзале, а не рождённой природой. Волосы тёмные, коротко остриженные, лоснятся, пропитанные маслом. На скулах и подбородке багровели высыпания, придавая лицу болезненный и в то же время звериный вид. Глаза — маленькие, слишком близко посаженные, с масляным блеском, напоминающим то ли похоть, то ли голод. Он пах потом и специями, густо и сладко, как пересоленная похлёбка. Эндрю молча закрыл за собой дверь, в которую тот почти носом упёрся. Фил даже не заметил этого жеста, лишь замялся на секунду и выдал, будто они уже давно были в разговоре: — Дрейка нет, Грэйсон всегда забирает вторую порцию. Ты будешь за Дрейка? Эндрю нахмурился. — Что? Фил фыркнул, будто услышал глупость. Голос его был мясистым, сырым, с хрипотцой. — Особое блюдо. Он сказал это так, будто речь шла об обычной каше, и только отсутствие отклика со стороны Эндрю заставило его пояснить. — Печень омеги в пепельной корке. — В глазах блеснул восторг, и Фил почти заурчал. — Печень обваливается в пеплоподобной смеси специй и сухой соли. Обжаривается так, что снаружи чёрный хруст, внутри сочное, светящееся мясо. При разрезе — тьма снаружи и свет внутри. — Он облизнул губы, увлекаясь своей живописностью. — Не смотри так. Чего добру пропадать? Я сам этот рецепт придумал. Пальчики оближешь. А х у е т ь. Рыжие волосы, кровавое пятно на стене, тарелка с печенью омеги с паром, тянущимся к потолку. Эндрю почувствовал, как что-то внутри него скрутилось, резко сдавило грудь, внутренности заплели друг друга в тугой узел. Сначала это было неприятное удивление, но через секунду его захлестнуло волной рвотного рефлекса. Горло сдавило, зубы стиснулись, а язык налип на нёбо, пытаясь удержать то, что уже бродило по животу. Он почувствовал, как слизь, кислый и горький вкус, подступает к корню языка, к зубам, как растворившийся старый жир на кухонной плитке, запекшийся и отмерший, с запахом, который мгновенно вызывает отвращение. Тело дернулось, руки сами оттолкнули Фила, который не успел даже среагировать. Эндрю рванул в сторону туалета. Дверь в туалет хлопнула за ним, металлический звук эхом ударил по пустым стенам. Эндрю вывалился на пол, руками оттолкнувшись от стен, и наклонился над унитазом. Всё, что поднималось в животе, рвотным потоком хлынуло наружу. Горло сжалось, мышцы дергались, а голова кружилась от смеси запахов и ощущения полной потери контроля над телом. Эндрю выворачивался, роняя мысли одну за другой в эту кромешную жижу в унитазе. Полный пиздец.