Часть 10

— Какие блокаторы вы принимаете? Нил не сразу ответил. Его глаза скользили по кабинету, будто он выискивал выход, хотя на деле искал нечто совсем иное. Омеге требовалось найти хоть одну вещь, которой раньше не было. Любой новый предмет, пусть даже крошечный, но такой, что станет доказательством — время не остановилось, дни не слились в один и тот же сон. Взгляд зацепился за стол: те же груды бумаг, скомканные заметки, ручка с трещиной на корпусе. Кружка с коричневым осадком на дне. Подоконник — те же облупленные горшки, и вялый цветок, который будто насмехался: сколько ни смотри, он всегда одинаково умирающий, но никогда не мёртвый. Нил стал перечислять про себя всё это. Шкаф, книги — с их исцарапанными корешками, знакомыми до отвращения. Паутина в углу, серебристая и тонкая, которая теперь казалась такой же вечной, как и стены. Каждый взгляд на знакомые вещи не давал облегчения, наоборот, внутри сжималось. Паника приходила медленно, но верно, как туман, ползущий по полу: сначала тонкой дымкой, потом плотной пеленой, заполняющей лёгкие. Губы были сухими, посыпанные пеплом. Взгляд метнулся вновь по комнате, лихорадочно, почти моля о спасении. И тогда он заметил. На полке, рядом с книгами, лежала маленькая заколка. Чёрная, простая, блестящая под светом лампы. Её точно не было раньше. Этот ничтожный предмет ударил сильнее, чем пощёчина. В комнате что-то изменилось. Значит, время не стоит. Значит, он всё ещё движется вперёд. Внутри что-то отпустило, паника осела, оставив после себя слабость и неприятную дрожь в руках. — Инфибрикс, — наконец произнёс Нил. — Давно? — врач не отрывал взгляда от записей, но в голосе промелькнуло нечто большее, чем механический интерес. — Семь лет. Пальцы альфы на мгновение замерли над бумагами. Затем он поднял глаза. — Это очень сильный препарат. — Угу, — Нил пожал плечами. Сухо, без эмоций. Врач склонил голову чуть набок, продолжая рассматривать его, будто ставил галочки в длинном списке наблюдений. — Обычно инфибрикс назначают не дольше двух лет. Побочные эффекты… — он сделал паузу, словно проверял, слушает ли Нил. — Они накапливаются. Омега отвёл взгляд на заколку на полке. На спасительную мелочь, которая доказала, что время движется. — Побочки — это ерунда, — сказал он. Голос сорвался, но он всё равно договорил. — Главное, что работает. Врач хмыкнул, не похоже чтобы от согласия. — «Работает» — понятие условное. Вы понимаете, что ваш организм давно живёт не по правилам? — он сделал пометку на бумаге и снова встретился взглядом с Нилом. — Гормональная система выжжена, естественный цикл подавлен. Удивительно, что вы вообще держитесь. У Нила дёрнулся уголок губ — почти ухмылка, но пустая, беззубая. — Я умею держаться, — бросил он. — Знаете, инфибрикс не просто препарат. Он ломает механизм. Не отключает, а именно ломает. Как если бы дверь заперли не на ключ, а заварили сваркой. В какой-то момент металл треснет. И тогда… — врач медленно положил ручку на стол. — Тогда будет хуже. В этом есть острая необходимость? Он прописан вам врачом? — Он прописан мне жизнью, — отозвался омега, и слова вышли резче, чем он рассчитывал. — Это единственные таблетки, которые наглухо глушат мой феромон. Альфа чуть наклонил голову, будто не расслышал, хотя слышал прекрасно. В его глазах было больше вопросов, чем он позволял себе озвучить. — Что с ним не так? — в голосе не было насмешки, лишь настойчивая твёрдость. — Поймите, Нил, я не издеваюсь, просто… длительное применение данного препарата без назначения врача может повлечь за собой серьёзные последствия. Разрушение нервной системы. Кардиотоксичность. Эффект «выжженной земли» — когда всё, что внутри, просто перестаёт жить. Разрушение костей и мышц. Тепловой паралич. Эмоциональная стерильность… — Мой феромон за несколько минут может убить любого альфу. Буквально. Бац — и нет. Я оружие массового поражения. Иронично, правда? Иронично? Нет. Смешно. Трагикомедия на одной сцене: вместо клоунского носа — ошейник, вместо трюков — адские пытки. А зрители всё равно смеются. Потому что когда омега становится опаснее яда — это уже фарс. Я — с самого начала гниль, которая только делала вид, что жива. — Вы проверялись у врача? Проходили необходимые тесты? Устанавливали причину? — снова этот деловой тон, будто речь шла о поломанной машине, а не о человеке. Губы Нила чуть дрогнули, но он не выдавил ни слова. Вместо ответа он рассмеялся — сухо, тихо, так, что смех прозвучал, как кашель. Омега почувствовал, как внутри что-то дёрнулось, неприятно, как крыса под кожей. Сначала одна мысль, потом другая — и вот уже целый выводок. Они шуршали, бегали, перегрызали друг другу хвосты. Устанавливали причину? А какая причина у гнили? Она просто есть. Она разрастается, разрывает ткани, и никакая причина ей не нужна. Он вдруг вспомнил, как видел однажды кусок падали. Пёс тащил дохлую крысу по двору. Она расползалась прямо на ходу, кусками, кишки как нитки из прорванного мешка. И запах — тот самый, въедливый, который прилипает к ноздрям и потом ещё часами стоит в горле. Его феромон — это тот же запах. Он видел, как альфы рядом бледнели, как глаза стекленели, как руки дрожали. Кого-то рвало, кто-то падал на колени, хватая воздух, будто их задушили. Оружие массового поражения. Способное убить, но не способное спасти. — Иногда мне кажется, что мы говорим с вами в пустую, — произнёс Нил, глядя куда-то сквозь стол, сквозь стены, сквозь самого себя. — Хотя… почему кажется? Оно так и есть.

Последствия

Джереми, применив все навыки юного шпиона, действительно сумел целую неделю водить всех за нос. И что удивляло Эндрю больше всего — выглядело это почти убедительно. Его улыбка, пусть и наигранная, со временем стала напоминать настоящую, настолько, что если бы Эндрю не видел её самой первой версии, той, что сорвалась, ещё чистая, неподдельная, он бы, пожалуй, и сам купился. Почти. Он ухитрялся влезть во всю грязную работу. Не в моральном смысле, а буквально: вода, тряпки, кровь. Джереми тащил ведра, драил полы в столовке, выскребал засохшие разводы багрового цвета из-под ног, и всё это с видом человека, которому как будто так и надо. Иногда Эндрю открывал для него камеры, давая возможность прибраться, и наблюдал, как парень застывает посреди комнаты, глядя в пустоту с выражением, от которого хотелось отвернуться. Глаза стекленеют, становятся чужими, будто в них отражалась не грязь, а то, что уже не смыть. Тогда Эндрю пинком возвращал его к реальности. Потому что они были здесь не для того, чтобы предаваться скорби. И всё же, если закрыть глаза на подобные срывы, новенький держался. Разговаривал, поддерживал лёгкие беседы, смеялся — иногда так звонко, что у Эндрю внутри всё перекручивалось. Умел сохранять ту физиономию, с которой впервые встретил его взгляд — открытую, почти доверчивую. Слишком правильную для такого места. И чем дальше, тем больше Эндрю понимал: Джереми играет грамотно. Втягивается, знакомится, собирает обрывки разговоров, цепляется за мелочи. Слушает, впитывает, не задавая слишком много лишних вопросов. Да, это было правильно. Если парень действительно хотел выбраться, ему стоило делать именно так: складывать по крупицам информацию, налаживать контакты, дружить со всеми подряд. Слишком много внимания — значит подозрение, слишком мало — значит пустое место. Он выбрал золотую середину, и пока что ему это сходило с рук. Но всё же было кое-что, что могло погубить Джереми, если бы это заметил кто-то другой, кроме Эндрю. Шестая камера. Можно было с уверенностью сказать, что Жан — самый упрямый, непробиваемый идиот всего правого блока. Он напоминал человека, который сам себе вставляет палки в колёса, а потом удивляется, почему велосипед летит в кювет. Эндрю обычно не испытывал ни малейшего интереса к подобным экземплярам. Омега, что вечно скалился на него и на весь мир, был скорее фоном, раздражающим шумом в общем хоре безумцев. Но… и вот это «но» всё меняло. Джереми, как и всегда, возился с уборкой, протирал решётки, скоблил пол, вытирал какие-то разводы. Двигался автоматически, с той самой улыбкой, которую натянул на себя, как маску, и которая должна была обмануть всех. Но именно там, в шестой камере, эта маска дала трещину. Всего на секунду. Его глаза, привыкшие к скорби, в которых поселилась сдержанная грусть, вдруг дрогнули. И в этом дрожании промелькнуло что-то, чего здесь не должно было быть. Интерес. Настоящий, живой, опасный интерес. Эндрю заметил это сразу. Для других этот миг был бы пустотой, пустяком, но он — врач, которого учили ловить мельчайшие реакции, замечать лишний вдох или задержку взгляда. Он знал, что именно такие крошечные сдвиги и ведут в яму. Эндрю по себе понимал — стоит хоть раз задержаться там, где не положено, и всё, начнёшь вязнуть. Это как шагнуть в болото: сначала чувствуешь, что нога чуть провалилась, а потом тебя тянет, медленно, неотвратимо, пока не окажешься по горло в липкой жиже. Джереми только что мимолётно зачерпнул ложкой эту трясину и начал рыть себе могилу. Улыбка на его лице так и осталась, но глаза выдали то, что нельзя было позволить себе здесь. Эндрю промолчал. И вовсе не потому, что Джереми быстро понял ошибку и отвёл взгляд, будто и не задерживал его. А потому что ему было плевать. Если парень хочет увязнуть — его право. Есть чёткая разница между тем, у кого есть выбор, и теми, у кого этого выбора нет. Эндрю это понимал слишком хорошо. Омеги, запертые в этих стенах, выбора лишены напрочь. Их страдания — не роскошь, не мука, а данность, такая же, как холодный бетон под ногами или мерзкий привкус ржавчины во рту после каждого вдоха. Это их «сущий выбор», навязанный силой, сопротивляться которой они не могут, как не могут перестать дышать. А Джереми… у него этот чёртов шанс есть. Не сейчас, не завтра, но у него впереди дорога, пусть кривулистая, грязная, но всё же дорога. И именно это делало его поведение в глазах Эндрю нелепым до тошноты. Парень мог просто улыбаться, собирать информацию, отмалчиваться, поддакивать, подстраиваться. Вариантов — тысячи. Но вместо этого он сам выбирает себе камни, кладёт их в карманы и с головой идёт к воде. Про шестую камеру тоже есть что сказать. Жан каким-то чудом успел за один день набрать норму за неделю. От Нила Эндрю узнал, что произошло это, когда они гуляли по блоку и случайно наткнулись на труп во второй. Поразительная случайность. В любом случае Жану повесили новую колбу и освободили от совместных сессий с Рыжим. А у Нила оказывается действительно было расписание. Чёткое, словно кто-то вел журнал, отмечая галочками пройденные круги ада. Кто составлял его — оставалось загадкой, но факт оставался фактом: раз в неделю Нила ждала новая «программа». И эта неделя оказалась его очередным экзаменом на выживание. Сначала Эндрю решил, что всё ограничится водой. Кипяток сам по себе — достаточно мерзкий инструмент, но хотя бы предсказуемый. Ошпаривания он уже видел: кожа мгновенно краснеет, вздувается пузырями, трескается, но хотя бы понятно, с чем работать потом. Но через десять минут в дело пошло масло. И именно оно сделало всё несравненно хуже. Масло текло медленно, лениво, как вязкая смерть. Оно не обрушивалось одним ударом, а тянулось по коже, оставляя за собой следы, будто сотни невидимых огненных червей прокладывают туннели в живом теле. С каждым движением, с каждым рывком мышцы этот «рисунок» углублялся, и кожа под ним вздувалась, темнела, становилась похожей на подгоревшую ткань. Эндрю поймал себя на том, что смотреть на это дольше минуты становилось почти невыносимо. Он думал, что после Дрейка с его искрой всё остальное будет казаться детским лепетом. Но реальность оказалась жёстче: ток — это резкий удар, вспышка, к которой можно привыкнуть. Масло же — медленная пытка, тягучая, мерзкая, словно кто-то льёт на тебя расплавленное время, и оно никогда не кончится. А Нил… он, как обычно, держал лицо. Сначала во время первого воя — дикого, раздирающего глотку, Эндрю мелькнула мысль, что вот сейчас он сломается. Но нет. Нил, искривившись от боли, всё равно ухитрился криво усмехнуться и выдать шутку. Сказал Мэтту, что тот, видимо, хочет оставить его одиноким на всю жизнь. А когда Мэтт парировал, что один он будет точно, потому что с такой рожей место ему разве что на детских утренниках в костюме чудовища или на актёрских подработках в квестах, Нил и правда рассмеялся. Смех звучал фальшиво. Словно он огораживал себя от всего, что происходило снаружи. В какой-то момент Эндрю поймал себя на странном чувстве. Неосновательном, без повода, но липком, как предвестие. В груди поднимался вязкий комок, будто организм знал то, чего разум ещё не понимал. Это чувство не подвело. После всего ада Нил умудрился остаться в сознании. Язвил, кривился от боли и даже с его помощью доковылял до душевой. Но там ждала вторая пытка. Смыть масло с кожи, разъедённой ожогами, — занятие куда хуже, чем просто терпеть боль. Вода только расползала остатки масла, вгрызалась глубже. Нил задыхался, но от любых предложений помощи отказался сразу. Эндрю только и оставалось, что стоять у двери, сторожить от нежданных визитёров и ждать, пока омега закончит своё молчаливое самоистязание. Потом — нулевая камера. Стены там казались ещё более серыми, чем обычно. Обработка ожогов началась. Эндрю действовал быстро, отточенными движениями. Срезал остатки мёртвого эпидермиса, где пузырь уже лопнул, промывал, накладывал антисептик, осторожно смазывал густой, липкой мазью, которая мгновенно темнела на обожжённой коже. Вонь стояла такая, что хотелось зажимать нос: смесь горелого мяса, лекарства и старого железа. Нил не сказал ни слова. Даже не дернулся, когда Эндрю касался открытых ран. Только в какой-то момент, на середине процедуры, его глаза начали закрываться. И вот — всё. Провалился в сон, под его руками, будто организм сам выключился, не дав выбора. Все последующие дни оказались испытанием и для Нила, и для Эндрю. Раны затягивались мучительно медленно, кожа упрямо отказывалась помнить о своей прежней способности к быстрой регенерации. Каждое утро Эндрю проверял бинты и видел одно и то же: сочащийся гной, краснота, налипшая ткань, и запах — густой, тяжёлый, словно тухлое мясо вперемешку с лекарством. Простыни приходилось менять каждые три часа, иначе матрас превращался в липкую, пропитанную смертью тряпку. Нил почти не вставал. Формально это было распоряжение самого Эндрю — держать его в постели, чтобы не рвать ожоги и не заносить новую заразу. Но правда заключалась в том, что омега и сам не мог подняться: тело будто вырубило рычаги. Эндрю подсовывал ему обезболивающее, размешивал порошок в воде и наблюдал, как Нил с трудом отпивает — через силу, будто каждый глоток отзывается жжением в груди. Мысль о том, почему всё заживало так плохо, свербела в голове без остановки. Самая очевидная версия — иммунитет Нила сдал. Не выдержал, дал сбой. Может, после постоянных шоков, после электричества, его организм всегда реагировал так — только Эндрю этого не знал. Теперь же он видел лишь последствия. Омега большую часть времени спал. И вот это было хуже всего. Эндрю не мог решить: хорошо это или плохо. Для обычного организма сон — лучший способ тратить силы на восстановление. Но Нил всегда справлялся с регенерацией даже на ногах, бодрствуя, язвя, цепляясь зубами за жизнь. Сейчас же он лежал, как выбитый изнутри. Значит ли это, что его тело борется с чем-то более глубоким? Альфа перебирал в голове всё, что знал: учебники по анатомии, по инфекционным болезням, патологиям, вирусам. Наугад искал возможные причины. Внутренние повреждения? Заражение крови? Сбой в работе органов? Ответа не было. Но он чувствовал — что-то есть. Помимо очевидных ран, были и невидимые, которые сейчас мешали Нилу восстанавливаться. А потом ответ сам себя проявил. Тихо, без лишних догадок. Утро началось как обычно — вонючий коридор, тяжёлый воздух, шаги альф, которые гулко отдавались от стен. Эндрю даже не успел ответить на очередной вопрос Мэтта про самочувствие Нила, когда звук с другого конца блока прервал их разговор. Глухой грохот, как будто что-то тяжёлое врезалось в стену, потом топот и непонятное копошение. Эндрю машинально повернул голову, Мэтт тоже. И увидели: Уэйн и Перси тащат Нила под руки. Тащат — слишком громко сказано. Больше похоже, что они его волокли, спотыкаясь и зажимая свободными ладонями носы. Омега, обмякший, болтался между ними, как мешок с тухлым мясом. Эндрю сразу отметил: выглядит он хуже, чем вчера. Кожа бледная, испарина блестит на лбу, глаза закрыты. Но главное — альфы держали его с видом, будто касаются трупа. Секунды спустя Уэйн резко дёрнулся, отпустил руку омеги, повернулся в сторону и бухнулся на колени прямо на холодный бетон. Его вывернуло почти сразу. Сначала густая тягучая слюна, потом тёмно-красная струя. Он рвал кровью, как сломанная труба: фонтаном, хрипами, с глухими плесками на пол. Эндрю нахмурился, мышцы инстинктивно напряглись. Перси, увидев, как товарища выворачивает алой жижей, бросил Нила прямо на пол, будто тот был заразным куском падали. Омега упал на колени, сотрясся от удара, бинты сразу пропитались алыми пятнами — не его кровь, а Уэйна, но разницы это не делало: зрелище было омерзительным. Перси попятился, споткнулся об собственные ноги, выругался и, прикрывая рот ладонью, рванул обратно по коридору, сдавленный звук рвоты уже догонял его шаги. Омега остался сидеть на холодном бетоне. Плечи дёрнулись, но он не издал ни звука. Только тяжёлое дыхание. Эндрю шагнул к нему почти без раздумий. Его движение было механическим, но внутри — неприятный холод, потому что он понимал: ситуация ненормальная даже для этого места. Подойдя ближе, опустился, подхватил омегу на руки. Сразу же обжёгся: кожа Нила пылала, будто он только что вышел из печи. Тело было невесомым, но горячим, как кусок железа. Альфа машинально поправил захват, чтобы не выронить, и почувствовал, как сквозь ткань бинтов просачивается липкая влага. Мэтт так и стоял на месте. Неподвижный. Впервые Эндрю видел на его лице настоящий шок. Глаза расширены, губы сжаты, дыхание короткое. Это было хуже, чем рвота Уэйна. Если даже Мэтта что-то выбило из привычной игры, значит, впереди не просто проблемы. Значит, пиздец уже начался. Эндрю держал Нила на руках так, будто нёс не живого человека, а кусок раскалённого железа. Кожа омеги буквально жгла сквозь одежду. Медицинская была рядом, но он сразу отмёл эту идею: тесное помещение, лишние уши и глаза, всё слишком открыто. В нулевой проще — туда можно затащить Нила, запереть за собой дверь и принести всё, что нужно. Он шёл, напрягая челюсть, стараясь не слушать чужое дыхание. И вдруг — резкое движение. Нил, обмякший до этого, резко повернул голову и уткнулся в его грудь. Прижался, вдохнул глубже, как будто его собственные лёгкие только сейчас вспомнили, что такое воздух. Тело током пробило. Это чувство — чужое прикосновение, вторжение в его личное пространство — всегда било по нервам, но сейчас, в этой ситуации, оно вспыхнуло особенно ярко. Хотелось скинуть его, сбросить на холодный пол, избавиться от этого жара, прижатого к груди. Почти физическая ненависть поднималась в нём, раздирая изнутри. Но он стиснул зубы. Вместо того чтобы оттолкнуть, наоборот сильнее вцепился в Нила, будто удерживал не только тело, но и самого себя. Шёл дальше, не позволяя раздражению взять верх. В нулевой камере осторожно опустил омегу на койку. Тот будто провалился в серую ткань, слишком лёгкий, слишком горячий. Эндрю на секунду задержал взгляд, оценивая ущерб: бинты пропитаны кровью и гноем, кожа под ними наверняка разорвана и воспалена, дыхание неровное, сбивчивое. Нил выглядел так, будто в нём боролись две силы — одна толкала в жизнь, другая тянула вниз. Альфа выдохнул и вышел за всем необходимым. Он сдирал с полок нужное: бинты, антисептики, что-то для обезболивания, проверенные мелочи. И всё это время мысли в голове перемалывали варианты, один за другим, но ответы ускользали. Почему организм Нила сломался именно сейчас? Почему раны не затягиваются? Почему температура держится, будто в нём бушует огонь? Инфекция? Сбой регенерации? Что-то внутреннее? И тут мысль ударила, как нож. Настолько неожиданная, что он даже остановился с бинтами в руках. Течка. Эндрю выругался про себя и резко поднял голову, будто хотел прогнать наваждение. Но оно не уходило. Симптомы сходились слишком хорошо. Он вспомнил Аарона. И когда у него начиналась течка, он закрывался в комнате на несколько дней, будто прятался от всего мира. Но иногда выходил в туалет. И именно в эти короткие походы Эндрю видел всё, что нужно было запомнить. — Кожа краснела пятнами, как от жара. — Дыхание становилось слишком глубоким, будто он постоянно задыхался. — Запах менялся, насыщался, густел в воздухе. — Губы пересыхали, Аарон постоянно облизывал их, не замечая. — А глаза… глаза были остекленевшие, влажные, но с каким-то хищным блеском. Тогда Эндрю не хотел в это вникать, но сейчас всё это всплыло само. А вместе с этим — строки из учебников, которые он когда-то зубрил, думая, что они ему никогда не пригодятся. — У омег в период течки усиливается кровообращение, поэтому кожа становится горячей и влажной. — Обонятельные железы вырабатывают специфические феромоны, провоцирующие альф. — Дыхание учащается, чтобы компенсировать нагрузку на сердце. — Слюнные железы выделяют особый фермент, который не появляется при болезнях или лихорадке. Именно по нему можно провести быстрый тест. Он сунул бинты подмышку и потянулся к дальнему ящику. Там хранились тесты на течку. Обычно они пылились без дела, потому что все и так было понятно. Но сейчас… сейчас ему нужен был хотя бы один, чтобы отрезать лишние варианты. Если это течка, то объяснение есть. Если нет — значит, что-то куда хуже. Эндрю вернулся в камеру, держа в руках коробку с тестом. В голове уже выстроилась схема: слюна, реакция на фермент, цветовая полоса. Никакой мистики, только химия. Альфа разорвал упаковку и вытащил тест, коротко взглянул на инструкцию — как будто ему она нужна. Всё это он знал наизусть. Взял маленькую палочку и грубо, без подготовки, сунул её Нилу в рот. Омега не сопротивлялся: дыхание тяжёлое, губы пересохшие, взгляд — рассеянный, будто он смотрел сквозь камеру и сквозь самого Эндрю. Палочка скользнула по языку, намокла слюной, и альфа вытащил её, уложил в пластиковый контейнер и щёлкнул крышкой. Теперь оставалось ждать. И пока полоска впитывала чужую биохимию, Эндрю вернулся мыслями к тому, что видел всего несколько минут назад. Уэйн и Перси. Их реакция. Перси держал нос, Уэйн тоже, но даже так не выдержал — отпустил Нила и рухнул на колени, блеванув кровью прямо на каменный пол. Кровь и рвота слились в мерзкую жижу, которая тянулась нитями к ботинку. Эндрю зацепился за этот момент. За мелочь, которая вдруг обрела вес. Запах. Феромон. Омега в течке всегда выделяет больше феромона. Это не новость. Так устроена их биология: тело само выталкивает сигналы наружу, насыщает воздух. Этот запах — концентрат желания и боли, яд и приманка одновременно. Обычно он пробивается даже сквозь блокаторы. Поэтому тем, кто сидит на слабых таблетках, в этот период назначают усиленные препараты, чтобы хоть немного приглушить фон. Но феромон — это не просто запах. Он забивает голову, протискивается внутрь и разрывает твои инстинкты. Он как крик, который слышишь не ушами, а костями. Он толкает, зовёт, кормит твоё нутро, которое лучше бы оставалось голодным. Одни альфы срываются, идут на поводу, ломаются. Другие держатся. Всё зависит от силы воли, от личных границ, от того, насколько глубоко ты закопал зверя внутри себя. Нил же… Нил был другим. Его феромон не просто дёргал за поводки — он ломал. Разрушал изнутри. То, что случилось с Уэйном, было прямым доказательством: организм просто не справился. Перси тоже бежал, будто от ядовитого газа. Эндрю наклонился ближе, почти касаясь лицом чужого лица, и вдохнул. Медленно. Осознанно. И понял. Ничего. Абсолютная тишина. Воздух пуст. Ни намёка на те самые ноты, от которых альфы сходят с ума. Ни раздражающего жала в висках, ни тяжёлого сладкого тумана в лёгких. Эндрю нахмурился и задержал дыхание, повторил вдох. Ничего. Он откинулся назад и глухо выдохнул. Возможно, этот феромон не действовал на всех. Возможно, он выбирал. Каким образом? По генетике? По психике? По чему-то ещё? Эндрю даже не хотел копать в этом направлении. Слишком зыбкая почва, слишком много догадок. Но факт оставался фактом: то, что убивало Уэйна и заставляло Перси бежать, на него не действовало вовсе. А Нил, обессиленный и горячий, по-прежнему тяжело дышал, чуть приоткрывая губы, будто воздух в этой комнате всё равно не хватало. На пластиковой полоске медленно проступили две линии. Та самая вторая — тонкая, едва видимая, но всё равно неоспоримая. Течка. Это слово стало чем-то больше, чем диагноз. Оно повисло в воздухе, упало на грудь тяжелым грузом, и Эндрю почувствовал, как внутри начинает сжиматься тугая пружина. Вариантов немного. Можно было вколоть блокаторы пожёстче, прижать эту реакцию к земле. Но Эндрю прекрасно знал, какой ценой это даётся. Блокаторы вымывают иммунитет до основания. А иммунитет Нила и без того держался на честном слове. Если добавить к этому удар по организму от усиленных препаратов, получится дорога в один конец. Он вспомнил лекции, книги, учебники. Все они говорили одно и то же: блокатор — палка о двух концах. На короткой дистанции он спасает. На длинной — убивает. А у Нила уже не было лишнего ресурса, чтобы платить за этот выигрыш во времени. Потёр переносицу, пытаясь заглушить мыслительный шум. Он привык разбирать всё по шагам, находить решение там, где, казалось бы, выхода нет. Но сейчас… даже не знал, с чего начать. Перед ним лежал омега, который не вписывался ни в одну формулу, ни в одно правило. И тест в руках, с этой крошечной полоской, только подтверждал: привычные методы здесь не сработают. Самый простой выход лежал на поверхности. Самый грязный и очевидный. Эндрю его знал. Омега в течке стабилизируется через альфу. Плюс и минус сходятся, феромоны сцепляются, подстраиваются друг под друга, и ад, в котором омега горит изнутри, сходит на нет быстрее. Простыми словами: Нилу нужен был секс. Не игра в блокаторы, не эксперименты с дозами, а обычное биологическое снятие течки. Эндрю сжал челюсть так, что затрещали зубы. Вспомнил, как несколько недель назад хотел поговорить с Сетом, обсудить распределение, но их прервал идиот с цифрами для лотереи. Тогда это казалось мелочью, а теперь — будто отрезанный путь назад. Только одной этой мысли хватило, чтобы внутри него что-то заскрипело. Альфа, сидящий глубоко в груди, рванулся наружу, царапая когтями изнутри, будто хотел разорвать грудную клетку и вырваться.

/ Нулевая не участвует? /

/ Нулевая и шестая /

Но могут же быть исключения. Есть ли у него здесь альфа? Первым в голову пришёл Рико. Но сразу же Эндрю вспомнил, что Нил не является омегой Рико и, по его словам, был бы первым, кто воткнул бы ему нож в спину. И тут Нил резко дёрнулся. Рука схватила живот, пальцы вцепились в бинты. Лицо исказилось, тело выгнулось, а потом он, тяжело выдохнув, перекатился на бок, свернувшись в эмбриональную позу. Времени почти не осталось. Эндрю склонился ближе, удерживая голос ровным, хотя внутри уже билось звериное нетерпение: — У тебя есть альфа? Омега распахнул глаза. Шок — чистый, неприкрытый. Взгляд, который на миг сделал его моложе, почти беззащитным. Эндрю заметил это и понял: добавилось ещё одно лицо. Рядом с тем новым выражением Мэтта в его личной коллекции теперь появилось и лицо Нила — растерянное. Омега дёрнул головой в отрицание. Эндрю почувствовал, как внутри поднимается странная смесь. Колючее облегчение вплелось в злость, потому что облегчаться здесь нечему. Нет альфы — значит, ситуация безвыходная. А злость только росла от этого тупика. Но показывать нельзя. Никогда. Всё это нужно загнать глубже, туда, где даже самому страшно копаться. Значит, оставалась скорая помощь. Эндрю вспомнил строчку из учебника, мельком зацепившуюся когда-то за его внимание: в крайних случаях можно сбить симптомы течки комбинацией препаратов. Один препарат — жёсткий ингибитор феромонов, работающий не на подавление, а на искажение сигнала. Второй — препарат, который блокирует определённые рецепторы в гипоталамусе. Вместе они не заканчивают течку, но переключают отдел мозга, отвечающий за инстинктивные реакции, на другой режим. Симптомы становятся слабее, их можно хоть как-то контролировать. Это не выход. Это отсрочка. Но иногда отсрочка — единственное, что можно выцарапать. Эндрю резко развернулся, оставив Нила свернувшегося на боку. Каждое движение омеги сопровождалось тихим шипением сквозь зубы, будто тело само сопротивлялось любому прикосновению воздуха. Альфа не дал себе задержаться взглядом дольше секунды. Он быстро направился к ящику, где хранил все медикаменты. Флакон с ингибитором — мутноватая жидкость, едва отдающая химическим перегаром. Таблетки для блока гипоталамуса — мелкие, белые, но каждая будто яд. Прокручивал в голове пропорции. Ошибиться нельзя: слишком мало — эффекта не будет, слишком много — сердце омеги просто не выдержит. Впрочем, если ничего не сделать, сердце тоже не выдержит, только от другой причины. В спину жгло дыхание Нила. Эндрю слышал, как оно сбивается, как становится влажным, будто воздух цеплял за собой слизь. Сухой кашель, несколько резких вдохов, и снова тихий стон, вырванный как обрывок. Он обернулся. Нил лежал, сжимающийся, как будто хотел вжаться в матрас, уйти в него целиком. Кожа на шее была вся в пятнах — красные, яркие, словно ожоги, но не от масла, а от того, как кровь бросало к поверхности. Вены на висках набухли, едва не проступая под тонкой кожей. Лоб блестел потом, мокрые волосы прилипли к вискам, глаза полуприкрыты, но даже сквозь щель видно — зрачки расширены до предела. Эндрю вернулся к нему с лекарствами. На секунду остановился, всматриваясь в это состояние. Оно напоминало лихорадку, но было хуже: это не болезнь, а разлом изнутри, когда тело само пожирает себя. Альфа выдохнул, достал шприц и приготовил смесь. Сначала набрал в ампулу ингибитор, затем добавил раствор таблетки, которую заранее растолок и развёл. Жидкость приобрела мутный оттенок, как гнилая вода. Присел рядом, надавил пальцами на подбородок, заставляя приоткрыть рот. — Дыши ровно, — коротко бросил, хотя знал, что это невозможно. Эндрю вложил ещё одну целую таблетку, а затем протолкнул её глубже пальцами. Влажный язык дёрнулся, будто отказывался принимать, но потом инстинкт проглотить всё же сработал. Горло дрогнуло. Шприц. Следующий шаг. Вонзил иглу в вену на предплечье. Поршень шёл тяжело, и мутная жидкость медленно ушла в кровоток. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тело Нила дёрнуло, как будто изнутри прошёл электрический ток. Пальцы вцепились в простыню так, что та затрещала. Грудь рванулась вверх, дыхание стало рваным, и только потом чуть выровнялось. Эндрю сидел рядом, глядя, как по коже пробегают новые пятна — сначала багровые, потом бледнеющие. Зрачки сузились на долю миллиметра, но это уже было что-то. Он не знал, сколько у него есть времени. Минуты? Часы? Но хоть сейчас омега перестал ломаться прямо на глазах. Альфа вытер лоб тыльной стороной ладони и продолжил следить. Он видел, как вены на шее Нила всё ещё ходили под кожей, будто там внутри клубилось что-то живое и ядовитое. Лоб омеги блестел потом, пот заливал глаза, заставлял моргать, и каждое это моргание выглядело так, будто оно даётся через силу. Эндрю сидел на краю койки, пальцы нервно отбивали ритм по металлическому борту, взгляд не отрывался от лица. В голове — сухие медицинские строки, списки симптомов, статистика, что работает в семидесяти процентах случаев, а в остальных тридцати — летальный исход. Он не позволял себе задумываться о втором варианте, но слова сами прилипали к сознанию, как кровь к пальцам. Минуты тянулись вязко, словно сквозь густой сироп. И только потом начались сдвиги. Грудная клетка всё ещё вздрагивала на каждом вдохе, но уже не рвалась вверх, словно в ней поселилась чужая звериная сила. Потом кожа стала меняться — яркие красные пятна, расползавшиеся по шее и груди, начали бледнеть, исчезать, оставляя после себя уродливые разводы, словно ожоги и без того мало наградили омегу. Эндрю чуть подался ближе, отмечая каждую мелочь: как губы перестали так сильно дрожать, как зрачки чуть сузились, хотя всё ещё оставались ненормально широкими. Плечи, до этого прижатые к ушам, будто ждавшие удара, начали постепенно опускаться. И всё же это было не облегчение, а пауза. Как если бы внутри Нила бушевала буря, и смесь лишь натянула поверх неё тонкую, рваную плёнку. Она могла лопнуть в любой момент. Альфа встал, прошёлся по камере, вернулся и снова сел рядом. Пальцы сами потянулись к бинтам на руке Нила — гной проступал сквозь ткань, оставляя на белом новые жёлто-бурые пятна. Эндрю сжал челюсть, решив не трогать их сейчас: стоит попытаться сменить повязку — и омега снова сорвётся в очередной приступ. Нил пытался что-то сказать, губы дрогнули, но звука не вышло. И тогда он просто выдохнул, будто выпустил из себя остаток сопротивления. Тело чуть расслабилось, пальцы перестали сжимать простыню. Эндрю понял — смесь сработала. Не победила, нет. Но дала шанс. Он не тронул его больше. Сидел неподвижно, наблюдая, как веки медленно закрываются. Щёки всё ещё оставались горячими, но омега погружался в сон, тяжёлый, вязкий, почти бессознательный. И Эндрю впервые за этот день позволил себе сделать глубокий вдох. Нил выглядел разбитым. Слишком неподвижным для того, кто всегда держал лицо, даже когда кожу жгли или кости ломали. Теперь же он лежал, как обожжённая кукла, вся сила ушла, осталась только оболочка. Простыня под ним уже напиталась потом и сукровицей, тёмные пятна расползались к краям, а запах был такой, что в горле першило. Эндрю откинулся назад и поймал себя на том, что снова считает вдохи Нила. Он не доверял этому сну. Слишком глубокий, слишком быстрый после адской боли. Если дыхание сорвётся, придётся вытаскивать его из провала. И в этот момент скрипнула дверь. На пороге появился Дрейк. Эндрю давно не видел его, но и без того знал: ублюдок вернулся. Лицо было злое, напряжённое. Дрейк зажал нос рукой и быстро кивнул Эндрю на выход. Альфа встал, прихватил медицинский ящик, ещё раз окинул взглядом неподвижное тело на койке и вышел. Дверь за ним захлопнулась, замок щёлкнул — Дрейк приказал сразу же запереть её. — Чё с ним? Эндрю молчал пару секунд. Решал, стоит ли вообще говорить. Скажи правду — и Дрейк получит карт-бланш. Нил для него станет игрушкой, новым способом нажать на все кнопки разом. Это нельзя было допустить. — Острая эндокринная дисфункция, — спокойно ответил Эндрю, называя медицинский термин, который Дрейк точно не знал и не поймёт. — А чё это за вонь? — Дрейк сморщился ещё сильнее. — У меня человек пять лежит. Эндрю скользнул по нему холодным взглядом и, будто читая лекцию, произнёс: — При острой дисфункции организм выбрасывает в кровь и слизистые избыточный уровень стероидных феромонных соединений. Они летучи и в большой концентрации раздражают рецепторы, перегружают нервную систему. Первые симптомы — головокружение, слабость, рвота, иногда кровь из лёгких, если сосуды не выдерживают. — Пиздец, — Дрейк скривился. — Уёбище. А ты как терпишь? — Неподходящий подбор генов, — отрезал Эндрю. — На меня не действует. Дрейк злобно усмехнулся, глаза скользнули по нему снисходительно, с мерзкой издёвкой: — А, ты ж бракованный, — Он сделал шаг ближе, ткнул пальцем в ящик, что держал Эндрю. — Короче, Лидер сказал его из камеры не выпускать, пока вся эта херня не закончится. Ещё сказал тебе за ним следить. Сдохнет он — сдохнешь и ты. Услышал, братец? Эндрю лишь коротко кивнул. Молча. Внутри уже рвалось наружу, но он держал железную хватку на каждом движении. Слово «братец» застряло в горле, будто туда всадили что-то острое, и заодно холодное. Оно было неправильным. Совершенно неприятное. Эндрю медленно выдохнул, пустив воздух сквозь зубы, и начал считать. Сначала до десяти. Потом обратно, до одного. Каждый счёт — как шаг по раскалённым углям, но шаг, который удерживает от того, чтобы обернуться и врезать Дрейку так, чтобы тот уже никогда больше не смог выдавить из себя это слово. Когда глаза снова сфокусировались, Дрейка рядом уже не было. Возвращаться в нулевую камеру он не спешил. На секунду остановился у стены, прислонился плечом к холодному бетону и позволил себе подумать. Смесь лекарств ненадолго приглушила симптомы, но дальше их качать в Нила — дорога в один конец. Таблетки разъедят иммунитет, а у него и так гниющие раны, открытые ворота для любой заразы. Если иммунитет упадёт, это будет не просто риск, а приговор. Оставался один вариант. Нужен был альфа. Подходящий альфа. Мысль неприятная, резкая, словно кто-то провёл по нервам железной щёткой. Но когда это единственный выход — не остаётся ничего другого. Вопрос был не в том, нравится это или нет. Вопрос был в том, кто. Нил сказал, что альфы у него нет. Но омега здесь слишком долго. Слишком. Никто не живёт в таких условиях без стабилизации. Значит, где-то рядом должен быть тот, кто помогал ему в такие моменты. Кто закрывал его течку раньше. Кто делал достаточно, чтобы он ещё мог дышать. Эндрю перевёл взгляд к двери камеры. Нил спал. Будить его — худшая идея. Сейчас его мозг и так перегружен, и дай бог, если он способен обработать десять процентов простого диалога. Не вариант. Значит, оставались другие. Всего трое. Первым в голову пришёл Мэтт. Логично. Он из друзей Нила единственный альфа. Спросить его напрямую — самый быстрый способ. Но внутри всё сжалось и отвергло эту очевидно правильную линию. Мэтт будет потом. Из омег были двое: Жан и Рене. Жан? Он заговорит только если мир рухнет. И то не факт. Даже апокалипсис, скорее всего, проиграет его упрямству. Значит, остаётся только Рене. Она казалась самой адекватной. Хоть и тоже со своим прибабахом, но в ней было что-то, что отличало от остальных. Может, именно она скажет то, что нужно. Эндрю выпрямился, перехватил ящик и направился в сторону девятой камеры. Помещение встретило его привычным запахом пыли и затхлой ткани, тихим шелестом страниц. На кровати сидела Рене. Её короткий блондинистый ёжик немного отрос с последнего раза, волосы лежали неровными прядями. Бесцветные глаза напоминали мутные разводы на воде — такие, в которых нет дна, только круги, расходящиеся всё дальше. Лицо бесстрастное, будто отлито из воска. Но пальцы двигались мягко, почти с плавностью. Она подняла голову, хотя видеть не могла. — Привет, Эндрю, — произнесла добродушно и сразу закрыла книгу, будто давно ждала именно его. — Ты взволнован. Что-то случилось? Он замер. Как, чёрт возьми, она это понимает? Слух? Может, улавливает неровность дыхания. Или — и эта мысль кольнула неприятнее — она слышит чужие удары сердца так же ясно, как он слышит скрежет по бетону. Эндрю захлопнул за собой дверь, отрезав камеру от коридора. Слова сорвались коротко и жёстко. — У Нила есть альфа, с которым он здесь проводит течки? Лицо Рене поменялось. И это было третье новое лицо для копилки Эндрю — лицо удивления. Она мягкая, окаменела, плечи чуть дрогнули и выпрямились, посадка стала напряжённой. — У Нила не бывает течек. Ложь. Очередная, примитивная, даже не прикрытая. И хуже всего то, что эта наглость была произнесена спокойным голосом, будто для неё это — очевидная истина. У Нила сейчас было то, с чем он не справлялся. Сломался его организм или его голова — не важно. Важно то, что он валялся, выгрызая дыханием воздух, и его рвало собственной физиологией. И это нельзя было объяснить простым «у него не бывает». Эндрю видел, чувствовал, фиксировал каждую деталь. Лихорадка, боли, запах, тест— всё кричало об обратном. Ярость поднималась изнутри, как пожар. Каждый мускул Эндрю хотел двинуться вперёд, схватить её за горло, встряхнуть, заставить перестать говорить эту ересь. Внутри скреблось зверьё, царапало когтями по груди: Нил сгорает, а эта слепая тварь лепечет «никогда не бывает». Рене не дрогнула. Не отшатнулась, не испугалась рыка, прорывающегося из горла Эндрю. Её плечи лишь чуть опустились, будто она пожалела его, и это бесило ещё сильнее.

/ Нулевого обычно забирают за несколько дней до течки /

— Его забирали. — Да. Но не из-за течки, — произнесла она тише, поднимая голову и мутно упираясь взглядом в него. — По распоряжению. — Кого? — глухо рыкнул Эндрю, сжав кулаки так, что кости хрустнули. Его выворачивала сама форма этого разговора. — Кому он так нужен? Что в нём такого ценного? Какого, мать его, чёрта он здесь делает?! Эндрю чувствовал, как в голове рвутся связки. Чёртово уравнение, где цифры никогда не сходятся. И каждый раз, когда он думал, что нашёл точку равновесия, кто-то добавлял новый неизвестный знак. Но Рене не пугал ни рык, ни ярость, распирающая воздух. Она лишь пожала плечами. — Не знаю. Я думаю, о таком он никому не рассказывал. Но у Нила никогда не было течки. Это я знаю точно. Звучит странно… но он столько всего переживает… Мозг завыл, требуя выбить из неё правду, потому что другого объяснения быть не могло. Потому что всё, что он видел — совпадало. А она продолжала отрицать. — Если ты мне сейчас врёшь, он сдохнет в течение суток. — Так сделай так, чтобы он выжил. Ты единственный, кто стоит между ним и смертью. Внутри что-то срывается с цепи. Грудь будто пронзило раскалённым прутом, дыхание стало неровным, тяжёлым, а пальцы в кулаках хрустнули. Эндрю ненавидел такие моменты. Когда мир подсовывает тебе чужую жизнь, а ты должен её держать, будто это твоя обязанность. Ненавидел, что эта жизнь — Нил, который и сам, похоже, уже не способен держаться. Ненавидел, что всё вокруг завязано на нём, и никто другой даже не пытается помочь.

/ Сделай так, чтобы он выжил /

Эндрю стиснул зубы, медленно выдыхая. Злость и бессилие метались внутри, как зверь в клетке, и каждый удар по рёбрам отзывался болью. Но выхода не было. Она права. Весь чёртов мир можно ненавидеть, можно рвать на куски, но в итоге останется только один факт — Нил умрёт, если он ничего не сделает. — Блядь… — глухо выдохнул он, больше себе, чем ей. У Эндрю оставался один вариант. Единственный. Спросить напрямую у Мэтта. Но этот вариант сам по себе сдох и развалился на куски, когда Эндрю нашёл альфу в туалете. Мэтт сидел на полу, спиной к стене, колени поджал к груди и уткнулся в них лбом. Ладони белые от напряжения, пальцы дрожат, будто он только что вылез из ледяной воды. Его отдышка рвалась неровно, каждая затяжка воздуха отдавалась в груди болезненным эхом. Лицо — серое, измученное, под глазами чёрные тени, а губы искусаны до крови. Казалось, он даже не слышал, как дверь скрипнула. И понимание пришло сразу. Мэтт находился слишком близко в тот момент, когда Нила тащили по коридору. Вот и эффект. Всё. Этот вариант отпал. Несколько часов он провёл в медицинском кабинете. Бумаги, справочники, ампулы, схемы лекарств — всё это лежало перед ним, а голова работала на пределе. Он снова и снова прокручивал лекции, старые записи, теоретические выкладки. И каждый раз мысли возвращались к словам Рене. Первая течка. Если это правда, если у Нила действительно сейчас первая течка, то слишком поздно. Ненормально поздно. Его организм должен был пройти через это ещё давно. Если он попал сюда подростком — а Эндрю был уверен, что именно тогда — течка могла задержаться. Стресс, постоянное подавление гормонов, блокаторы, эксперименты, ломка психики — всё это могло сбить естественный ритм. Но чтобы до сих пор? Это было странно. Значит, что-то спровоцировало её именно сейчас. Варианты были. Первый — травма. Физическая или нервная. Любой сильный удар по организму мог выбить блокировку и заставить тело перейти в фазу, которую оно годами оттягивало. Второй — резкое прекращение приёма препаратов. Даже если Нил был на блокаторах, сбой в дозировке или перебои с химией могли спустить тормоз. Третий — гормональный сдвиг. Любая болезнь, перегрузка или воздействие токсинов иногда выбивают баланс настолько, что организм перестраивается насильно. Четвёртый — внешняя стимуляция. Близость альф, запах, контакт, всё, что могло подтолкнуть тело к естественному циклу. Каждый вариант имел своё решение. Но в каждом — будь это травма, резкий гормональный сбой или даже внешняя стимуляция — присутствовало одно и то же: либо таблетки, либо альфа. Эндрю закрыл глаза, пальцы вцепились в край стола. Он даже не рассматривал вариант найти для Нила альфу, который, как и он сам, будет нечувствителен к этому аномальному феромону. Не рассматривал, если Нил на это не согласится. Но если согласится… А это вполне вероятно, учитывая, какие боли он испытывает сейчас. Если он согласится, Эндрю сможет. Он сможет врубить весь свой профессионализм, отключить мозг, заблокировать внутри себя всё, что связано с личным, и действовать как врач, как специалист. Холодно. Расчётливо. Жёстко. Сделать всё, чтобы он выжил. И это было единственное, что имело смысл. Нулевая встретила движением. Нил постепенно приходил в себя, глаза приоткрылись, голубые, но не те — ясные лишь наполовину, мутные от боли и остаточного действия препаратов. Он попытался подняться, медленно, и в итоге спиной прижался к стене, придерживая живот рукой. Простынь под ним была испачкана окончательно: влажные пятна от пропитавших бинты ран растеклись, оставив грязные разводы. Запах железа, пота и ещё чего-то гнилого ударил в нос. Эндрю понял — заменить нужно без вариантов. Он подошёл ближе, и достаточно было одного взгляда Нила, чтобы тот понял его намерение. Омега чуть приподнялся, рывком, скривившись, но терпеливо. Эндрю молча снял простынь и застелил свежую, насколько это слово имело смысл здесь, где чистота была лишь относительным понятием. Потом принялся за бинты. Пальцы работали уверенно, хотя внутри его трясло. Раны Нила были всё те же, но уже не такими разъеденными, края начали подтягиваться. Прогресс. Маленький, но был. Значит, он был прав: именно предтечка мешала телу восстанавливаться. Организм, загнанный в тупик, наконец получил хоть крошечное облегчение. Взгляд скользнул по телу омеги. Уже всё было понятно, но он всё равно проверил дыхание, пульс, реакцию на давление. Ритуал, без которого нельзя. Нил смотрел задумчиво, морщился от боли, пока не заговорил. — Ты нормальный. — голос был странный. В нём проскользнула одна сотая удивления, которое Нил сам не заметил. — А ты нет. — Почему? — искренне спросил омега, снова скривившись, но при этом не отводя взгляда. — Я не альфа, — ровным тоном ответил Эндрю, наблюдая, как быстро темнеют свежие бинты. Нил замер. Секунда — и его взгляд изменился: из задумчивого в удивлённый. Но тут же Эндрю добавил. — Я инопланетянин, отправленный на вашу планету, чтобы начать зомби-апокалипсис. Но увидел, что здесь и так всё хуёво. Нил ещё несколько секунд тупил, а потом коротко, почти с хрипотцой, засмеялся. И от этого звука у Эндрю что-то дрогнуло в груди. Будто весь этот мир рушится прямо сейчас, а они вдвоём сидят в эпицентре и несут полную чушь, даже не пытаясь спастись. — Жаль, — протянул омега, — я бы с радостью съел твой мозг. Он, наверное, очень вкусный. — Почему? — спросил альфа, чисто на автомате, даже не подумав. — Ты умный. По крайней мере умнее всех, кого я знаю. Значит, и мозг у тебя жирный, питательный. Сказано было почти на выдохе, с полуприкрытыми глазами, словно боль отпустила на мгновение. И эти слова, брошенные такой интонацией, заставили руки Эндрю дрогнуть. Он поднял взгляд, и перед ним — не смех, не дерзкая ухмылка, а лицо Нила в расслабленном покое. Огненные волосы, спутанные, грязные, сбившиеся в колтуны после бессонных ночей и борьбы с телом. Они давно потеряли ухоженный блеск, превратились в тусклый комок. Но даже сейчас выглядели как пламя. Как солнце, которое не греет, а жжёт. Слишком близко — и оно сожжёт тебя дотла. Глаза — ярко-голубые, такие чистые, что в них можно утонуть, но внутри — осколки льда и бездонные ямы. Улыбка — дерзкая, будто бросает вызов всему, что дышит. А тело — карта из шрамов и ожогов. Живая энциклопедия боли. Противоречие в каждом дюйме. Красота, которая не зовёт, а отпугивает. Но от этого только сильнее хочется смотреть. Эндрю впервые позволил себе эту мысль. Ту, которую всё время закапывал глубоко внутрь. Нил — красивый. Красивее всех, кого он видел до этого. Красивый не потому, что совершенен. А потому, что он весь — живой огонь, израненный, упрямый, и всё равно светящий. Нил медленно открыл глаза. Голубые, ясные, но с налётом мутности. Эндрю мгновенно перевёл взгляд, не желая, чтобы Нил заметил, как долго и пристально он за ним наблюдал. Сердце билось быстрее, пальцы непроизвольно сжались, когда он снова взялся за бинты, двигаясь по привычной траектории осмотра, проверяя края ран, оценивая степень заживления. Он медленно проводил пальцами по шрамам, следил, как кожа чуть подтянулась, как подсохшие пятна гноя оставили за собой корки. Всё равно оставалось слишком много свежего, больного, кричащего тела, и это вызывало холодное напряжение в груди. — Назови имя альфы, которого привести, — Эндрю возвращался к главной теме, голос почти приказной. Омега застывал. Сначала взгляд был пустой, глаза блуждали, словно пытались вспомнить что-то чуждое, спрятанное глубоко внутри. Несколько секунд тишины — и Эндрю чувствовал, как время растягивается до невыносимости. И вдруг до омеги дошло. Лёгкая, почти непроизвольная кривизна губ, как будто он только что надкусил тухлое яблоко, скривился всем лицом. — Лучше сдохнуть, — выдавил Нил, — Хотя нет. Веди всех. Они быстрее сдохнут, чем успеют зайти. — Это первая течка? — За последние шесть лет — да. За всю жизнь — вторая. Одно дело, когда течка наступает поздно, организм долго буксует, подстраиваясь под гормональные скачки. Совсем другое — когда её давят, душат на корню, ломают внутренний механизм. Эндрю взглянул на Нила. Пот выступал на лбу тонкой плёнкой, дыхание стало резче, взгляд затуманивался. Лёгкая передышка закончилась, и волна снова захлестнула его, скручивая, рвя изнутри. Альфа чувствовал, как внутри нарастает паника. Он не знал, что ещё можно сделать. Таблетки не вечны, бинты не спасают, а без альфы — это дорога в тупик. И вдруг Нил сам подкинул ему идею. — Можно? — голос охрипший, губы прикушены, взгляд упрямый и одновременно просящий. Он кивнул на колени Эндрю. Альфа даже не сразу понял. Замер, будто пропустил целую строчку в чужой речи. Его мысли были слишком громкими, и он едва не потерял смысл. Тогда Нил пояснил, — Твой запах. От него легче. Мой запах? У него нет запаха. Никогда не было. Он был пустотой в этой системе, провалом в равновесии, браком, который невозможно исправить. Это был факт, железный и подтверждённый слишком много раз. Он хотел сказать «ты ошибаешься», хотел отрезать, оттолкнуть, но Нил смотрел на него так, будто действительно что-то ощущал. Помутнение на фоне всеобщего ада. Мозг подкидывает несуществующие образы. Но если ему так легче... Эндрю просто кивнул. Нил не ждал второго приглашения. Тело само знало, что делать, он медленно, с тихим выдохом, опустил голову на колени альфы. Сначала осторожно, будто проверяя, не оттолкнут ли его, а потом окончательно устроился, так что рыжие волосы рассыпались по ткани штанов, впитали в себя тепло. И почти сразу дыхание омеги изменилось — оно стало глубже. Плечи перестали дрожать так заметно, а судороги будто на мгновение отпустили. Эндрю не двигался. Сидел как камень, спина прямая, руки сжаты в кулаки. Его всегда выворачивало от прикосновений, от близости, от чужого веса, навалившегося туда, где он не позволял быть никому. Но сейчас вместо привычного рвущего на части отвращения пришло другое — непрошеное осознание, что это действительно помогает. Омега постепенно оживал, вытягивая из него невидимыми нитями хоть какую-то опору. Феромон. Он знал теорию: самое большое его скопление содержится не в коже, а в биологических жидкостях. Пот, сперма, смазка, слюна — вот где концентрация зашкаливает. Пот вызывал резкий всплеск запаха, он был первым и самым очевидным маркером. Но если предположить — только гипотетически, чисто на уровне генной совместимости, — что они с Нилом совпадают… тогда всё это может сработать. Не как полное решение, но как экстренный костыль. — Да или нет? Нил медленно повернул лицо. Его глаза, чуть затуманенные от боли, на миг стали яснее. Он замер, будто просчитывал последствия, взвешивал цену. Молчание затянулось, но омега неожиданно твёрдо произнёс: — Да. Эндрю наклонился, стараясь не думать, не анализировать, просто действовать. Губы коснулись кожи на шее омеги, ближе к железам внутренней секреции. Облизал быстрым движением языка. И в ту же секунду его накрыло. Сладкий привкус — почти медовый, тягучий и странно яркий — ударил по рецепторам. Он не был похож ни на что из знакомого. Настолько плотный вкус, что мир вокруг на миг расплылся, растворился, оставив только ощущение, будто он проглотил нечто слишком сильное, способное изменить внутри всё. Альфа на секунду потерял связь с реальностью, но практически сразу его внимание вернулось к Нилу. Омега напрягся в плечах, кожа на руках покрылась мурашками. Глаза спрятались за занавесом рыжих волос, но дыхание выровнялось. Чуть глубже, чуть спокойнее. — А говорил, что рыжие суицидники не в твоём вкусе, — несвойственно себе тихо пробормотал омега. Тонкие разводы алого цвета разлились по коже щёк, затопили мертвецкую белизну, вернули лицу оттенок жизни.