Часть 11

Кабинет выглядел так, словно его собирали из журналов про «уют для детей». Пёстрые коврики с машинками, плюшевые звери по углам, яркие постеры на стенах — улыбающиеся солнца, облака с глазками, какие-то мультяшные дебилы. Всё это светилось фальшивым теплом, как реклама, в которой обещают, что если купишь шоколадку — станешь счастливым. Эндрю сидел в кресле, которое было слишком мягким, будто оно хотело утопить его. В руках — кубик Рубика. Пластиковый, скрипучий, с наклейками, которые чуть отошли по краям. Цвета не складывались. Крути его хоть час — они всегда оставались чужими друг другу. — Эндрю, верно? — голос женщины звучал мягко, слишком мягко, будто она разговаривала с котёнком. Он не ответил. Только сжал кубик сильнее, провернул грань. Зелёное не становилось зелёным. — Меня зовут Анна, — продолжила она, с той же натянутой мягкостью. Она была омега. Это чувствовалось не по запаху — его он пока ещё не ощущал, — а по самому взгляду. Тонкая шея, аккуратные руки, в которых держалась ручка. Глаза серые, прозрачные, будто она пыталась смотреть внутрь. Омеги всегда пытались. В этом было что-то от жалкой привычки заглядывать в пасть зверю, надеясь, что он не укусит. — Скажи, пожалуйста, тебе же сегодня исполнилось двенадцать? — спросила Анна. На секунду он поднял взгляд. Думал, что стоит сказать «нет» просто из вредности. Но в голове всплыло лицо опекуна — то, как тот любил повторять: «Скажи, пожалуйста». Слово, как оковы. Скажи — и тебя тронут. Не скажи — и всё равно тронут, но грубее. Эндрю едва заметно кивнул. — Я хочу тебя поздравить, — женщина улыбнулась, и это выглядело мерзко. Улыбка на её лице была как трещина на стене — вроде маленькая, но сквозь неё сочилась грязь. Он снова уставился на кубик. Синее не вставало на место. — Мне рассказывали, что ты очень спокойный мальчик, — Анна осторожно подбирала слова, — но другие дети жалуются. Говорят, ты толкаешься, злишься, иногда даже дерёшься. Толкаешься. Злишься. Как будто это было что-то плохое. Как будто они сами не лезли, не шептались, не строили рожи. Он не злился — он просто переставал сдерживаться. Люди всегда пытались поджечь в нём фитиль. Они делали это ради смеха. А он отвечал огнём. Честно. — Я заметила, — продолжала она, — что ты почти не показываешь эмоций. Ты очень сдержанный для своего возраста. Но, может быть, всё, что ты сдерживаешь… потом выходит наружу в виде ярости? Её голос был как мед, размазанный по стеклу. Липкий, но недосягаемый. Эндрю представил, как кубик Рубика летит ей в лицо, и в уголках рта едва не дрогнула ухмылка. Он быстро задавил её. Мягкая комната с ковриками и игрушками казалась тюрьмой. Не с решётками — с улыбками. Здесь пытались сделать вид, что всё хорошо. Но он знал: даже самые яркие стены трескаются, пузырятся, темнеют. Он не верил ни ей, ни её словам. Она говорила так, будто понимала. Но никто не понимал. Никто и не должен. Люди врут. Они всегда хотят что-то получить. Даже когда улыбаются. Даже когда протягивают руки. Анна ждала. Она смотрела на него, как будто это имело значение — молчание ребёнка. Как будто её терпение когда-нибудь принесёт результат. Эндрю не выдержал первым. Голос вышел сухой, чужой, будто его вытащили из подвала и забыли отряхнуть от грязи: — А вы всегда так врёте? — Что ты имеешь в виду? — Глаза едва заметно дёрнулись. Отлично. Первую трещину он нашёл. — То, как вы на меня смотрите. Делаете вид, что понимаете. Вы же ничего не понимаете. И не можете. Он специально произнёс это ровно, как если бы повторял чужой текст. Внутри не было ни злости, ни тепла. Только пустота. Так проще — не давать им ни капли эмоций. Они ведь питаются этим. Мальчиков-альф разбирали быстрее. Как хлеб с хрустящей коркой на витрине — ещё тёплый, ещё пахнет, все тянутся, жадные глаза блестят. Никого не смущало, что через неделю этот «хлеб» выкинут обратно в мусорное ведро, засохший и ненужный. Никого не коробило, что его уже трогали чужие руки, отламывали куски, пробовали на вкус и морщились. Родители любили повторять одну и ту же фразу, словно она могла прикрыть их жадность: «Мы всегда хотели альфу. И именно мальчика». Лицемерие завернутое в красивую обёртку, только внутри всегда гниль до костей. Омег брали реже. На них смотрели снисходительно, как на фарфоровые статуэтки, которые можно поставить на полку и любоваться, но никто не спешил тащить домой. Альфы же — это «потенциал», «сила», «наследник». Смех да и только. Никакая сила не спасала от того, что тебя выбросят, как сломанный механизм, который перестал выполнять функцию. Для многих мальчиков это был «хороший знак» — быть альфой. Их забирали быстро, в новые семьи. Они исчезали за дверями детского дома, и редко кто возвращался. Эндрю не знал, что с ними было дальше. Может, им везло, может, они находили нормальных родителей. Но это «может» не касалось его. С ним всё складывалось иначе. Каждый раз факт, что он альфа, играл против него. Его брали — да. Одиннадцать раз. И каждый раз возвращали. В одних семьях его пугала тишина, в других — крики. Где-то от него требовали улыбаться, где-то — молчать. Иногда всё казалось нормальным, пока вдруг не оказывалось, что он слишком безэмоционален, что он портит атмосферу. Словно мебель, которая не подходит под интерьер, хотя ещё вчера всем казалось, что именно эта. Его выкидывали обратно, как использованный хлам. Даже если он выполнял все правила. Даже если он угадывал желания до того, как их озвучат. Даже если он был идеальным мальчиком, послушным и тихим, как и хотели. Всё равно находилась причина. А настоящая причина всегда была одна: монстрам становится нечем питаться. Эндрю знал это лучше, чем кто-либо. Людям нужно мясо на крючке, чтобы дергать за жилы и смотреть, как корчишься. Им нужна кровь на вкус, слёзы на показ. А он им этого не давал. Он зажимал всё внутри, так глубоко, что иногда самому казалось — там пусто. Но пустота — это тоже еда. Её хватает ненадолго, а потом плевок в лицо и дорога обратно. И каждый раз, когда его возвращали, он думал об одном и том же: я не вещь. Я не хлеб, который можно купить и выкинуть. Но факты всегда били сильнее мыслей. Одиннадцать раз. Одиннадцать поворотов, и каждый раз результат был одинаковым. Он ненавидел это слово — «семья». Оно звучало липко, как варенье, в котором всегда утонут мухи. — Я стараюсь помочь, Эндрю. — Помочь? — он наконец поднял глаза. Карие, холодные, без отблеска. — Мне? Или себе? Тишина. Кабинет, переполненный игрушками и детскими рисунками, вдруг показался ему ещё более мерзким. Здесь всё специально стояло, чтобы давить. Игрушки — как свидетели. Рисунки — как стены камеры. Даже ковёр с машинками — как дорога, ведущая в никуда. — Ты очень взрослый для своего возраста, — произнесла Анна, снова пытаясь выровнять голос. Он почти усмехнулся. «Взрослый»? Нет. Просто слишком рано понял, что люди — гниль. Что слово «пожалуйста» не просьба, а приказ. Что улыбка — не радость, а капкан. Эндрю снова опустил глаза на кубик. Цвета не складывались. И правильно. Он тоже не собирался складываться. Мысли застревали на другом: на словах взрослых, на их постоянной навязчивой мантре — «ты должен быть как все». Как все. Улыбаться, когда не смешно. Говорить «спасибо» и «пожалуйста», когда внутри всё выворачивает от этих слов. Делать вид, что он нормальный. Они давили этим, как ломом в спину. Его учили, что если он не подходит под их стандарт, значит, с ним что-то не так. Что от этого страдают другие. Но вот вопрос: а кто помог ему, когда страдал он? Никто. Люди имеют это профессиональное ублюдское умение — закрывать глаза на то, что закопано глубже, и смотреть только на поверхность. На улыбку, на слова, на красивую обёртку. Всё остальное — их не касается. Эндрю чувствовал, как в груди поднимается холодная злость. Ему было плевать на их помощь. Верить некому. Мир сам по себе — параша, и никакими красочными рисунками на стенах его не перекрасишь. Эти цветные бумажки, детские каракули на ватманах, мягкие игрушки — всё это выглядело как клоунский грим на гниющем лице. Снимешь — и под ним только мрак. Его бесило, когда кто-то говорил: «Ты сдерживаешь эмоции, другим от этого плохо». Пусть хлебают то, что сами приготовили. Он не обязан быть удобным. Все рано или поздно захлебнутся в своём дерьме — и тогда никто не будет лезть к нему со своими диагнозами. Эндрю не делил людей на взрослых и детей. Все они одинаковые. Люди есть люди, и ублюдки они независимо от возраста. Сверстники лезли к нему, потому что он быстро срывался. Для них это было развлечение — как палкой тыкать собаке в морду. Она сначала скалится, потом рычит, а если совсем достанут — кусает. Дебилы ждали укуса, чтобы потом визжать и жаловаться. Поумнее — отставали ещё на рычании. Со взрослыми всё было хуже. Они не прятали эмоции, а симулировали. Улыбались в лицо, как эта тётка напротив. Улыбались и делали вид, что заботятся. А потом били. Унижали. Давили. Делали всё что хотят. Утром снова улыбались — будто ничего не случилось. И если не верить никому, то можно этого удара ждать сразу, с первых секунд. Так безопаснее. Эндрю молчал не потому, что ему нечего сказать. Он молчал, потому что знал — монстры питаются эмоциями. Они любят страх, страдания, слёзы, отчаяние. И если не давать им этого — они голодают. Он не собирался кормить ни её, ни кого-то ещё. Анна снова улыбалась. Та самая улыбка, натянутая, будто с открытки. Её можно было распечатать и повесить на стену рядом с идиотскими рисунками солнца и человечков. Она не менялась — хоть он молчи, хоть плюнь ей в лицо. — Эндрю, — её голос был обволакивающим, липким, — ты злишься? Он не поднял глаз. Игрушка снова щёлкнула в его руках, красный квадратик встал рядом с жёлтым, хотя так не должно быть. Всё внутри сжалось. Она ждала, что он признается. Что скажет: «да, злюсь». А потом начнётся: «и на кого же ты злишься?», «почему ты это чувствуешь?». Она хочет эмоций. Она хочет еды. Внутри хотелось сказать: «А ты злишься? Ты сидишь тут и улыбаешься. Но ночью наверняка приходишь домой, втыкаешь нож в подушку или орёшь в зеркало. Думаешь, я не знаю? Думаешь, ты лучше?» Но он не сказал. Он снова опустил взгляд и повернул кубик. Анна перелистнула листок, постучала ручкой по строчке и улыбнулась снова. — Эндрю, а расскажи, что тебе понравилось в твоей предыдущей семье? Что понравилось? Скорее можно перечислить, что не понравилось. Ему не понравилось, когда чужая рука лезла туда, куда не должна. Не понравилось, что каждое слово вывернуто наизнанку, что просьба стала командой, что даже его рот перестал принадлежать ему. Не понравился его взгляд. Не понравилось, что ублюдок шептал: «никто тебе не поверит, альфы сами должны хотеть», и смеялся. А он — не верил. Он всё равно сказал. Сказал женщине, которую должен был называть мамой. У неё лицо стало белым, как мятая простыня, губы задрожали, и она рухнула прямо на кухне, в ложке застыл суп. Инфаркт. Сирена скорой, дверь захлопнулась. И его — его просто вернули обратно. «Проблемный ребёнок». «Псих». Если матери стало плохо от одних слов, то кто ещё сможет выдержать? Никто. Эндрю сидел на кресле, ноги свесились, носки почти касались пола. Губы остались сжатыми в тонкую линию. Ответа не последовало. Что понравилось? Ничего. Но пусть она думает, что он просто молчит из упрямства. Пусть все думают, что он псих. Это лучше, чем правда. Анна откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. Она решила подождать. Психологи любят паузы — думают, тишина выдавит из ребёнка хоть слово, хоть звук. Где-то за стеной хохотали дети, гремели игрушки. Здесь же всё было чересчур стерильно: запах дешёвого мыла, мягкие стулья с ободранной тканью, полка с игрушками, которые никто не трогал. Всё это казалось Эндрю не комнатой, а декорацией. Уют рисованный, не настоящий. Он видел, как женщина его изучает, но не смотрел в ответ. Никогда. Смотреть в глаза — значит дать ключ. А он ключей больше не раздаёт. Анна выдержала минуту. Две. Пять. Её улыбка чуть дрогнула. Она пыталась выглядеть спокойной, но Эндрю видел. Она раздражалась. Не на него — на молчание. На то, что её приёмы не работают. Это бесило её сильнее, чем если бы он закричал или разрыдался. — Знаешь, — наконец произнесла она, — мне кажется, ты очень умный мальчик. Но молчание не помогает. Оно только делает хуже. Молчание не помогает? А что помогает? Крики? Плач? Слова, от которых женщине рвёт сердце и её увозят с кухни в чёртовом фургоне? Помогает доверие, которое превращается в смех? Нет. Молчание — единственное, что не предаёт. — Я понимаю, что тебе сложно. Но если ты не будешь делиться, ты навсегда останешься один. Анна хлопнула ладонями по коленям, звук сухо отозвался в комнате, как выстрел в глухом коридоре. Она выпрямилась, улыбка натянулась ещё сильнее. — Ладно, — произнесла она с бодрым облегчением, будто пыталась смахнуть с воздуха его молчание. — На самом деле я хотела сообщить для тебя радостную новость. Семья Спир хочет тебя забрать. Неплохой подарок на день рождения, правда? У тебя будет старший брат и полноценная семья! Эндрю на секунду перестал крутить кубик. Пальцы застопорились, будто пластик вдруг раскалился. Он поднял взгляд, но не на Анну — выше, в потолок, где краска давно пошла пузырями, вздулась гнилой кожей. Полноценная семья. Слова прогремели, как грязный барабан в голове, отдаваясь липким эхом. Радостная новость? Да пошла ты. Радостные новости заканчиваются в тот момент, когда закрывается дверь в чужой квартире и остаёшься один на один с тем, кто улыбается при всех, а потом давит грудью. Радостная новость — это просто новое имя для приговора. Семья Спир. Ещё один фасад. Новые стены, новые лица, новые вежливые слова. За вежливостью всегда нож. За улыбкой всегда оскал. Старший брат? Отлично. Значит, будет ещё один, кто выше ростом, сильнее руками. Кто, если что, может ударить первым. Эндрю почувствовал, как желудок сжался в тугой узел, будто туда засунули ржавую проволоку. От каждой её «радостной» новости внутри что-то царапало. «Подарок». Как собака в приюте. «Полноценная семья». Как будто до этого он был пустым, браком с фабрики. Он посмотрел на Анну — мельком, почти сквозь неё. Она сидела и ждала реакции: улыбки, радости, хоть какого-то вздоха. Но у него не было для неё ни улыбки, ни радости. Только глухое блядство в голове и холод, который медленно расползался по груди. Ничего хорошего. Никогда.

Эндрю

Нил сидел на кровати, скрестив ноги в позе лотоса, словно какой-то просветлённый йог, только вместо мантр у него в голове крутились отборные матерные комментарии о собственной жизни. Второй день течки — и, по иронии, он мог бы честно сказать: всё нормально. Не «хорошо», не «я готов бегать марафоны», но, по сравнению с вчерашним адом, когда каждая клетка тела орала, что пора в гроб, это почти курорт. Температура держалась, пот катился по спине и грудной клетке так, будто его кто-то поливал изнутри, голову периодически простреливало, хотелось оторвать её к чёрту, а внизу… ну, там было странное свербение, о котором он предпочитал не думать. Не признавать. Не обсуждать. Лучше умереть. Раны же, решили демонстративно лениво заживать. Кожа стягивалась, зудела, и руки сами тянулись расцарапать всё это в кровавое месиво. Но Эндрю — этот карманный диктатор — каждый раз бил его по рукам. Нила это дико бесило, но в глубине души — мерзко, неприятно — он был благодарен. Эндрю. Вот кого хотелось выкинуть из мыслей к чёртовой матери, а вместо этого имя вертелось под языком, как заноза. Нил слишком хорошо помнил, чтобы игнорировать. Его железы на шее, чужой язык, чужое дыхание, эта нелепая, странная близость. Да, Эндрю врач. У него всё по методикам, по лекциям, по доказательной базе. Если спросить напрямую, тот наверняка выдаст часовой доклад про традиционные методы облегчения симптомов и прочую медицинскую лабуду. Или, что вероятнее, просто бросит в лицо: «Ты дебил» — и на этом закроет тему. И Нил даже не сможет огрызнуться как следует, потому что сам не понимает, что его больше раздражает: сам факт, что Эндрю это сделал, или то, что его организм отреагировал слишком… правильно? Нет, возвращаться к этому вопросу нельзя. Ни в каком формате. Это надо закопать поглубже, там, где гниют самые мерзкие воспоминания, и забыть. Но тело, предательское и упрямое, подбрасывало намёки. Тёплое дыхание у ключицы. Сладковатое ощущение на коже. И то самое чувство, которое Нил не готов был озвучивать даже в собственных мыслях — неловкость. Он — Нил. С ним в жизни случалось всё: кровь, грязь, издевательства, боль, унижения. Он пережил такое, от чего другие ломались в труху. Он плевал на страх, выживал назло, шёл наперекор всему и всем. И вдруг… тут. С каким-то высокомерным альфой, которому он доверял чуть больше, чем остальным. Неловкость. Чужая близость, которая не вызывала отвращения, не вызывала ярости, не запускала привычный щит сарказма. Она оставила его безоружным. — Что за цифры? Вот так, без неловкости, без нормального «давай всё разъясним на берегу» — сразу в лоб. Ну да, конечно. Для Эндрю всё просто: плюнул, выкинул. А для него? Для него мир ещё с вечера чутка качнулся и теперь категорически отказывается вставать на место. Но кому какое дело? Эндрю точно не из тех, кто будет копаться в чужих шатких вселенных. Палец альфы спокойно ткнул в кубик Рубика, на второй ячейке первого зелёного ряда. Там криво, в верхнем углу, мелким шрифтом, торчала нацарапанная двойка. Знак, секрет, чужим глазам не положенный. Нил, вынырнув из собственных мыслей, опустил голову. Внутри завёлся привычный спор: ответить? Съязвить? Наломать дров и соврать? По сути, Эндрю ему жизнь спас. Разочек можно и быть великодушным. — Соберёшь — узнаешь, — омега ухмыльнулся, демонстративно и криво. Нельзя. Ни при каких условиях. Не потому что он какой-то садист, мечтающий довести Эндрю до белого каления, а потому что реально нельзя. Если кто-то узнает про цифры, это будет хуже смерти. Только вот у Нила нет возможности заглянуть в голову альфы и стереть там лишнее гигантским ластиком. Эндрю ничего не ответил. Но короткий, почти незаметный прищур всё-таки проскользнул. Такой, что Нил понял: он хотел что-то вывалить, сказать много, разложить всё по полочкам. Но промолчал. А значит, раунд за Нилом. Омега прикусил губу, пожал плечами, и мысленно хмыкнул: Не выйдет, детка. В другой раз. Цифры раскиданы по кубику в хаотичном порядке. Формула, которую нельзя просчитать просто так. Только если знаешь правила игры. Пусть соберёт сначала. А там — посмотрим. Вообще, Эндрю в нулевой засел почти до утра. Выходил пару раз на обход, но основное время просидел здесь. Притащил стул из медицинского и поставил напротив, с этим своим вечным лицом из камня, будто его плевки реальности вообще не касаются. Почему? Да всё просто. Нил почти уверен: после того балагана в кабинете Рико, тот приказал Эндрю держать его под контролем. Следить, чтоб не сдох раньше времени. И смешное — или мерзкое? — в том, что от его присутствия реально становилось легче. Его феромон. Как тёплый плед, но плед из стекловаты: вроде тепло, но всё колет и чешется. А Нил, конечно, сдох бы, но никогда не признался бы вслух, что чувствует себя живее, когда этот альфа рядом. Завтрак. Эндрю вернулся с двумя подносами, будто собирался накормить не омегу, а дворовую собаку. Один — стандартный, пресный, второй — с мясом, которое обычно выдавали работникам. И он кинул его прямо Нилу, будто боялся, что прикоснётся лишний раз и заразится чем-то смертельным. Жест вышел таким отточенным, что Нил даже обидеться не успел. Но мысль мелькнула — это не жест доброй воли, не подачка и уж точно не забота. Эндрю реально не хочет мясо. — Дрейк не ест омег, — проверяя свою догадку причины такой смены вкусов, бросил он. Альфа поднял на него взгляд. Спокойный, сухой, такой, что даже таракан под плинтус бы вернулся. И всё равно — маленькая тень промелькнула в лице, когда он заметил, как Нил жует мясо. Отвращение. Мгновенное, скупое, почти неуловимое, но Нил заметил. Конечно заметил. Омега ухмыльнулся уголком губ, сглотнул и добавил: — Ну я только предполагаю. Но, как бы… чел недавно суициднулся, значит, вероятнее всего ты уже знаешь про здешнюю чёрную кухню. Так вот. Дрейк такое не ест. Грейсон жрёт. Хотя, если честно, думаю, он делает это не потому что хочет, а потому что вечно лезет Дрейку в рот. Типа как верная сучка, которая притворяется волком. Всем рассказывает, что омежьи кишки невероятно нежные и придают сил… Дебил. Но Дрейк нет. Он делает кое-что поинтереснее. Он сделал паузу, намеренно долгую. Взял ещё кусок, прожевал, медленно, с почти театральным выражением лица. Ждал. Смаковал и мясо, и паузу. И дождался. — Мне каждый раз надо задавать тупой вопрос, чтобы ты продолжил? Нил показательно выдохнул, словно только этого и ждал. — Конечно. Так я понимаю, что собеседнику интересно. Что он не слушает меня на фоне, не кивает вежливо, а реально заинтересован в продолжении увлекательной истории… — Ускоряйся, — перебил Эндрю. — Спешишь? — Омега чуть склонил голову набок, голубые глаза сузились, и он заговорил так, словно рассказывает секрет, который вообще-то никому знать не положено, — Ладно. Только не блюй. Он ждёт, пока все свалят. Потом тащит эту парашу новенькому в камеру смертника, если новенького успели «заселить». Если нет… то Грейсон получает вторую порцию, а Дрейк пиздит, что у него несварение. Тишина после этих слов показалась такой липкой, будто ею можно было перемазать пальцы и потом ещё неделю оттирать вонючей тряпкой. — Мрак, — коротко сказал Эндрю, и этого хватило, чтобы по спине Нила пробежал холодок. Сука, вот оно. Одним словом он сумел отрезать весь сарказм, всю защиту. Нил хотел было ухмыльнуться шире, но внутри зашевелился мерзкий клубок: удовольствие от того, что зацепил, перемешалось с тошнотой — как если бы жрал сладкую вату, а она вдруг превратилась в стекловату. — А прикинь, если у него в башке это реально круг сансары. Ну, как все психопаты оправдывают свои развлечения: вселенское послание, круг жизни и прочая поебень. — Нет. Он ничем это не оправдывает. Просто делает, потому что нравится. Нил хмыкнул, вонзив зубы в прожаренный край стейка, и прожевав, выплюнул саркастично: — Нравится кормить омег мясом? — Нравится смотреть на ужас в глазах, — спокойно отрезал альфа. — Когда они доедают, он рассказывает, что это было. И как только Эндрю это произнёс, всё сложилось. Всё встало на свои места так мерзко, что хотелось блевать: бесконечная гниль в подвале, плесень, что возвращается даже после того, как её соскоблил. Понимание пришло к Нилу, как ржавый гвоздь в ладонь: больно, грязно, и не вытащишь, не оставив рваную дыру. Он сидел, ковыряя зубами волокно стейка, и с каждой секундой мясо в его рту превращалось в нечто чужое — не прожаренный кусок, а сырое, липкое, с жилками, как будто он глотает самого себя. Нил ухмыльнулся, но в горле встал ком. Смех вышел сухим, будто из сломанной игрушки. — Потом они называют его чудовищем и умоляют больше не приходить. — И видят его каждый день. Намного чаще, чем если бы молчали, — голос альфы отдавал пустотой. Нил замер. Он понял, что речь идёт не только о новеньких омегах, не только о том ебаном круге сансары. Эндрю говорил глубже, мрачнее, так, что от этого в животе стянулось сильнее, чем от жара течки. И вот тогда, впервые за долгое время, омега поймал себя на том, что не хочет задавать вопросов. Не хочет копаться глубже, не хочет вытаскивать чужие гниющие тайны на свет. Эндрю говорил не про Дрейка. Не только про него. Обычно Нил обожал копаться в людях — выковыривать наружу их секреты, как грязь из-под ногтей. Вытаскивать на свет то, что они так старательно прятали. Это было похоже на охоту: чем дольше сопротивляется жертва, тем слаще победа. Эндрю ковырять не хочется. Совсем. Обменяться — да, с радостью. Но вытаскивать из него что-то насильно? Нет. — Что мне сделать, чтобы ты рассказал? Альфа поднял на него взгляд. На секунду что-то мелькнуло в карих глазах — трудно было понять, что именно: удивление от того, что Нил услышал больше, чем ему позволили? Или от того, что его вообще зацепило? Эндрю замер, словно решал, стоит ли тратить слова, а потом отрезал: — Ничего. — Так не честно! По правилам мы можем менять правду на действия. Правила. Вот же он, маленький трюк: засунуть в разговор формулировку, которая будто бы делает его серьёзным, будто бы связывает их обоих. Нил обожал такие игры — только Эндрю, похоже, не впечатлился. — Не сдохни здесь. Сможешь выполнить? — ровно сказал альфа. — По сути да, — протянул омега, — но это бессрочное задание. Облегчи. Глаза впились в Нила долгим, тянущимся взглядом, который заставил омегу на секунду перестать ерничать. В этом взгляде не было угрозы, не было жалости — только холодное ожидание. — Значит ничего, — наконец сказал он, и поставил точку не только в разговоре, но и в самой идее обмена.