Часть 12

1 — Не бойся. Иди познакомься, — материнский шёпот горячо скользнул в ухо, и лёгкая ладонь на лопатке подтолкнула её вперёд, как будто она была не девочкой, а фарфоровой куклой, которую двигают в нужную витрину. Элисон не боялась. И не собиралась. Страх был уделом тех, кто не знал своей цены. А её цена была очевидна: шёлковые юбки, звон хрустальных бокалов вокруг, взгляды, задерживающиеся на её лице, будто в нём отражался весь этот зал с его огнями и музыкой. Она шагнула вперёд медленно, как принцесса, которая точно знает — весь мир сейчас смотрит только на неё. Пышное платье, сшитое на заказ, ласкало кожу изнутри мягкими подкладками, а снаружи струилось волнами ткани, переливающейся в свете люстр. Каждый складочек был её союзником, каждый бант — доказательством, что она создана, чтобы быть красивой. Перед ней стоял он. Мальчик-альфа. Красивый, как картинка, с той гладкой породной внешностью, какой бывают только щенки из лучших помётов. Её родители выбрали не случайно — этот союз был предрешён, как линии в мраморе. Они женятся, когда придёт время. Элисон не двигалась ближе. Она стояла, выпрямившись, и ждала. Потому что первым всегда подходит мужчина. Её учили, что инициатива — это их прерогатива, а её оружие — терпение и безупречность. Она не станет нарушать правила игры, она будет в ней блистать. Слегка склонила голову набок, так, чтобы рыжеватый свет люстры скользнул по волосам и превратил их в жидкое золото. В глазах мальчика мелькнул интерес — он видел. Конечно видел. Мужчины всегда видят. Она знала: стоит ему подойти — и всё начнётся. Элисон не сомневалась ни на секунду. Она была создана, чтобы выбирать и быть выбранной. Чтобы мир вокруг её красоты был естественным продолжением, как рама вокруг картины. Она улыбнулась уголком губ. Не приветственно. Скорее снисходительно. Рыжий подошёл так тихо, будто был тенью, которую кто-то забыл убрать со стены. Элисон уже видела его раньше — на таких же вечерах, среди тех же размытых улыбок и вылизанных фраз. Он всегда смотрел так, будто знает про тебя чуть больше, чем стоит знать. Сегодня его волосы горели медью под светом люстр, и эта медь казалась естественной короной. Он встал позади, почти касаясь спины, и возле уха прозвучал шёпот, тёплый и дерзкий: — Лицо красивое, а толку ноль. Лис, это точно не твой вариант. Слова — как острая булавка. Элисон почувствовала их, но не позволила им зацепиться. Она отмахнулась, как от назойливой мухи, но не грубо: ровно настолько, чтобы показать, что ему нет права занимать её время. В движении была отточенная грация — та самая, которой учили дома и которая теперь служила щитом. Он усмехнулся, лисья улыбка растянулась до щёк, но Элисон даже не смотрела. Она сделала шаг вперёд — не к нему, не к шутовскому рыжему всезнайке, а по направлению к мальчику-альфе, стоящему немного в стороне. Это был не акт капитуляции, а решение: ждать у моря погоды — удел тех, кто боится сделать первый шаг. Элисон выбрала иначе. 2 Трава была слишком зелёной, будто её только что перекрасили специально к празднику. Плед расстелили ровно, корзина стояла сбоку, в ней сверкали яблоки и виноград — сладкий, приторный, как улыбки взрослых. Элисон сидела прямо, подбородок чуть приподнят. Платье раскинулось вокруг неё пышными волнами, и в этой композиции она выглядела не ребёнком, а маленькой королевой на летнем приёме. Мальчик-альфа сидел рядом, как полагалось: немного боком, чуть ближе, чем нужно, но всё ещё в пределах приличия. Его рука потянулась в корзину, и вскоре перед её глазами оказался персик — тёплый, бархатный, с наливной боковиной, которая манила мягким соком. — Возьми, — сказал он, улыбаясь так, как учили его улыбаться: открыто, уверенно, но чуть застенчиво, чтобы казаться настоящим. Омега подняла глаза и взяла плод. Пальцы легко коснулись его ладони — и это был момент, который должен был бы вызвать дрожь у всякой другой девочки её возраста. Но не у неё. Она умела контролировать себя лучше, чем многие взрослые. — Спасибо, — произнесла сладко, почти напевая, как будто каждая буква была драгоценностью, которую она дарила собеседнику. Внутри же было совсем иначе. Внутри разверзалась тихая, злая мысль: персики меня убивают. Стоило укусить, и горло запершит, глаза начнут слезиться, кожа вспыхнет. Она знала это с детства — мать говорила об этом врачам с тем же тоном, с каким обсуждала новые украшения. Но мальчику знать не полагалось. Никому знать не полагалось. Она держала персик в руках, как маленький символ предательства. Липкий бархат кожуры неприятно царапал пальцы, будто мягкая ядовитая шерсть. Пахло сладко и густо, как от слишком навязчивых духов. И всё же улыбка не дрогнула. Она будет держать его до конца, даже если потом придётся бросить его тайком, чтобы никто не заметил. Вот так и будет дальше. Мне протянут яд в красивой обёртке, а я буду благодарить и брать. И улыбаться так, будто это подарок судьбы. И всё же она сделала лёгкий, почти царственный кивок, прижимая персик к колену, как будто это самое желанное угощение на свете. 3 Мать склонилась к ней так близко, что кружевная вуаль на шляпе едва не задела щёку Элисон. Голос был тихий, сладкий, но под ним ощущалась сталь, как под бархатной обивкой кресла скрывается жёсткий каркас. — Ты не обязана их есть, — сказала мать, и пальцы легко поправили складку на платье дочери, будто в этом заключался весь смысл их разговора. — Но обязана их принимать. Элисон молчала, всё ещё держа в руках злосчастный персик. Кожура будто прожигала ей пальцы липкой мягкостью, и от запаха хотелось сморщиться, но лицо оставалось кукольно спокойным. — А если он узнает? Мать улыбнулась. Такая улыбка всегда выводила Элисон из равновесия — слишком идеальная, натянутая, будто её рисовали часами перед зеркалом. — А правду ему знать не обязательно, — произнесла она, словно разжёвывая самое простое правило этикета. — Мужчины любят думать, что они заботятся. Пусть думает. Твоя задача — выглядеть благодарной. Это важнее любой искренности. Она посмотрела на мать — красивую, безупречную, с ровной осанкой и блеском в глазах — и вдруг остро поняла, что перед ней не пример, а предостережение. 4 Сет. Даже имя звучало так, будто его нарочно придумали, чтобы раздражать Элисон. Оно было коротким, колким, как камешек в туфле, который невозможно вытряхнуть. И сам он был ровно таким же — колючим и нахальным. Первое, что он сказал при встрече, до сих пор стояло у неё в ушах, будто въелось в кожу. / Хлебало не треснет так лыбиться? / Какая мерзость. Какое бесстыдство. Элисон ненавидела его уже через секунду после того, как он открыл рот. Ненавидела не потому, что он был омерзителен, хотя это тоже, а потому что он смеялся над ней так, как никто никогда не смел. Он видел то, что все остальные восхищённо принимали за совершенство — её выверенную улыбку, прямую осанку, светящуюся кожу — и не падал ниц, а хохотал, будто всё это кукольный фарс. Но, к несчастью, от него нельзя было избавиться. Альфа, который был ей предназначен, почему-то находил Сета необходимым. Более того — он хотел, чтобы они подружились. Элисон с трудом удерживалась от того, чтобы закатить глаза прямо при нём. Подружиться с этим чудовищем? С мальчишкой, который носил себя так, словно мир принадлежал ему, хотя за его спиной не стояло ни фамилии, ни состояния, ни положения? Для неё это было испытанием. Личным вызовом. Омега решила играть по своим правилам: чем сильнее Сет выплёвывал колкости, тем ярче она улыбалась. Эта улыбка, натянутая и сверкающая, бесила его куда больше, чем любые её слова. Она видела это по его глазам — они злились первыми, выдавая раздражение раньше, чем губы успевали сложиться в очередное ехидное замечание. Он мог думать, что рушит её маску, но на деле она лишь утолщала панцирь. И пусть внутри всё сжималось от его наглости, снаружи Элисон выглядела так, будто слова Сета были лишь мелким шумом, каким-то комариным жужжанием. Но был один случай, которому Элисон очень долго не могла подобрать простого, удобного определения. Обычно всё укладывалось в привычные для неё категории: «мерзкий ублюдок», «наглый выскочка», «невыносимый мальчишка». Всё, что касалось Сета, легко сводилось к раздражению и презрению. Но тогда… всё оказалось иначе. Альфа, её альфа, снова протянул ей персик. Такой же пухлый, бархатный на ощупь, с этим противным сладким запахом, который щекотал нос и уже вызывал зуд в горле, хотя она даже не коснулась фрукта зубами. Элисон, как её учили, улыбнулась и взяла. Руки не дрогнули. Она приняла, как будто этот плод — символ внимания, маленький обруч, невинный ритуал. И уже приготовилась спокойно отложить его, как всегда, когда появится момент. Но вмешался Сет. — Ну ты и дебил, — выплюнул он резко, так, что воздух будто хлестнул по щекам. — У неё ж аллергия. Элисон замерла. На секунду, на две. Ей понадобилось время, чтобы сообразить, что он сказал. Чтобы слова дошли не до ушей, а до сознания. И она никак не могла понять: откуда он знает? Она никогда не говорила. Никогда. Даже её мать всегда подчёркивала — не показывай, не жалуйся, принимай. Ей вбили это в голову, как молитву. Принимать, улыбаться, выглядеть идеальной. Никому не нужна омега с аллергией на персики — это мелочь, но мелочь, которая рушит картину совершенства. А Сет сказал так, будто это само собой разумеется. Будто он знал с самого начала. Альфа удивился. Он посмотрел на Элисон, как будто впервые видел её. В его взгляде мелькнуло что-то вроде растерянности, будто Сет выдернул у него из рук маленький фрагмент картины, и теперь пазл треснул по шву. А Сет… Сет не выглядел героем. Он не выглядел заботливым или трепетным. Нет. Он выглядел так, словно его разозлило само существование этого персика в её руках. Будто мир сошёл с ума, если кто-то настолько туп, чтобы протянуть ей то, что может убить. Элисон не могла решить, что это было. Сначала ей показалось, что он просто подставил её. Захотел унизить, лишить возможности играть роль. Вырвать из рук оружие — её улыбку, её ложь. Но чем больше она вспоминала этот момент, тем сложнее было убедить себя, что он сделал это только ради собственной мерзкой забавы. Он знал. И сказал. Вслух. А значит, где-то глубоко внутри, за этой гримасой вечно недовольного, Сет видел её чуть яснее, чем остальные. И это раздражало Элисон куда больше, чем все его слова вместе взятые. Альфа действительно расстроился. Это было видно сразу — в его лице появилось что-то детское, обиженное, словно Сет одним словом перечеркнул всю его заботу. Элисон едва сдержалась, чтобы не застонать от усталости: ну что за драма на ровном месте? Но, как и подобает хорошей омеге, она сделала вид, что всё под контролем. — Он врёт, — выпалила она слишком быстро, сама чувствуя, как слова звучат неубедительно, но упорно держала спину ровной. — Сет всегда врёт. И тут же поймала взгляд Сета. Лисья ухмылка — растянутая, наглая, будто он только и ждал, когда она начнёт оправдываться. Нет, даже не ухмылка, а нечто хуже — насмешливое спокойствие. Его глаза говорили: угу, конечно, продолжай. Альфа нахмурился. Он протянул персик ей обратно, уже без нежности, без ритуала. В его движении было что-то властное, требовательное. — Съешь. Приказ. Настоящий, грубый, лишённый всякого сомнения в праве на него. Элисон внутри закипела. Сам факт того, что кто-то смеет отдавать ей приказы, — мерзкий, липкий, будто её попытались ткнуть лицом в грязь. Она ощутила, как внутри всё стянулось узлом, и медленно, подчеркнуто спокойно произнесла: — Нет. Я не хочу. Тишина ударила сильнее, чем любой крик. Сет не сдержался: фыркнул, чуть приподняв уголок губ, будто выдал ей немое «браво». И Элисон поймала себя на том, что это одобрение, как бы она ни сопротивлялась, приятно. Слишком приятно. Словно кто-то наконец увидел не идеальную куклу в платье, а её — настоящую, со злостью и упрямством. Но стоило взгляду скользнуть обратно к альфе, как это ощущение растворилось. Он выглядел уязвлённым, она предала его маленький подарок. Словно отказ от персика — это отказ от него самого. — Мне намного больше нравится их запах, — продолжила Элисон, просто чтобы не разводить драму. Альфа посмотрел на неё с сомнением, но потом слабо улыбнулся. Поверил или сделал вид, что поверил. Не важно. Главное, что катастрофа миновала. Она снова приняла из его рук ядовитый фрукт и они попрощались на странной ноте. Элисон осталась наедине с тем, кого меньше всего хотела видеть. Сет. Он стоял, облокотившись на дверной косяк, и смотрел на неё внимательно, но без привычного колючего ехидства. Словно изучал, как редкий экспонат, который вдруг повёл себя не по инструкции. Его глаза хитро блеснули, и наконец он сказал: — Пиздишь, как дышишь, — Слова ударили резко, но без привычного яда. Элисон уже приготовила в ответ холодную усмешку, но он неожиданно добавил, почти тепло, — И это было круто. Он шагнул ближе, и, прежде чем она успела отпрянуть, его ладонь легла ей на макушку. Не грубо, а почти по-доброму — как будто он вдруг решил признать её своей ровней. Она должна была возмутиться, оттолкнуть его, стереть это выражение с его лица… Но вместо этого поймала себя на том, что впервые видит у него такую добрую усмешку. Настоящую, тёплую. И от этого внутри стало странно приятно, будто кто-то открыл окно в душной комнате. 5 Элисон никогда не считала себя той, кто попадается. Она слишком умна, слишком красива, чтобы оказаться в ряду обычной шелупони, которую ловят за мелкие шалости. Но вот — стоит она с мокрой тряпкой в руках, вода капает на её новые туфельки, а рядом, как назло, это чудовище — Сет. — Это всё из-за тебя, — процедила она, вытирая доску так, будто хотела стереть с неё не мел, а собственное унижение. — Ты вечно лезешь вперёд, вечно нарываешься, а страдать приходится мне. — Ах да? — Сет швырнул в ведро губку так, что вода выплеснулась наружу и задела подол её платья. — А кто полез открывать шкаф с реактивами? Я? Нет. Это твоя гениальная идея — «давай посмотрим, что будет». Элисон фыркнула, прижав к себе мокрый край платья. — Я хотела посмотреть, а ты должен был остановить. Раз уж такой умный. — Остановить тебя? — он оскалился, — проще ураган удержать. И они снова сцепились — в словах, в злых взглядах, в том детском соревновании «кто громче докажет, что прав». А потом, когда тряпки стали совсем грязными, а солнце сквозь окна уже клонилось к закату, наступила пауза. Тишина, в которой слышно только, как капает вода из тряпки обратно в ведро. Элисон первой нарушила её: — Несправедливо. Это ты разлил всё, а наказали нас двоих. Сет хмыкнул. — Ну, да. Как будто мы прям заодно. Она повернула голову, посмотрела на него снисходительно. — Заодно мы никогда не будем. — И слава богу, — отрезал он. 6 Снег валил хлопьями, такими большими и мягкими, что весь двор казался сахарной ватой. Элисон ненавидела эту «детскую благодать» — снег моментально таял на волосах, пачкал варежки и мешал нормально двигаться. Но снежная битва была объявлена, и отступить — значит признать поражение. А Элисон не знала, что это такое. Она метнула очередной снежок в чью-то голову и услышала визг — попала. Улыбнулась. Но радость длилась недолго: двое старших мальчишек, здоровяки, как телеги на ножках, подкрались сзади, схватили её за руки и потащили. — В плен её! — орали мальчишки, смеясь. — Теперь она наша! Она вырывалась, ругалась, кусала воздух. Снег забился за воротник, ресницы залепило ледяной пылью. Омега ненавидела проигрывать, ненавидела выглядеть слабой — а сейчас именно так и было. — Отпустите её, придурки, — раздался за спиной знакомый рык. Сет. Конечно же. Снег облепил его волосы, в руке уже был сжат снежок размером с булыжник, лицо перекошено злостью — видно, что на неё. Она попалась в плен, значит фактически они уже проиграли. — Чего это ты за неё вписываешься? — ухмыльнулся один из старших. — Она ж всегда орёт, что ненавидит тебя. Сет ударил первым. Снежок, тяжёлый, как камень, влепился прямо в ухо обидчику. Тот заорал, отпустил Элисон, и через секунду всё превратилось в хаос: крики, толкотня, снег летит, как шрапнель. Элисон вырвалась, на ходу подняла горсть снега и со злостью запустила в спину второго мальчишки. Тот выругался и отступил. А Сет стоял перед ней, запыхавшийся, волосы взъерошенные, в глазах — ярость, такая живая, что от неё мороз по коже. — Я сама справилась бы, — выплюнула Элисон, стряхивая снег с куртки. — Ага. Ты бы сдалась через минуту. 7 Элисон не собиралась подслушивать — ей вообще редко приходилось это делать. Обычно всё, что касалось её жизни, говорилось прямо при ней. Но этот раз был другим. Вечер тянулся вязко, как тягучий мёд, и, спустившись по лестнице босиком, она остановилась у приоткрытой двери в гостиную. Свет падал полосами, запах вина и табака висел в воздухе, а голоса внутри звучали натянутыми струнами, готовыми лопнуть в любую секунду. — И сколько нам ещё ждать?! — голос отца альфы разрезал тишину, как нож разрезает перезрелый фрукт. Сочный, липкий, неприятный. — Ему уже пятнадцать, а ей четырнадцать! Элисон невольно напряглась. Они говорят обо мне. Вроде бы ничего нового, она с рождения знала, что её будущее решено, но слышать, как её обсуждают как товар с просрочкой на полке, было мерзко. — Она ещё не готова, — голос её отца. — Ха! — отозвался отец альфы, и его усмешка ударила в уши хуже пощёчины. — Она и через десять лет может быть не готова. Договорённость была год назад. Вы же понимаете, что последует за нарушением договора? Думаю, вам это не понравится. — Ладно, — выдохнул отец. — Хорошо. Сделаем всё в пятницу. 8 Элисон сидела за длинным столом, накрытым белоснежной скатертью, на котором бликовали бокалы с вином и блестели приборы. Вокруг нее — семья Альфы: отец, высокий и сдержанный, мать с холодной грацией, и младший брат, который только что пытался тихонько схватить печенье с тарелки. Родители Элисон сидели рядом, тоже строго выпрямив спины, но взгляд матери то и дело скользил на дочь, будто проверяя, не вырвется ли из нее что-то бесконтрольное. Отец Альфы говорил о делах, цифрах, контрактах, и омега ловила только отдельные слова — «сделка», «прибыль», «сроки». Всё это для неё было пыльным шумом, который не трогал, не интересовал и раздражал одновременно. Под столом она крутила пальцами край своего пышного платья, как будто сама пыталась удержать себя от того, чтобы не взорваться. Вдруг отец Альфы резко ударил кулаком по столу. Металл прибора звякнул, бокалы слегка дрогнули, а голос взмыл, полный неожиданной радости: — Уже пора! Мать Элисон взглянула на него странным, почти испуганным взглядом. Отец Элисон сидел твердо, глаза его были холодными, но в них сквозило согласие. — Детям пора поиграть, — сказал он ровно, будто это был приказ. Мать Элисон осторожно положила руку на его, как будто хотела остановить мягко. Альфа, высокий и уверенный, вдруг встал. Его движения были плавными. Он обошёл стол и протянул омеге руку. Внутри всё напряглось — сердце застучало чуть быстрее, лёгкая дрожь пробежала по спине. Она взглянула на своих родителей, на их тихие кивки и странные, скрытые эмоции, и в этот момент поняла: выбора у неё нет. Элисон медленно протянула руку. Альфа уверенно повёл её к двери в свою комнату. Там темнота, стерильный запах и странное тревожное предчувствие, от того, что альфа закрыл за ними дверь и встал за спиной. Рука Альфы вдруг крепко сжала её запястья сзади. Она не вырывалась — леди так не поступают, да и он был знаком давно, слишком давно, чтобы позволять себе паниковать открыто. Но внутренняя тревога сжала грудь, как железные тиски. — Что ты делаешь? — спросила она ровно, заглушая страх, раздирающий изнутри. — Это не должно быть больно… отец сказал… — бормотал за её спиной Альфа, его голос дрожал, как у ребёнка, которого заставили резать горло любимой собаке. Он жалел её, она слышала это. Но его жалость была жалостью палача. Он слушал не её, а чужой приказ, и от этого становилось ещё хуже. Всё внутри Элисон сжалось. Первое прикосновение его клыков к ее шее, словно ледяной нож вонзился в кожу, и она почувствовала, как боль жгучей волной пробежала по плечу, а потом вниз по спине. Омега попыталась выдохнуть, но воздух сгорел в груди. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели, колени подогнулись под телом, а дыхание сбилось в ритме паники. Элисон никогда не думала, что слово «боль» может быть таким маленьким и таким жалким для того, что сейчас разрывает её изнутри. Клыки вонзились резко, будто нож, который не режет, а рвёт плоть тупым краем. Воздух выбило из лёгких, сердце в груди забилось так быстро, что казалось — оно взорвётся и разлетится на куски прямо внутри. Но самое страшное началось через секунду: яд. Он вполз в неё, как кипящее железо, растекался под кожей, прожигая сосуды и нервы, как огонь, влитый в вены. Каждое движение тела отзывалось новым всплеском агонии. Она хотела закричать, но горло сжалось, будто сама природа решила не выпускать наружу этот звук. Вместо крика вырвался хриплый вой, поломанный, животный, такой, каким она никогда не позволила бы себе звучать. Но тело больше не подчинялось правилам. Слёзы сами катились по щекам, смешивались с потом, падали на платье, которое ещё минуту назад казалось символом её красоты, а теперь — лишь мокрая ткань, прилипшая к коже. Я ведь даже не пробудилась. Её омега ещё спала, не раскрылась, не дышала внутри, а значит, её тело не было готово принять метку. Всё, что сейчас вливали в неё — яд, сила, власть — разрывали не только кожу. Они калечили её основу. Последствия она знала. Если пометить омегу, которая ещё не пробудилась, это как привить росток к гнилому дереву: он не пустит ветви, он засохнет. Её тело может не выдержать. Предательство. Слово впилось острее, чем клыки. Родители. Они сидели за длинным столом, играли в деловые улыбки, торговались её телом, её жизнью, её будущим. Они знали. Они всё знали. И всё равно согласились. Выгнали её в этот ад, будто бросили ягнёнка в костёр. Колени подкосились. Она рухнула бы, если бы не его руки, сжимающие её запястья. Тело горело, словно его окунули в смолу и подожгли. Каждая секунда длилась вечность. Элисон молила себя не потерять сознание — не из гордости, нет, а потому что боялась, что если закроет глаза, то уже не откроет. 9 Элисон лежала, как сломанная кукла, заброшенная в угол и забытая на месяцы. Каждый день был похож на пытку, которая не кончалась ни с рассветом, ни с ночью. Её тело то сотрясал озноб, словно она лежала на голом льду, то бросало в жар так, что простыни под ней прилипали к коже и становились тяжёлыми, пропитанные потом. Иногда её выворачивало наизнанку — жгучие спазмы подкатывали к горлу, и рвало горькой жёлчью, пока не задыхалась, пока слёзы не смешивались с кислотным привкусом на губах. Яд не хотел уходить. Он сидел внутри, как чужой хозяин, грыз всё подряд, разъедал её изнутри. Она чувствовала, как он словно прожигает стенки желудка, оставляет ожоги на сосудах, ползёт по костям. Кожа сохла, шелушилась и сходила пластами. Но метка не сходила вместе с ней. Она оставалась — живая, пульсирующая, язва на теле, из которой сочился жар. Иногда метка зудела так, что омега хотела разодрать её ногтями до крови. Иногда она пульсировала, и тогда казалось, что сердце бьётся прямо в этом месте, чужое сердце, не её. По ночам приходили сны. Кровавые, липкие, неотличимые от реальности. Во сне она срезала метку ножом, полоска за полоской, вместе с кожей, с куском себя. Через боль, сквозь крики, сквозь слёзы. Элисон просыпалась от собственного голоса, разорвавшегося в тишине комнаты. Крик стоял в ушах, как эхо. И каждый раз, проснувшись, она чувствовала липкий холодный пот на висках и понимала: она бы сделала это наяву, если бы хватило сил. Когда лежала на кровати, измученная, мокрая от жара и дрожащая от холода, рядом сидел семейный врач. Он пытался бороться вместе с ней, но больше походил на тюремщика, чем на спасителя. И однажды в комнату вошла мать. Тихо, почти торжественно, как будто это была не больная дочь на грани, а очередной приёмный ужин. Она выгнала врача одним движением — как муху со стола — и присела рядом, к ней на кровать. Положила ладонь на одеяло и сказала ровным, спокойным голосом: — Он твой истинный. Это было необходимо. Всем больно. Это пройдёт. Элисон впервые за эти недели подняла взгляд. Она посмотрела на шею матери — туда, где виднелась её собственная метка. Раньше Элисон никогда не думала о ней. Просто метка, обычный знак. Но теперь она увидела её иначе. Уродливое клеймо. Вены расходились в стороны, как молния, как трещины на стекле. Метка выглядела не как символ любви, а как старое уродливое увечье, как шрам от ожога, который никогда не сгладится. И в тот момент впервые появилась мысль. Простая, чужая, но цепляющаяся, как заноза. Всем больно. Это пройдёт. От этой мысли стало чуть легче дышать. Не легче жить — но легче терпеть. 10 Через несколько дней, когда жар немного отступил, а её кожа перестала гореть, будто её обмазали кипящим маслом, дверь в комнату приоткрылась. Элисон не ждала никого. Она уже привыкла к полумраку, к шагам врача, к ледяным компрессам и к пустоте, которая приходила каждую ночь. Но вместо матери или врача в дверях показался он. Мальчишка. Всего на год старше неё, и всё же — теперь её альфа. Первое, что бросилось в глаза — его лицо. Один глаз почти заплыл, под другим синел здоровенный фингал. На скуле красовалась царапина, как порванный шов, а губа распухла так, что он говорил чуть косо. Он вошёл тихо, как будто боялся, что его прогонят, и положил на край её кровати бумажный пакет. Пакет с фруктами. Яблоки, виноград, пара слив. И ни одного персика. — Прости, — сказал альфа негромко, будто каждое слово резало по разбитой губе. Элисон уставилась на него молча. Она не спросила, откуда у него все эти побои. Зачем? На секунду её пронзило злорадство. Ха. Ему тоже больно. Тоже досталось. Её не одну так ломает изнутри. Но стоило увидеть его глаза — жалкие, до безумия виноватые — как эта злорадная искра погасла. Потому что перед ней стоял не палач, не мучитель, а такой же пленник, только с другой стороны решётки. Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, смазанной, но от этого даже более человеческой. — Теперь я твой альфа, — сказал он, тихо и немного неуверенно. — Больше тебе никогда не будет больно. Элисон замерла. Она не знала, верит ли в это сама — или метка на её шее заставляет верить. Но в тот момент разницы не было. Хотелось верить. Хотелось хоть на секунду притвориться, что он прав, что все кошмары закончились, что боль — это просто ступень, а впереди есть что-то иное. 11 Три года. Целых три года с того дня, когда клыки разорвали ей кожу, и яд альфы вплел в неё чужую волю. Мать говорила, что всё будет так, как должно. Что он её истинный. Но Элисон всё больше сомневалась. Её омега действительно пробудилась — ровно через год после той ночи, словно всё было рассчитано заранее. Но вместо того, чтобы ощутить то самое ослепительное «смысл наконец найден», о котором твердят книги и наставники, она ощутила пустоту. Даже хуже — иронию. По нелепому стечению обстоятельств у её альфы оказался феромон, до отвращения напоминающий персики. Сладкий, тягучий, приторный запах, от которого её нутро выворачивало так же, как когда-то от самого фрукта. Разве истинный может пахнуть тем, что она ненавидит больше всего? Метка жила своей жизнью: то тончала, то ныла, то подталкивала лёгкими, но настойчивыми толчками к нему, словно шептала — иди, это твой путь. Но с годами Элисон научилась давить её. Прижимать к полу, как назойливую собаку, заставлять молчать. И если она держалась рядом со своим альфой, то не потому, что эта отметина велела, а потому, что сама выбрала. Потому что цель была выше голосов под кожей. Её альфа за эти годы проявился во всей красе — мягкий, ведомый, простой. Почти жалкий в своей предсказуемости. Элисон видела это всё яснее с каждым днём. Но мать говорила: «И отлично». Когда он станет её мужем, именно она будет управлять им. Ей не придётся бороться за контроль, достаточно будет улыбки, достаточно слова. Омегу это не особо грело. Но, возможно, в будущем пригодится. А вот Сет… Сета стало меньше. Слишком мало. Если Элисон появлялась рядом, он уходил. Не театрально, не нарочито, а просто — исчезал, её присутствие было для него знаком покинуть комнату. Альфа перестал навязывать идею их дружбы, и с виду это было только к лучшему. С виду. В глубине же, очень глубоко, Элисон иногда ловила странное ощущение пустоты от того, что Сет не удостаивал её даже короткого взгляда. Она не признавалась в этом ни себе, ни тем более вслух — ведь что за омега будет тосковать по вниманию мальчишки низкого сословия, с острым языком и отсутствием воспитания? Но всё же… Порой хотелось, чтобы он хотя бы раз посмотрел. Пусть даже своим тяжёлым взглядом, тем самым, от которого становилось не по себе, будто он готов прожечь её до костей или одним движением перерезать горло. Но он не смотрел. И это раздражало больше всего. 12 Элисон ненавидела бег. Ненавидела так же, как запах персиков и дешёвые духи девчонок из низших кварталов. И если бы не то, что это был выпускной год и последний в её жизни забег в этих унылых школьных стенах, она бы никогда не согласилась участвовать. Но раз уж судьба загнала её сюда — значит, это её сцена. И блестеть она будет, даже если ноги сотрёт в кровь. Альфа, как назойливый щенок, прицепился к ней с утра: «Как здорово, если мы побежим вместе, Лис! Правда, здорово?» Ни хера не здорово. Но он улыбался так, будто это и правда лучший день в его жизни. Омега едва сдерживала раздражение, оставляя на лице выверенную, безупречную улыбку. Кроссовки ей сшили на заказ — с высоким подъёмом, почти как каблук. Неудобные до безумия: каждый шаг был похож на издевку. Но вид… ах, вид! Стройные ноги вытянулись ещё больше, талия казалась тоньше, бедра правильнее. В этих кроссовках она не просто участница забега, а звезда, ради которой остальные и вышли на поле. Мать всегда повторяла: «Варварская обувь гетто — не для тебя». И она была права. Под навесом Элисон медленно натягивала гетры выше колена, наслаждаясь собственным отражением в чьих-то жадных взглядах. Несколько альф уже не скрывали интереса, но для неё они были пылью под ногами. Она играла только ради одной публики — ради самой себя. — Ты серьёзно будешь в этом бегать? Голос раздался сзади так резко, что сердце едва не подпрыгнуло в груди. Элисон почти дернулась, но моментально взяла себя в руки. Радость оттого, что Сет наконец-то обратил на неё внимание, скользнула в груди — тёплая, предательская, и она тут же её задавила. Выпрямилась, вскинула подбородок, обернулась к нему. — Омега всегда должна выглядеть красиво, — отчеканила, как истину, которой Сет никогда не поймёт. Он смерил её взглядом, таким тяжёлым и скептическим, будто хотел прожечь насквозь. В уголках губ мелькнула ухмылка. — А ещё не должна быть идиоткой. Но со вторым у тебя явные проблемы. Да ты… Элисон уже готова была взорваться, ударить словом острее лезвия, но в этот момент мимо них пронёсся её альфа. Лицо сияло, улыбка такая яркая, что слепила, а взгляд был прикован только к ней. — Отлично выглядишь, Лис! — крикнул он восторженно. Элисон даже не обернулась к нему полностью, лишь повернула голову к Сету, даря ему хищный взгляд — «Видишь? Я победила». Сет закатил глаза так, будто её существование само по себе было ему наказанием, и молча ушёл. И в тот миг Элисон ощутила, как воздух вокруг неё стал легче. Она снова была центром — как и должно быть. Солнечные лучи скользили по её длинным волосам, отражались в блестящих глазах, и даже самые равнодушные альфы задерживали взгляды. И плевать, что это просто эстафета. Для Элисон любая сцена превращалась в арену, где остальные были статистами. Сигнал стартера прозвучал, и она рванула вперёд. Каблукообразные кроссовки неслись по траве как издевка, каждый шаг отдавался в щиколотках, но внешний вид был важнее удобства. Ветер бил в лицо, гетры скользили по коже. Толпа шумела, кричала, но для неё всё стихло. Бежать рядом с остальными? Нет. Она летела выше, быстрее, одно её присутствие было для них благословением. Улыбка, наигранная, уверенная, оставалась на лице — маска, которую она научилась носить с детства. И вот — финишная черта. Рванула к ней, оттолкнулась изо всех сил — и мир пошёл под откос. Нога подломилась, щиколотку пронзила острая боль, будто туда вбили раскалённый гвоздь. Она с трудом пересекла линию, но тут же рухнула на траву, хватая воздух и чувствуя, как в глазах темнеет. — Ты молодец! — её альфа уже был рядом, упал на колени, хватая её за руки. Голос дрожал от восторга. — Мы победили! Ты победила! Сквозь эту боль, срывающую дыхание, омега попыталась улыбнуться. Едва заметно, уголками губ, потому что он ждал этого. Он всегда ждал её улыбки. Она открыла рот, чтобы сказать хоть слово, но не успела. Резкий запах ударил в нос — свежий, острый, запах перед грозой, от которого в груди будто что-то дрогнуло. Тепло окутало тело, и она поняла — её подхватили на руки. — Идиотка, блядь, — процедил Сет сквозь зубы, держа её так, будто она весила меньше пера. Он нёс её к травмпункту быстрым шагом, злым, но уверенным, и каждый его шаг отдавался в её теле пульсом боли и странного спокойствия. Травмпункт встретил их запахом йода и старых бинтов, но Элисон ощутила лишь одно — как резко изменился мир вокруг. Всё тело горело от боли в щиколотке, но вместе с этим — странное спокойствие. Сет опустил её на кушетку резко, почти грубо, но пальцы на лодыжке оказались неожиданно осторожными. Он ругался, шипел, проверяя опухшую ногу, и каждый раз, когда его тёплые пальцы касались кожи, она вздрагивала — не от боли, а от чего-то иного, более опасного. — Ты вообще мозгом думаешь? — его голос был низкий, раздражённый, — В этих… сраных каблуках бегать? Красиво выглядеть захотела? Ну вот, выглядишь. Как идиотка в травмпункте. Элисон приподняла голову, глядя на него свысока, насколько позволяла поза. Слова язвили, но лицо… впервые лицо не совпадало с голосом. Его челюсть была сжата, глаза — полны злости и чего-то такого, что она не смогла назвать сразу. Он волнуется. Сет, этот грубый, вечный раздражитель, которого она ненавидела, волнуется за неё. — Омега должна выглядеть красиво, Сет. Я справилась. — Омега должна хотя бы дожить до конца гонки, — процедил он. Он положил её ногу на подушку, достал бинт и принялся заматывать, пальцы цепкие, но осторожные. Элисон смотрела на него молча. На эти движения — быстрые, уверенные, будто он всю жизнь кого-то спасал. На то, как в его лице мелькнула мягкость, когда он думал, что она не смотрит. И вдруг ей стало страшно. Потому что впервые за три года в груди кольнуло то самое, что мать описывала как «зов». Но это был не её альфа. Не тот, чьё имя вписано в договор, чьи феромоны пахли проклятыми персиками. Это был Сет. Она резко откинула голову назад, цепко сжав зубы. Нет. Я не поддамся. Я не скажу. Я даже себе не признаюсь. 13 Пекарня называлась «Лавандовая булка» — дурацкое название, но Элисон слишком хорошо знала, что их кексы с корицей и ванильной глазурью стоили того, чтобы закрыть глаза на ребячество хозяев. Они таяли во рту, оставляя приторно-сладкое послевкусие, которое омега обычно ненавидела во всём, кроме этого. И вот уже две недели на её подоконнике, на втором этаже, мать его, каждое утро появлялись аккуратно завернутые коробочки. Конечно, только Сет мог рисковать шеей, лезть по стене или по какому-то чёртову водостоку, чтобы оставить ей передачку. Потому что только он знал — именно эти кексы были её тайной слабостью. Видимо действительно волновался. Альфа же — её официальный альфа — заваливал телефон сообщениями: «Прости, не успеваю», «Сегодня снова допзанятия», «Подготовка к колледжу», «Увидимся позже». И с каждым таким смайликом в конце предложения Элисон всё сильнее хотелось швырнуть телефон в стену. Честное слово, натянутая милашечная улыбка утомляла её больше, чем тренировки. Иногда ей казалось, что проще выдержать ещё один укус, чем играть эту роль примерной омеги. 14 Музыка на вечеринке играла слишком громко, голоса сливались в пьяный гул, а Элисон как всегда выделялась — не платьем даже, не длинными ногами, а тем, что в ней была дерзость, которой у других омег не хватало бы и на глоток воздуха. Она знала, что выглядит так, что на неё смотрят. И знала, что это оружие. Но иногда оружие оборачивалось против неё. Один из старшеклассников — здоровенный, с наглой ухмылкой и запахом дешёвого алкоголя — подкатил ближе, чем стоило бы. Слова были смазанные, вульгарные, и интереса в них для неё не было ни капли. — Не обижайся, красавица, — прогудел он, нависая, — такие, как ты, созданы, чтоб… — Чтобы слушать твой бред? — Элисон выгнула бровь, ледяная усмешка играла на губах. — Спасибо, неинтересно. Она уже хотела отойти, но тяжелая рука легла ей на плечо. Метка под кожей будто ожила — зажглась, обожгла каленым железом. Она едва не поморщилась, но удержала выражение лица в том же презрительно-равнодушном ключе. И именно в этот момент за её спиной раздалось: — Отъебался от неё, — голос Сета прорезал гул так, что даже музыка будто притихла, — Иначе я тебе твои же кости скормлю через трубочку. Тон у него был не громким — опасно низким, звериным. Та самая угроза, в которую верилось сразу. Парень отшатнулся, замямлил что-то про «да ладно, шучу», и поспешил исчезнуть, будто запах крови почуял. Элисон даже не обернулась сразу. Она знала, кто там стоит. Знала — и всё равно странным образом ощутила под кожей что-то вроде безопасности. Как будто рычание, вырвавшееся за её спиной, на миг стало её личным щитом. — Ты что, теперь мой телохранитель? — бросила она холодно, когда повернула голову. Сет смотрел на неё жёстко, с той самой яростью, что всегда была в его глазах, когда он смотрел именно на неё. — Не выёбывайся, Лис. 15 Вечеринка. Выпускной. Это должно было быть событие — фейерверки, шампанское, дорогие костюмы, родители, раздувающие щёки от гордости. Всё как в книжке. Но настроение рухнуло, как только Элисон развернула подарок от своего альфы. На кровати лежало платье. Тонкая ткань, слишком тонкая, даже по её меркам. Цвет — глубокий, кроваво-алый, с блеском, будто оно было сшито из самой жадности. Лиф — открытый почти до пупка. Спина — абсолютно голая. Длина? Ха. О какой длине можно говорить, если это жалкая тряпка еле прикрывала бедра. Юбка с разрезом до талии, словно платье умоляло: «Смотри сюда. Сюда тоже. И вот сюда». Элисон склонила голову, рассматривая это недоразумение, и в голове пронеслось всего одно слово. Пошлость. Да, у неё безупречная фигура — это факт, и скрывать это она никогда не собиралась. Но одно дело — быть сексуальной, и совсем другое — выглядеть, как дешевая наживка для первых попавшихся альф. Она была охотницей, а не мясом на витрине. Когда мать подошла сбоку, взгляд её скользнул по платью, и на лице мелькнула снисходительная улыбка. — Покажет твою отличную фигуру, — заметила она. Элисон чуть дернула уголком губ, думая совсем иное. И не только фигуру. 16 Элисон всегда знала, что умеет носить любое платье — даже то, в котором другая девчонка выглядела бы как дешёвая кукла. Но когда машина остановилась у разукрашенного огнями особняка, и родители уже вышли встречать гостей, она осталась внутри, сославшись на то, что ей нужно «пару минут привести себя в порядок». Дверь захлопнулась, и в салоне воцарилась тишина. Только мягкий шелест кондиционера и её собственное дыхание. Омега опустила взгляд на себя и почувствовала, как что-то внутри неприятно сжалось. Платье, подаренное альфой, сидело на её теле слишком плотно, слишком вызывающе. Ткань жила собственной жизнью — скользкие змеи обвивались вокруг талии, груди, бёдер, не оставляя пространства ни для воздуха, ни для воображения. Каждый разрез, каждая прозрачная вставка казались нарочно созданными, чтобы обнажить больше, чем нужно. Чтобы выставить её тело на показ, словно она — не Элисон, а трофей, который можно положить в витрину. Она подняла руки, поправляя волосы, и увидела, как край платья опасно задрался. Губы скривились. В висках пульсировало раздражение, хотелось сорвать всё это тряпьё и остаться в белье — оно хотя бы было честным. Но вместо этого омега глубоко вдохнула, закрыла глаза и позволила себе сквозь злость увидеть другую сторону. Последний выпускной. Она будет блистать — даже в этом дерьме. Будет ослепительна, как всегда, потому что именно этого ждут. И это будет последний раз. Завтра они с альфой разъедутся по разным колледжам. На пять лет. Пять долгих лет, в которые не придётся делить каждую улыбку, каждый шаг, каждый вдох. Пять лет, чтобы отдышаться, научиться снова принадлежать только себе. Элисон выдохнула, чуть приподняла подбородок. Отражение в боковом зеркале показало не девочку, зажатую в змеях ткани, а всё ту же безупречную Лис — ту, которая умела превращать даже своё отвращение в холодное сияние. Омега шагнула из машины — каблук тихо щёлкнул по плитке. Воздух ударил в лицо тёплой смесью парфюмов, табака и слишком дорогого шампанского, разлитого по бокалам на входе. Дом сиял огнями. Она знала, что выглядит эффектно. Слишком эффектно. И впервые в жизни это ощущение не приносило удовольствия. По сторонам липли взгляды — длинные, оценивающие, жадные. Одни задерживались на линии её ног, другие нагло поднимались выше, и каждый раз Элисон чувствовала, будто с неё снимают кожу, чтобы рассмотреть внутренности под стеклом. Она умела наслаждаться вниманием, умела превращать его в оружие, но сегодня — не сегодня. Эти взгляды были не восхищением, а голодом. Омега сделала первый шаг по мраморным ступенькам и ощутила, как платье предательски блеснуло в свете фонарей. В этот момент на её плечи вдруг упала тяжесть — мягкая, теплая. Длинный пиджак закрыл спину, руки и грудь так, что она буквально утонула в ткани. И вместе с ним — запах. Запах грозы. Разряженный воздух, который всегда давал ей чувство странного покоя, будто сама природа разрешала быть слабой и всё равно оставаться красивой. Сет. Конечно. Дышать стало легче, но вместе с этим пришла злость. Злость на то, что он снова решает за неё. Что снова вторгается, даже если прикоснулся только воздухом. Пальцы начали стягивать с плеч чужую вещь, и губы скривились в ледяной усмешке: — Что ты вообще себе позволяешь? Но не успела она сдёрнуть пиджак, как он резко, без лишних прикосновений снова завернул её внутрь. Ткань обвилась вокруг тела, укутала, спрятала каждый сантиметр кожи. — Ты меченая, идиотка, — рыкнул он так низко, что по спине пробежали мурашки. — Дохуя ночей прожила без приключений? В его голосе было всё сразу: злость, приказы, хриплая грубость, но за всем этим сквозила нотка, которую Элисон почти ненавидела — забота. Или ей просто хотелось так думать? Она застыла на несколько секунд, тупо пялясь на него. Только сейчас до неё дошло, насколько двусмысленно всё выглядит: она, в его пиджаке, закутанная, как подкинутый котёнок с улицы. Люди у дверей уже бросали на них любопытные взгляды. И будто прочитав её мысли, Сет закатил глаза — резко, с той самой своей раздражённой манерой. И, даже не дождавшись её реакции, развернулся и ушёл. Просто оставил её в своём пиджаке, который скрывал куда больше, чем её проклятое платье. 17 Толпа внутри дома жужжала, как улей, а Элисон двигалась в нём легко, будто пчелиная матка, к которой липли взгляды, но не приближались слова. Никто не задавал вопросов, никто не спрашивал, почему на её изящных плечах висит мужской пиджак, слишком большой, чтобы принадлежать её альфе. Но взгляды были. Они резали кожу острее ножа, скользили исподтишка, прятались за фальшивыми улыбками и поднимаемыми бокалами. Она сделала вид, что не замечает. Но каждый раз, когда пузырьки шампанского обжигали язык и горло, ворох мыслей становился тяжелее. Всё вокруг расплывалось в золотистый блеск люстр, в липкий смех за соседним столиком, в пустые разговоры, а в её голове оставался только один — он. Грубое чудовище. Он снова решил, что имеет право. Что ему можно больше, чем остальным. Что именно он может закутывать её, прятать, рычать на неё, будто на собственность. Элисон дошла до точки кипения. Бросила бокал на поднос мимо проходящего официанта и, не говоря никому ни слова, вышла на задний двор. Холодный воздух врезался в кожу, отрезвил. Она увидела его почти сразу — Сет стоял в тени, у столба, в зубах тлела сигарета, а глаза были прищурены, как у хищника, привыкшего ждать. Пиджак полетел в него, рассекая воздух. Сет едва успел поймать — и это было не благодарность, а злость. Омега, даже на расстоянии, метнула его так, будто кидала камень в витраж. — Носись сам со своими вещами, — её голос сорвался, но всё равно звенел, как стекло. Сет выдохнул дым в сторону, сжал пиджак в кулаке. — Ты издеваешься? — хрипло бросил он. — Я, блядь, спас тебя от того, чтобы тебя тут же не нагнули, а ты кидаешься, как кошка, которой жрать подали не ту рыбу. Элисон вскинула подбородок, прижав руки к груди. — Я не просила! Он усмехнулся — коротко, зло. — Да ты вообще ни о чём не просишь, Лис. Тебе проще сделать вид, что тебе всё похую. Она шагнула ближе, глаза горели. — А тебе какое дело? И вот тут его прорвало. Гневная тирада вырвалась сама собой: слова кололи язык, разрывали зубы. — Какое, блядь, дело?! Да в твоём ебучем платье тебя можно было списать в мясо после первого часа! Ты ходишь, как роза в стеклянной вазе, вся такая колючая, но нихуя не понимаешь, что мир вокруг тебя не любуется, а точит ножи. Ты, сука, даже не видишь, как на тебя смотрят. Как бык на красную тряпку! И ты вечно думаешь, что всё под контролем, потому что у тебя улыбка, как у королевы. Он замолчал, выдохнул, сжал кулак с пиджаком так, что костяшки побелели. Элисон застыла. А он смотрел на неё так, будто готов был шагнуть ближе, но держал себя за горло изнутри. Внутри всё скрипело от противоречий. Она — ёбаная роза, красивая до боли, опасная, и он это знал. Она никогда не попадёт в его кривые руки, слишком тонкие стебли для его грубых пальцев. Но он хотел. До тошноты хотел. И пахла она — гортензией. Не этим цветком из дорогих садов, а настоящим, из его двора, который мать сажала каждое лето. Феромон Элисон резал память, как лезвие. Запах детства, которого у него больше нет, запах спокойствия, которого он никогда не заслуживал. Он резко отвернулся, швырнул пиджак обратно ей на плечи — почти в лицо. — Забей, — выдохнул он, будто выжигал в себе каждое слово. — Ты слишком хорошая игрушка для чужих рук, чтобы это понять. Омега стояла перед ним, прижимая к себе пиджак, будто он сам приклеился к её коже и отрывать больнее, чем терпеть чужие взгляды. Холодный воздух кусал щеки, в голове всё еще плыл алкоголь, туманно, но где-то там внутри щёлкнуло. Пазл сложился. Слишком легко, слишком просто, будто ответ всегда был перед носом, только она упорно делала вид, что его нет. Она подняла глаза на Сета. Его взгляд был тем самым — тяжёлым и разрушающим. Но под этой яростью таилось что-то другое. Слишком много для его злобы. Слишком живое, чтобы быть просто ненавистью. И тут язык предал. В пьяной голове фильтров больше не осталось, и слова вышли сами: — Я тебе нравлюсь. Тишина расползлась между ними, как чернильное пятно. Элисон сама удивилась — слышала собственный голос и не верила, что сказала это вслух. Сердце дёрнулось в груди, будто сделало сальто. Сет застыл. Он выронил сигарету, даже не заметив. Челюсть дёрнулась, будто он хотел что-то сказать — оскорбить, выругаться, закричать. Но не сказал. Только смотрел, и это было хуже любого крика. Его глаза были теми самыми штормовыми облаками, что нависают над городом, когда гроза вот-вот разразится. — Тебе, наверное, нравится думать, что весь мир в тебя влюблён, да? — хрипло сказал он, голос сорвался, грубый, но уже не такой уверенный. — Лис, ты пьяная. Но Элисон знала. Она не ошиблась. Метка на её шее зудела, сердце било слишком громко, а пазл в голове стал теперь цельным: этот зверь, это чудовище, что всегда было рядом, рычало, толкало, но в нужный момент прикрывало. — Я пьяная, но не тупая. Элисон чувствовала, как воздух вокруг сгущается, будто сама гроза прорвалась во двор. Сет шагнул ближе, слова летели из его рта рваными, хриплыми, и с каждым новым ударом она чувствовала, как её терпение трещит по швам. — Ты идиотка, — выплюнул он. — Но я тебе нравлюсь. — И? — Сет хмыкнул, но в этом хриплом звуке не было ни грамма веселья. — Не еби голову. У тебя впереди пиздец какая счастливая жизнь. С этой натянутой хуйней от уха до уха. Я вот всё голову ломал, думал — тебе реально нравится вся эта показуха? Вот так ты хочешь прожить свою жизнь? Подстраиваясь под выбор других? Ха! Даже эта тряпка на тебе не твой выбор. Вся такая неебическая королева, а что по факту? Фальшивка, блядь, с головы до пят, с прописанным сценарием до самой смерти. Ебать, здорово. Каждое слово резало, словно нож. Элисон чувствовала, как её удивление плавится в злость. Она выпрямилась, будто готовая биться за свою корону. — Я выполняю свой долг. Тебе этого не понять. — Да куда мне, — ухмыльнулся Сет, но в глазах не было улыбки. — Меня не метили в четырнадцать по приказу шизанутых родителей. И я нихера не стелился под них. Не лыбился этой ебаной улыбкой. Блядь, будь моя воля, я бы ещё раз ему хлебальник в мясо превратил. Элисон дёрнулось. Картина избитого лица её альфы вспыхнула в голове. Она почти не верила своим губам, когда шепнула: — Зачем? Зачем ты сделал это тогда? Он был твоим другом, а я врагом. Зачем? Сет вскинул на неё взгляд. Такой, что ей стало ясно: сейчас он готов либо убить её, либо сам сдохнуть. — Зачем?! — рыкнул он, и каждый звук вибрировал в костях. — У тебя в башке хоть капля собственного мнения осталась? Ты, блядь, думала о последствиях? Они существуют, сюрприз! Ты могла сдохнуть! Но всё равно согласилась! — Я не соглашалась, — сорвалось быстрее, чем она успела подумать. Он застыл. В следующую секунду лицо Сета перекосилось, и зверь в нём вырвался наружу. Альфа развернулся, в глазах только одна цель. На фоне какого-то всеобщего помутнения, телекинеза или обычной интуиции, она чувствовала, что сейчас он пойдёт искать её альфу. Нет, нет, нет, нет, нет. Это катастрофа, которую они никогда не смогут исправить. Элисон едва успела схватить его за руку. — Это ничего не меняет! Он резко развернулся, навис над ней, глаза пылали так, что дыхание перехватило. — Это всё, блядь, меняет! И осознание окатило ведром холодной воды. Сет не просто злится. Он рушится. И вместе с ним рушит её тщательно собранный мир. Рука, крепко сжимающая его руку, ослабла. Сет ушёл, оставив её одну со своими мыслями. 18 Мысли ползли по черепу жирными падальщиками и оставляли за собой слизь: «Ты никогда себе не принадлежала». Её таскали, как куклу на витрине, — поворачивали лицом к свету, меняли платье, подкручивали улыбку. Делали больно, когда хотели, и отводили глаза, когда было нужно. Не потому что мир так устроен. Потому что могли. Потому что она позволяла. Потому что так учили. «Выбор», — ей твердили это слово как молитву. «Выбор улыбаться. Выбор молчать. Выбор быть паинькой». Но это был не выбор, а поводок, отполированный до блеска. Если у собаки три варианта — сидеть, лежать, подать лапу — это не свобода. Это дрессировка. И она послушно делала трюки, пока внутри не высох голос. Мысль о смерти ударила ледяной водой: она действительно могла не проснуться. Одна ошибка в чужом плане — и её нет. Пустая кровать. Тихая комната. Чёрная рамка на камине. Последствия чужого решения легли бы ей на горло и не отпустили. И самое мерзкое — на похоронах сказали бы, что всё «во имя», «необходимо», «так надо». Сколько раз эти слова запихивали ей в рот вместо правды. Это не кончится выпуском, не кончится кольцом, не кончится под венцом. Метка зудела, как чужая подпись на её коже, как штрих-код на товаре. «Функции омеги»: рожать, улыбаться, кивать. Тёплая упаковка для чужих ожиданий. Её «я» — как тонкая нитка, на которую намотали всю эту липкую вату «долга» и «приличий», пока нитка не стала невидимой. Сет прав. Больно признавать, но правда всегда режет, как ржавый нож. Она — декорация в чужой пьесе. Сколько в ней самой осталось? Пара упрямых искр где-то под кожей, которые гасили годами: «Не перечь», «Не спорь», «Будь удобной». А если выкрикнуть сейчас — хрип сорвётся или ещё сможет звенеть? Плевать на метку. Мысль встала и распрямилась, как позвоночник. Плевать на сценарий, на чужие планы, на улыбку, от которой сводит скулы. Плевать на «надо». Она не хочет прожить жизнь, стирая себя в ноль, превращаясь в идеальную фотографию без лица. Она хочет жить, а не соответствовать. Хочет слышать свой шаг, а не чужие аплодисменты. Мир не стал добрее, платье всё так же липло к коже, как змея, но что-то щёлкнуло — громко и окончательно. Будто из руки наконец выдернули невидимую нитку. Пусть дрожат колени, пусть воздух в горле горчит грозой — это её горечь, её дрожь, её дыхание.

Элисон и Сет

По окончанию течки Нила пострадало тринадцать альф и один скончался. Нулевая проветривалась поздно ночью, когда все двери были закрыты. Из-за постоянной духоты проветривание воздуха происходило ужасно. Камеру проветривали, чтобы днём при открытии двери стена глухого феромона не пробралась в коридор. Один альфа во второй половине дня самостоятельно открыл нулевую, после чего пополнил список смертности. Никто не пытался ему помочь. Никто не знал. Реакция на феромон заставила его скрыться в туалете. Он закрылся в одной из кабинок, а нашли его только на следующий день, когда он не появился на построении. Позже до Эндрю дошли слухи, что сделано это было «на спор». Смерть на спор. Иронично? Тупо. От Нила реакция была очевидна. Он попросил торт со свечками и праздничной надписью «так вам и надо, ублюдки!». Эндрю не достал ему торт. Альфа достал только свечки, применение которых Нилу не понравилось. За всю течку Эндрю мог сделать вывод, что Нил не вел себя как типичный омега. Да, были физические проявления, но не было более специфических факторов. Он не скулил, не впадал в бред, если не считать слов о том, что от Эндрю исходит какой-то запах, не выделялась секретная жидкость, и вообще всё состояние Нила можно было назвать лёгким периодом течки. Альфа списал это на фактор большого повреждения кожи и борьбы организма с двумя болезнями одновременно. Течка хоть и взяла верх в начале, но сдала в конце. Раны затянулись. Значительно медленнее, но затянулись. За всё время течки Эндрю провёл с Нилом пять дней. Сто двадцать часов, если не считать время острой необходимости и стабильные обходы остальных палат. Нил своё же предложение о том, чтобы научить Эндрю собирать блядский кубик, отстранил, но сам кубик вкладывал в руки альфы с завидным постоянством. У Эндрю к пятому дню начал дёргаться правый глаз от того, что синее не становилось синим, а красное не становилось красным. Они много курили, разбавляя феромон Нила дымом, и много говорили о том, что вообще именно в их глобальной ситуации не имело никакого значения. Они много говорили, но о бесполезном. Омега ещё несколько раз предлагал обмен правды на действие, но ни одно предложение не имело смысла. У Эндрю появилась цель, которая ржавым гвоздём пробила грудную клетку. Нил должен жить. Ничего другого в обмен он принимать не хотел. Почему? Если Эндрю ещё хоть раз оправдается в голове ерундой вроде: «Нил интересный собеседник, и без него я подохну от скуки», у него башка лопнет. Нил — это Нил, и он должен выжить. На этом всё. Когда угроза жизни омеги снова отошла на второй план, на первый вылез короткий разговор с Мэттом. Он видел и он понял. Пока Эндрю прятался за чистейшим: «мне похуй, я выполняю свою работу», люди вокруг смотрели на действия и игнорировали его слова. А это уже создавало неприятную цепочку: Мэтт знает — значит, знает Дрейк. Если знает Дрейк — значит, знает Рико. / Не позволяй себе лишнего / Произнес он, вызвав Эндрю в свой кабинет на шестой день. Он в этой дыре нарушил столько законов, что пора было расстрелять, но альфа был уверен: речь шла именно о Ниле. О Ниле. Пошёл на хуй. Ответ нерациональный для человека, который просто хочет прожить здесь полгода и выйти. Но другого не нашлось и не найдётся. Эндрю рот его ебал и всей его шайки клоунов-садистов. Нил становился приоритетом, выше угроз, которые легко могли обернуться реальностью. Не трогай. Иначе я буду это защищать. И тебе не понравится. Эндрю ничего не ответил. Но за молчание тоже были наказания. Дрейк вошёл в его комнату ближе к одиннадцати вечера. Вошёл, воткнув свой ключ, и с лёгкостью открыл дверь. Альфа выглядел так, будто у него что-то между днём рождением и геморроем. Описать эту эмоцию двумя словами было сложновато. Он зашёл, не распинаясь на свои мерзкие шутки, угрозы, и просто сказал: — У Лидера для тебя задание. Прикинь, как ты отличился. Правое крыло, третья камера, — он уже развернулся, чтобы покинуть чужую обитель, но повернулся обратно и добавил, — Просил передать: ты очень хорошо обращаешься с омегами в течке. Всё было до очевидного примитивно, но легче от этого не становилось. Эндрю отлично понимал зачем, куда и как. Правое крыло — сборище меченых, избранных и, мягко говоря, необычных, к которым необходим особый подход, — славилось на всю Крысиную нору именно решением периода течки. Третья камера начиналась на каллиграфически завитую «Э» и заканчивалась быстрым почерком «Лисон». Сет будет в восторге. Но невменяемый в данной ситуации отходил на второй план. Первой всё же оставалась омега. Камера встретила непробиваемым цветочным феромоном, заставившим альфу остановиться на пороге и на время потеряться в пространстве. Не от диких инстинктов, вырывающихся наружу и призывающих нагнуть омегу в течке, а от плотного тумана в голове. Эндрю впал в ступор именно от концентрации. После запаха Нила, который можно было почувствовать только на кончике языка, этот пробивал черепную коробку насквозь. Белые волосы собраны кое-как, но сама небрежность выглядела почти преднамеренной. Как корона, что потускнела, но не потеряла форму. Несколько прядей прилипли к вискам, кожа там блестела от пота, а скулы казались резче обычного. Лицо бледное, как фарфор, и такое же хрупкое на вид. Её дыхание было медленным, слишком размеренным, будто каждую секунду приходилось договариваться с собственным телом: «вдохни, выдохни, не сломайся». Глаза — серые, затянутые мутной плёнкой боли, но не пустые. Она выглядела так, как выглядят те, кто уже давно перестал просить помощи. Те, кто держится, потому что иначе — конец. Эндрю видел таких. Но обычно они быстро исчезали. Он лишь представлял, что с ней происходит. Меченые омеги чувствуют не просто тело — их давит изнутри собственный разум. Феромон рвёт нервы, прожигает голову, стирает границы между «можно» и «невозможно». У обычных омег течка — пожар. У меченых — ядерный взрыв. Сносит всё подчистую, превращает кожу в клетку, а мозг — в тюрьму. И если у других остаётся шанс переждать, у таких, как она, — нет. На шее у неё висел чёрный ошейник. Холодный блеск металла и две капсулы. Эндрю смотрел — и его выворачивало. Сам факт этого ошейника делал всё вокруг ещё более вонючим и грязным. Он стоял у двери, вдыхая слишком сладкий, слишком липкий запах, и мозг автоматически перестраивался на расчёты. Всё держалось на химии, на грязной биологии, которую здесь возводили в культ. Энфир — продукт организма омеги. Он рождался в крови только в двух случаях: когда тело ломало болью и когда разум заливало страхом. Но чтобы процесс пошёл, нужен был пусковой крючок. У каждого альфы в зубах сидела отрава. Альфийный нейротоксин (АНТ) — яд, который выступал на клыках. В нормальных обстоятельствах укус почти не приносил боли: метка альфы связывала пару, у омеги появлялся отпечаток хозяина, а токсины мягко переплетались с гормональным фоном. Так создавалась сцепка — крепкая и устойчивая. Но если укус был насильственным, если альфа вгонял клыки в кожу без согласия, яд превращался в пытку. АНТ прожигал нервные окончания, вызывал резкий болевой шок и паническую реакцию. Паника толкала сердце, сердце гнало кровь, кровь насыщалась энфиром. И цикл замыкался. Альфа → укус → яд → боль → страх → кровь омеги → энфир. Ампулы на её шее — доказательство. Две прозрачные капсулы, в которые медленно должна стекать вся эта химия. Чтобы они заполнились за три-четыре дня, ей должно быть либо страшно до потери сознания, либо больно до хруста костей. А чаще — и то, и другое. «Самый безопасный метод», — так они это называли. Рутинное изнасилование. Для тела оно почти не смертельно: ампулы набираются, система работает. Но психика после этого превращается в руины. У обычной омеги — трещина. У меченой — обвал фундамента. Но это не наш вариант. — Тебя отправили, — она почти усмехнулась, — чем же я так провинилась. Эндрю не повёл бровью. Он слышал её, но не слушал. Для него это было пустое, бессмысленное мычание, которое только мешало сосредоточиться. Мозг работал на автомате: варианты, последствия, обходные пути. Каждое слово, что срывалось с её губ, раздражало так, будто кто-то скреб по металлу. — Я буду тебя кусать, — сказал он резко, почти бросил. Лицо Элисон поменялось на глазах. Вроде та же самая девушка, но уголок губ сжался в злую линию, глаза сузились, во взгляде блеснуло острое, как бритва, презрение. — Давай без этого. — Только кусать. Достал градусник, бинт, антисептик. Набор, который всегда был при нём. Как будто подготовка к маленькой хирургии, только хирургия эта — грязная, отвратительная. Её взгляд скользнул по его рукам. Скепсис, усмешка. — Ещё один извращенец? Запишись Грейсону в клуб, он обрадуется пополнению. Внутри всё завибрировало от усталости. Не от недосыпа, а от этого вечного баланса между врачом и палачом. Он ненавидел каждую секунду, когда приходилось скатываться на сторону насилия. И ненавидел тех, кто своими словами делал это ещё более мерзким. — Только кусать, идиотка. Проверим, сработает ли. Если нет — слушаю твои варианты, — сказал он ровно, но ровность эта была как натянутый трос, готовый лопнуть в любой момент. Она опустила глаза. На секунду потерялась. Он видел, как всё это будет выглядеть: укус, боль, паника. Энфир, который фонтаном рванёт в кровь. Ампулы на её шее — как издевательство, как метка, что здесь каждую течку используют, как экспериментальный полигон. Глубоко вдохнул. Воздух был тяжёлым, пропитанным цветочным феромоном, и от него мутило. Он чувствовал, как желудок выворачивает наизнанку. — Если что — я остановлюсь. Поняла? Слова звучали не как обещание, а как приговор самому себе. Граница, которую он должен удержать любой ценой, хотя ненавидел даже то, что её пришлось обозначить. Элисон подняла взгляд и смотрела на него долго. В её глазах мелькнул не страх, а холодный расчёт. Она кивнула — будто сделала ставку на худшего из возможных игроков. Эндрю подошёл ближе. Градусник в руке он сжимал так, что пальцы побелели. И это не про медицину. Это про ненависть, которая распирала изнутри. Ненависть к тому, что ему придётся вгрызаться в чужую кожу, разрывать её своими клыками, пускать яд, даже если он будет контролировать. Ненависть к тому, что он, блядь, снова станет частью этой системы, которую презирает каждой клеткой. Коротким, резким движением руки показал: закатывай рукав. Ни слов, ни объяснений — просто жест, который не оставлял пространства для вопросов. И всё же в её взгляде вспыхнуло сомнение, тяжелое, как грязь на подошве. Она тянула время, будто от этой пары секунд могла что-то измениться. Но потом подчинилась. Медленно, неохотно, почти с вызовом, стянула ткань пижамы выше локтя. Он не дал ей раздумывать дольше. Схватил её руку — быстро, уверенно, без лишнего движения, словно удерживал не человека, а инструмент. Кожа под пальцами была горячей, натянутой, как струна. Эндрю не смотрел ей в глаза. Ему это было не нужно. Он достал антисептик, щёлкнул крышкой, и резкий запах спирта ударил в нос. Обработал участок так тщательно, словно хотел стереть саму необходимость этого грёбаного укуса. Элисон напряглась вся целиком. Не локоть, не пальцы — всё тело стало камнем, будто она держала на себе потолок. Но Эндрю проигнорировал это. Ему было плевать. Он видел такие реакции сотни раз: животное, загнанное в угол, всегда напрягается, будто в этом есть спасение. Он хотел сказать ей: будет больно. Но зачем? Она и так знала. Любой омеге это и так понятно. Он наклонился. Медленно. Намеренно медленно, так, чтобы у неё было время остановить его, выдёрнуть руку, послать его нахуй. Он специально растягивал секунды, давая шанс, который она не использовала. И вот — кожа совсем близко. Раскрыл рот, клыки коснулись её руки. Сначала осторожно — будто проверял, держит ли она. Элисон вздрогнула всем телом, будто в неё вбили гвоздь. Вторая рука судорожно схватила покрывало, смяла его в комок, сжала так, что костяшки пальцев побелели. Она пыталась выдержать. Он чувствовал это. Альфа не двигался. Он ждал. Секунду, другую, третью. Сигнал «остановись» так и не пришёл. И тогда он вцепился основательно. Глубже. Жёстче. Яд выступил на клыках, и он почувствовал этот знакомый мерзкий вкус, будто облизываешь батарейку или жуёшь ржавое железо. В этот момент Элисон рванула. Боль прошила её так резко, что дыхание сбилось, сорвалось на короткий сдавленный звук — почти стон, почти рык. Тело выгнулось, будто его ударили током. Он чувствовал, как мышцы под кожей дрожат, как сердце бьётся в бешеном ритме. Она не выдернула руку. Не дёрнулась, кроме этой дрожи. Только сильнее вцепилась в покрывало, так что ткань затрещала в швах. Агония шла волнами. Он ощущал это каждой клеткой — её кожа под его клыками горела, пульс бежал, словно её кровь пыталась вырваться наружу. Он знал, что яд творит с ней сейчас: сердце разгоняется, кровь свистит по сосудам, страх впивается в мозг. И всё же она не отдёрнула руку. Её вторая рука, та, что вцепилась в матрас, сжалась так сильно, что суставы хрустнули. Потом сердце. Эндрю ощущал его ускорение почти физически, через контакт челюсти с её кожей. Удар. Ещё. Ещё. Сначала быстрый бег, потом паническая скачка. И вот яд пошёл работать всерьёз. Он чувствовал, как его фермент разгоняет её кровь. У обычных укусов это мягкий импульс — сцепка, тихое пламя. Здесь же это было похоже на пожар: клетки будто загорались изнутри, гоня кровь быстрее, чем сердце могло выдерживать. Тело начало мелко трясти. Не судорога — именно дрожь, как у человека в лихорадке. Мышцы пытались спастись, срываясь в хаотичные движения, но руки оставались под контролем: одну он держал, вторая не отпускала матрас. Альфа до сих пор ждал. Ждал этого сигнала — вырваться, заорать, оттолкнуть его. Но сигнала не было. Только глаза, расширенные до безумия, и сжатые зубы, которые она, похоже, готова была сломать, лишь бы не выдать себя звуком. Метка работала в обе стороны — мало кто знал об этом или хотел знать. Яд альфы, который должен был закрепиться в крови омеги как знак, в таких условиях превращался в химическую ловушку. В норме — сцепка, связь, тихий фон, который гудит где-то глубоко и не отпускает. Но в других условиях всё вывернуто наизнанку: её тело, отторгая любой укус не ее альфы, выбрасывало в воздух смесь, которая пахла, как цветочная отдушка на гниющем мясе. Она оседает на языке, забивается в ноздри. Голова гудела, будто по вискам били металлическими трубами. Сначала это было похоже на мигрень, потом — на нарастающий гул, который превращал каждую мысль в тупой рой. И вместе с этим запахом вверх полезло то, что должно было подняться: злость. Не та холодная, которой он умел пользоваться как скальпелем, а звериная, тупая, ломающая кости. Ярость, которая требовала не останавливаться, а вцепиться сильнее, порвать, доказать, что он — альфа, и это его право. Тупой парадокс: система, придумавшая средство, чтобы защитить омегу от нежелательных контактов, на практике делала из альфы бешеное животное. Изнасилование превращалось в катализатор злобы. Тело омеги, чтобы отпугнуть, начинало вонять тем, что, наоборот, вгоняло альфу в яростное состояние. Как яд на яд. Как бензин на огонь. Эндрю чувствовал, как этот огонь разгорается внутри. Как руки становятся тяжелее, как зубы просят сомкнуться сильнее. Каждый вдох отдавался ударом по нервам, каждый выдох был похож на рычание, которое он душил в горле. Он запаивал это чувство глубоко, намертво. Как крышкой из толстого металла накрывал кипящий котёл, понимая: если дать волю, то крышка сорвётся, и от него ничего не останется. Только злость, только ярость, только тупое, животное «бери». Альфа наконец отпустил её руку. Клыки вышли из кожи с тихим, неприятным звуком — будто ткань отрывали от липкого пластыря. Элисон резко дёрнула запястьем, но не вырвала его, не оттолкнула — просто начала яростно растирать след укуса, как будто так реально можно убрать боль. Эндрю не вмешивался. Дал ей несколько секунд, просто наблюдая, как мышцы на её руке дергаются, как пальцы впиваются в кожу. Потом сам вернул себе контроль. Антисептик, бинт — всё те же движения, отточенные до автоматизма. Стерильность как единственный способ не сойти с ума в этой дыре. Когда он поднял взгляд на ампулы, те уже начали заполняться. Жидкость — мутноватая, вязкая, едва заметно мерцала в свете лампы. Энфира было много. Достаточно, чтобы сказать: эксперимент удался. Внутри царапнула мысль: либо у Элисон болевой порог был чертовски низким, либо она действительно ненавидела укусы до дрожи в костях. Второе звучало куда более вероятно. И это было… хорошей новостью. Мерзкая ирония. Чем хуже ей, тем лучше для их задачи. Чем сильнее её отвращение, тем быстрее ампулы будут наполняться. Система работала — отвратительная, но рабочая. Эндрю сжал зубы. Его бесило даже не то, что он был вынужден это делать. Бесило то, что результат подтверждал необходимость. Бесило, что эта вонючая логика держала их обоих в одной клетке, где боль — ресурс, а ненависть — инструмент. Он взглянул на неё ещё раз. Омега лежала, откинувшись на подушки, дыхание резкое, как у загнанного зверя, но взгляд всё ещё прямой, колючий. Не пустой. Не сломанный. — Сработало? — голос Элисон прозвучал неровно: будто она пыталась вложить в него безразличие, но выдала себя слишком поспешно. — Да, — ответил он коротко, намеренно сухо, хотя внутри уже ощутил, как тугая пружина в груди чуть расслабилась. Омега вскинула глаза и вдруг улыбнулась. Не широкой улыбкой, не облегчённым смехом, но в уголках губ мелькнуло что-то живое, искреннее. Она действительно радовалась, несмотря на то, что рука всё ещё дрожала от боли. — Класс… класс, — выдохнула она, почти смеясь. И в этот момент Эндрю ощутил, как на долю секунды он перестал ненавидеть происходящее. Не сам акт, не собственную роль в нём — их он ненавидел, вязкой ненавистью. А сам факт, что она встретила результат с радостью, что не рухнула в истерику, не вцепилась зубами в собственное горло от ужаса. Она осталась в игре. И теперь они оба были в одной упряжке, связаны результатом, а не только приказом. Он снова взял её руку. Пальцы сомкнулись крепко, но в этот раз в движении не было жестокости. Он уже намечал место следующего укуса, мысленно раскладывал всё по шагам. Сутки будут длинными. Не просто тягучими, а бесконечными, изматывающими, выжимающими остатки сил. Никто не полезет к ней под бинты. Никто не спросит, откуда взялся энфир. Для всех вокруг это останется статистикой. Трое суток слились в один длинный, затхлый отрезок, где не существовало времени — только промежутки между укусами. Каждые два часа — перерыв. Потом снова. И снова. Стабильный ночной сон — единственное, что удерживало обоих от полного распада. Иногда перерывы наступали не по часам, а по её телу. Элисон останавливала его, резко, будто спотыкаясь внутри себя, и он видел — да, надо, иначе рухнет. И позволял. Ждал. Днём выходить было запрещено. Только ночью, только после отбоя. И даже тогда — опасно: любой, кто заметит, задаст вопросы, и вопросы будут хуже ножа. Но он выходил. Иначе этот приторный, удушающий цветочный феромон добил бы его быстрее, чем любая система наказаний. Запах жил в черепной коробке, словно разъедающая кислота, и оставаться рядом без передышки было равносильно самоубийству. Поэтому он выходил — бледный, злой, с глазами, в которых горели остатки сил. К концу третьих суток Элисон выглядела так, будто её загнали в стаю голодных собак. Следы от клыков, покраснения, синяки, багровые полосы. Руки и шея были изрезаны метками так плотно, что кожа напоминала старую ткань, истертую до дыр. Всё это должно было затянуться в течение недели — если подкармливать её антибиотиками и регулярно обрабатывать антисептиком. Без ухода — она бы сгнила, как мясо на солнце. Эндрю намеренно не делал долговременные метки. Им это было не нужно. Но к основной метке пришлось приблизиться почти вплотную. На второй день течки выделение энфира значительно снизилось. Может из-за того, что Элисон полностью осознала, что она в безопасности, может ещё из-за какой-то херни, но с этим надо было что-то делать. Чем ближе они подбирались к неровно зажившему уродливому шраму, тем больнее ей становилось. Тем эффективнее план начинал работать. И всё же психика её держалась удивительно ровно. Он ждал истерик, ждал криков, ждал привычного безумия, но её нервная система, видимо, решила заключить с ним негласный договор: «Да, это мерзко, да, больно, но это — меньшее зло». И она держалась. Эндрю же к финалу походил на пустую оболочку. Яд уходил вместе с каждым укусом, и потеря сказалась так, словно из него выкачали не только химикат, но и часть самого мозга. Тело ломало, суставы ныли, мышцы саднили. Грудь тянула вниз — не физически, а ощущением: внутри поселился камень, и этот камень давил на сердце, мешая дышать. Голова гудела, и иногда ему казалось, что он слышит собственную кровь, бегущую сквозь виски, как гул в старых трубах. Руки дрожали, пальцы не слушались. Альфа чувствовал себя мёртвым, и слово это не было метафорой — он действительно ощущал, что уже перешёл черту, и только привычка держала его в стороне от окончательной остановки. Удивительным оставался сам факт: план сработал. Чисто, ровно, без провала. Он ожидал нуля. Ожидал, что его яд — мусор, бесполезная примесь, что ничего не получится, что он потратит силы впустую. Но нет. Энфир заполнил ампулы до краёв. Две полные, блестящие, как доказательство того, что адский эксперимент оказался рабочим. И вот теперь, по логике, им следовало бы радоваться. У них получилось. Но в голове Эндрю это звучало как издёвка. В пизду такую радость. Какая радость может быть в том, что ты трое суток кусаешь чужую плоть, впрыскиваешь яд, смотришь на агонию и ждёшь, пока ампулы заполнятся, как банки в мясной лавке? Он устал. Настолько устал, что тело перестало отзываться. Глаза закрывались сами, веки стали тяжелее стали. Он знал, что проспит больше суток. Проснётся — и, возможно, снова будет ненавидеть всё вокруг. Но сейчас ненависть тоже устала и легла рядом с ним, свернувшись холодным клубком. Эндрю понимал, что сперва надо закрыть всё, что висело на нём грузом. Перед сном — проверить Нила. Три дня — слишком много, чтобы оставить его одного. Он слышал, что омегу всего один раз таскали к Рико, и на этом пока остановились. Сессий не было. И это имело смысл: тело должно было восстановиться, даже если снаружи Нил и выглядел так, будто его можно бросать в пекло хоть каждые сутки. Но именно это «снаружи» и требовало проверки. С Нилом иначе нельзя: даже без пыток он умел зарабатывать новые повреждения так, будто в этом был чемпион. Дверь нулевой щёлкнула, поддавшись замку. Эндрю не скрывал удивления — сам факт того, что камеру заперли, казался странным. Первым в глаза бросилось пламя рыжих волос, а следом — шорты, обнажающие длинные жилистые ноги. Шрамы на них лежали слоями, будто старые дороги, и Эндрю поймал себя на том, что взгляд слишком застрял. — А я уж решил, что ты отмучился, — Нил отложил газету, сел бодро на койке, свесив ноги. — Ну или что Рико окончательно тебя запугал. Эндрю почувствовал, что усталость вбита в тело так глубоко, что даже рот открыть — задача из разряда невозможных. Он просто подошёл, захватил стул, что оставил здесь раньше, придвинул его вплотную к койке и сел. Нил смотрел на него. И смотрел слишком внимательно. И это внимание было другим. Острым. — Вот это запашок, — он скривился, почесав нос рукой. В голосе звучала неприязнь, почти брезгливость. — Это Элисон. Из правого крыла, — пояснил Эндрю. Зачем? Он сам не понял. Слово сорвалось машинально, язык решил за него. — Ммм, — протянул Нил. И уже тише, почти детским тоном, добавил: — Как будто от этого лучше. Эндрю пропустил мимо ушей. Сначала. Потому что взгляд его скользил по знакомому лицу, фиксировал каждую деталь. Раны не прибавились. Он наклонился ближе, взял Нила за подбородок и повернул лицо в сторону света, прищуриваясь, как врач на приёме. Ткнул взглядом каждую царапину, проверил губы, кожу под глазами. Новых повреждений не было. Альфа не остановился на этом — ладонь сама легла на лоб омеги. Проверить температуру. И только в этот момент слова Нила — тихие, брошенные, как кость собаке, — начали в голове складываться в предложение. / Как будто от этого лучше / Он опустил взгляд и встретился глазами с омегой. Сначала с сомнением. Потом с долей вопроса. Нил сидел неподвижно, словно его держали на мушке. Щёки омеги вспыхнули лёгким румянцем. Вопросов стало ещё больше. Эндрю убрал руку. Отметил: температуру всё же стоит проверить по-настоящему. Протянул Нилу градусник. — Я кусал её, — произнёс он ровно, — чтобы наполнить две ампулы за три дня. Рыжий словно оттолкнулся от его фразы, отвернулся к стене и заговорил быстро, сбивчиво — но слишком намеренно, чтобы это выглядело искренне. — Очень изобретательно, — пробормотал Нил, тараторя так, будто его подгоняли. — Наверное, жутко больно. Элисон с Сетом, наверняка, тебе очень благодарны. Наконец-то ты заведёшь здесь друзей. Во всем этом потоке он зацепился за ключевое. — Кто ещё знает? Информация за которую Сет готов глотки рвать. Знает ли он, что знает Нил? А если не знает, то что сделает? Вопрос риторический и ответ Эндрю не нравится. Нил моргнул, а потом, будто сбросил груз, выдохнул с облегчением. Он явно радовался самому факту, что Эндрю включился в разговор, а не оставил его висеть в воздухе. — Только те, кто знал малышку Лис ещё задолго до этой дыры. То бишь, только я, — ответил он и чуть заметно усмехнулся. — Ладно, не стоит так смотреть, расскажу. На самом деле, я видел её пару раз до этого, слышал о ней. У неё были гиперопекающие предки, всё было замечательно: жених, огромное наследство и ещё парочка привилегий. Но по итогу она просто выбрала себе не тех врагов. Слова повисли, и Эндрю, нахмурившись, уточнил: — Кого? Просто потому, что если она оказалось здесь, значит и Нил мог оказаться по их прихоти. Сомнительная догадка, но она имеет место быть. — Своих родителей, — отозвался омега так, будто это само собой разумеется. — Точно не помню всех деталей, но вроде после выпуска она решила чётко обозначить границы. Видел её метку? Ей её поставили в четырнадцать. Я бы тоже взбунтовался. Она говорила, что и жених ей не тот, и вообще не такой жизни она хотела. Думаю, Сет уже тогда был замешан, — Он говорил быстро, не давая перебить. — А потом — бах. Понимающие родители на пару с альфой, который её пометил, кидают её сюда. Как собачку, которая отказывается выполнять трюки. Через три месяца сюда же пришёл Сет. Как он её нашёл — секрет не раскрывает. Но, зная его, он землю носом рыл, буквально. Грубый тип, но… я думаю, он ради неё на куски бы разорвал всё, что мешает. А сейчас? Имеет возможность быть рядом, но не имеет возможности вытащить. Вот такие тут у нас местные Ромео и Джульетта. Эндрю сидел, чувствуя, как усталость растекается по мышцам вязкой смолой. Удерживать глаза открытыми становилось невозможно. Веки опускались, словно бетонные плиты. Он думал, что просто прикроет глаза на пару секунд. Пересчёт пульса, вдох-выдох — и снова будет в строю. Но ритм дыхания омеги и тепло комнаты стянули его в тьму быстрее, чем он успел опомниться. Во сне металл во рту был слишком реален — чересчур острый, как отгрызенная кромка железного лезвия. Он чувствовал на зубах привкус монет, кто-то заставлял пережёвывать деньги: при сильном нажиме они гнулись, скрипя по эмали, а из углов рта стекали тёмные струйки, похожие на медленно тающий воск. Боль не приходила — вместо неё оставался только этот густой, тяжёлый вкус: то ли сама медь, то ли его собственная кровь, растворённая во рту и подарившая языку странное тепло. Затем что-то коснулось его ноги — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Рефлекс сработал сам по себе: тело ответило быстрее сознания. Рука взмыла в грудь, оттолкнув; колено вдавилось в подушку и прижало к койке, пальцы захватили запястья и сдавили до твердой боли. И только когда взгляд прозрел, реальность резко вошла в фокус: перед ним был Нил. Выглядел он не напуганным, а удивлённым. Омега опустил голову к плечу, будто прислоняясь, и сказал спокойно, почти мягко: — Подготовка у тебя подстать этому месту. Я подумал, что на кровати будет удобнее, но если тебе и так норм, то окей. Эндрю развёл руки. Физическое действие сопровождалось внутренним щелчком: сжатие отпустило, и он сел обратно на стул, падая в него, как камень. Тело всё ещё дрожало от остаточной агрессии, кровь гудела в ушах. Нил же сел на кровать и, выдержав короткую паузу, заговорил так, будто делал ход в игре: — Последний обмен. Ты рассказываешь, кто это был помимо Дрейка, а я рассказываю всё. Фраза лежала точно и просто. Эндрю поднял глаза, и в голове началась работа — та самая, от которой он давно не мог отключиться: взвешивать, прикидывать, искать выгоды и риски. Он смотрел на Нила и думал: серьёзно? после всех насмешек, после всех язвительных уклонов омега предлагает правду на подносе? Но внутри, где холодный расчёт пересекался с наглым прагматизмом, вклинилась простая мысль: если Нил отдаст правду — это орудие. Информация, которая может спасти ему жизнь. Знал ли он цену такого обмена для себя? Наверное. Было ли это равносильно? Определённо нет. Но видимо омега считал иначе. Эндрю выдохнул и сказал: — Восемь человек. Голубые глаза расширяются, медленно, как лунка, заполняющаяся дождём. Это было то самое удивление, которое выдаёт правду — она падает в чужие ладони не сразу. — Опекуны? — уточнил Нил, в голосе смешение вопроса и неверия. Альфа кивнул, не торопясь. В тот же миг мелькнула мысль: Нил лазил в его папке в кабинете Рико. Когда? Почему? Из любопытства? Или по своим мотивам? Разговор свёлся к сути: факт есть факт — Нил знает, через сколько семей прошёл Эндрю. — А остальные? — Тоже гандоны, но другой направленности. Прошлое было как старый шрам: видно, но трогать бессмысленно. В паузе Эндрю прожил несколько сценариев реакции Нила — от насмешки до жалости. Если насмешка ещё взялась с образом рыжего, то жалость это скорее про кого-то другого. Но вдруг? Любого на слезу может пробить такая история. Оба из вариантов были отвратительны по своему, но с первым альфе работать было бы легче. Да, неприятно, но терпимо. Второй вариант вывел бы его за секунду и надо было свалить быстрее, чем до этого дойдёт — Уроды, — выплюнул омега, неожиданно резко, и в этом одном слове — была вся накопленная ненависть. Эндрю почувствовал, как что-то внутри него вздрогнуло и развернулось. Он не смирился с прошлым — этот факт оставался неизменным: он не собирался плакать над тем, что было. Слёзы — это слабость, инструмент для других. Но реакция Нила задевала иначе: не жалость, не сострадание. Чистая, хлёсткая злость, обращённая к тем, кто это сделал. Ёмкое, зверское «уроды» растянулось в груди, как солёный звук, и Эндрю осознал, что внутри всё выворачивается наизнанку. Он молча смотрел на Нила: глаза злые, но внимательные. Прошлое — эти семьи, метки, предатели — для альфы были только информацией, десятками фамилий в чёрной тетради судьбы. Для Нила то, что он готов был разделить. Ужасный вариант. Нужно быстрее сворачивать с этого курса. — Твоя очередь. Эндрю заметил, как у омеги на лице пробежала тень сомнения, как мышцы под глазами чуть дёрнулись, а пальцы на секунду замкнулись в кулак. Будто он был против продолжать так быстро. Но потом омега выдохнул, и аккуратно подогнул колени, забросив ноги на кровать. Шорты предательски задрались выше, открывая больше, чем следовало, и взгляд Эндрю невольно зацепился за полосы старых рубцов, тянущихся по коже. Не потому что хотел — скорее потому что глаз не имел права пройти мимо. Эндрю поймал себя на том, что завис снова на этом слишком долго, и с раздражением вернул внимание на лицо омеги. Нил усмехнулся, даже не заметив, глубоко вдохнул, задержал дыхание, как будто собирался нырнуть в воду, и только потом заговорил: — Это будет длинная история.