Часть 13

Натаниэль | Нил

0 Натаниэль смотрел, как отец, стоя на расстоянии доброй сотни метров, запускает топор. Воздух разрезало короткое, резкое свистящее движение, и лезвие вонзилось в центр мишени с таким звуком, будто дерево застонало. Экран сбоку мигнул: попадание в яблочко. В очередной раз. В сотый. Он моргнул медленно, так, словно глаза протестовали против этой картины. Каждые выходные одно и то же. Старик тащит в этот «Лес рубак» — дурацкое заведение с фанерными щитами, железными дисками-мишенями. Каждый раз после Натана им приходится закупать новые топоры и новые мишени. Потому что у отца всё летит в щепки. У самого Натаниэля — только терпение. И оно трещит сильнее, чем доски под ударами. Сидел на тумбочке, свесив ногу, и зевнул так глубоко, что чуть не сломал себе челюсть. Весь этот цирк был для него наказанием. Он бы сейчас с куда большим удовольствием сидел где-нибудь в баре: дешёвый алкоголь, громкая музыка, гулкая темнота. Выпить до белых вспышек перед глазами, упасть лицом в стол, а потом проснуться на другом конце города с разбитой головой и с пустотой в памяти. Вот это хоть событие. А тут? Запах смолы и звон металла. — Такое бывает, — продолжал врач рядом с ним, словно заведённая кукла, — сущность может пробудиться и позже семнадцати. Нет смысла волноваться до совершеннолетия. Голос мягкий, вроде успокаивающий. Но Натаниэль чувствовал, как каждая буква впивается в виски тупой иглой. Отец отреагировал по-своему. С глухим ударом вонзил топор в колонну рядом. Врач вздрогнул, как будто это лезвие вошло в его грудь. — У меня такого не было. Когда же я уже смогу свалить из этой семейной секты? — Возможно, — замямлил врач, старательно делая вид, что не замечает топора в колонне. — Замедление пробуждения может быть связано с особенностями гормональной регуляции. Нейроэндокринные связи формируются по-разному, иногда требуется дополнительный стрессовый фактор или катализатор среды. — Теперь на человеческом, — оборвал отец, выдёргивая топор. Дерево затрещало. Врач дёрнулся. — Натаниэль может оказаться доминантным, — выдавил он. — Более сложное проявление сущности провоцирует замедление формирования. Отец снова замахнулся топором, и доктор судорожно зажмурился. Но Натан резко развернулся и метнул оружие в мишень. Лезвие вошло так громко, что кто-то сбоку выронил бутылку воды. Врач едва не рухнул на колени, ноги у него заметно дрожали. Любимое развлечение старика — пугать людей. А у него, у Натаниэля, уже началось другое кино в голове. Он живо представил, как отец сейчас разворачивается и вместо мишени метает топор в этого дохлого врача. Крик, хруст костей, алое пятно на полу. Потом — полдня они собирают куски, полдня ищут, куда их спрятать. У Натана это, конечно, будет отрепетировано, безупречно чисто, как в учебнике. А Натаниэль сидел бы рядом и думал о том, что всё равно лучше было бы нажраться и разбить голову о барную стойку. — Доминант, — произнёс Натан, выпрямляясь, уперев руки в бока. — Звучит неплохо. Натаниэль слушал, как этот дохляк-врач лепечет про «доминантность», и чуть не зевнул ему в лицо. Доминант, херминант — да хоть король сраного бала. Какая разница? У него и без всяких там титулов всё идёт как по маслу. Поручения он выполняет вовремя, уважение держится на месте, и каждая шавка в округе знает: лестница у него не вниз, не вбок, а строго вверх. Хочешь сказать, что это важно? Пф, да пошёл ты. Он и без бумажки — начальник. Эта дерьмовая иерархия напоминает школьную сценку, где все делят роли: ты будешь деревом, а ты — облаком. А он? Он и без роли выходит на сцену и крадёт шоу. Всё. Он скользнул взглядом на отца, который всё ещё метал топорами, будто это олимпийская дисциплина. Старик реально кайфовал от того, что металл втыкается в дерево, как нож в тухлое яблоко. Ну пусть. День обещал быть долгим. 0 Лео, здоровяк под два метра, только что растворился в дверном проёме, и Натаниэль едва удержался, чтобы не расхохотаться. Вот эти вот шкафы, что могут переломить человеку спину одним движением, рядом с ним превращаются в комнатных собачек. Стоят, хвостами не машут, но глаза те же — преданные и тупые. — Здравствуй, Лео, — сказал он слишком радостно, как будто встретил старого друга, а не охранника с мозгами из опилок. И специально добавил тише, с паузой, чтобы тот уловил — Пропустишь? А то я спешу. Спешил он никуда. Просто нравилось смотреть, как этот шкаф мгновенно побледнел. Отошёл от двери и всё. Собака уступила дорогу. — Спасибо, — легко бросил Натаниэль, будто речь шла о мелочи, вроде поданной зажигалки. Кабинет Рико встретил сперва тишиной, а потом — хрустом пружин в кресле. Рико поднял голову от бумаг, и вот в этот миг Натаниэль поймал самое сладкое: его и без того узкие глаза стали круглыми. Как будто мышь увидела кошку, и мозг ещё не успел решить — бежать или притвориться дохлой. Улыбка сама полезла на лицо. Не от радости, а от этой искренности страха, который ещё не оформили слова. Натаниэль разлёгся на диване, как на троне: одну ногу подогнул под себя, вторую вытянул, руки разкинул на спинку. — Натаниэль. Рико специально протянул его имя, будто боялся, что от неправильного ударения получит пулю в лоб. — Рико, — так же напевно ответил Нат. — Догадываешься, зачем я здесь? Внутри он уже хохотал. Потому что видел, как альфа изо всех сил старается держать лицо. Но держать не получается. В уголках глаз дрожит страх, в сжатой челюсти — злость. Смешно и мерзко одновременно, будто смотришь, как таракан пытается спастись из банки с кипятком. У двери маячил ещё один амбал. Высокий, здоровый, но Натаниэль даже не удостоил его взглядом. Пусть стоит. Рико всегда был ссыклом, а теперь и вовсе довёл себя до состояния, когда охрану держит у ног. — Всё уже решено, — сказал он, словно пытался поставить точку. Натаниэль демонстративно оглядел его взглядом. Медленно, снизу вверх, как будто приценивался к товару на рынке. И ухмыльнулся шире, чем надо. — А я так не думаю. Рико реально начал сворачиваться прямо на глазах. Чем дольше его взгляд упирался в ядерную зиму голубых глаз, тем сильнее белели костяшки на пальцах. Руки сжимались так, будто он готовился свернуть горло воздуху. А Нат откинулся на диване и ловил кайф. Вот оно: крыса в углу, хвост уже придавили дверью. В голове вспыхнула картинка: змейка возвращается домой, ползёт на пузе к своим мишеням, где на каждом листе висит фотография Натаниэля. И вот он, жалкий, крошечный, выпускает дротики, метит, метит, попадает в бумагу, представляя, что вот сейчас — победа. Ага. Только вся победа заканчивается там же — в его собственной дырявой комнате, где от злости можно только дротики втыкать. — Почему ты?! Какого хера Веснински лезут в наши дела?! — взорвался Рико, и это стало просто вишенкой на торте, — Ты даже ещё не альфа! Даже не альфа. Как будто это сейчас важно. Как будто не голова Рико лежит на отсечении. Главное, чтобы Ичиро окончательно не разочаровался в нём, когда пробудится Натаниэль. Когда Ната отправили в Гнездо прессовать Рико, он ещё тогда внутри визжал от восторга. Сам брат Рико берёт и высылает левого пацана, чтобы прижать к стенке собственного родственника за тупость. Это даже не ирония, это чёртов фарс на крови. Настоящая комедия, в которой ты знаешь, что будет мордобой, но смеёшься ещё до удара. Он сделал паузу. Притворно задумчиво опёр локоть на колено, подбородок — на кисть, будто размышлял о смысле жизни, а не о том, как красиво ткнуть Рико словами в печень. — Есть предположения, но они тебе не понравятся, — начал он лениво. — Интересный факт: в японской культуре родство ценится выше любых других связей. Но ты, Рико, видимо, настолько настоебал Ичиро, что теперь своим братом он считает меня. — Он нарочно улыбнулся шире, — Тяжело, наверное, вечно сидеть на задних рядах. Ничего не видно, ничего не слышно. А где-то там, впереди, люди реально играют в большую игру. Играют так, что кровь по колено. А тебя даже на поле не позвали. Ну что, поделишься впечатлениями? Рико не ответил. Он сжимался в злости так, что казался карикатурным. Лицо перекосило, жилы на шее вздулись, зубы скрипнули. Он походил на разъярённого чихуахуа: пискливое бешенство, много шума, много трясущихся лап, а толку ноль. Вроде вот-вот вцепится в горло, а по факту — зубы уткнутся в воздух. И чем сильнее Рико раздувало от злости, тем смешнее становилось Натаниэлю. Сидел и чувствовал себя человеком, который случайно дёрнул за верёвочку, а маленькая декоративная собачка теперь прыгает, брызжет слюной и думает, что она волк. И тут — сухой, почти звонкий щелчок. Натаниэль даже не дёрнулся. Звук был до боли знакомый: «Грайбер-17», немецкий пистолет с усиленной пружиной затвора и коротким ходом спуска. Маленькая, тяжёлая игрушка, которую любят тупые качки — надёжная, но настолько предсказуемая, что по одному звуку снятия с предохранителя можно было узнать. Весит килограмм с хвостиком, калибр 9×21, магазин на пятнадцать. Пуля пробивает череп как тёплое масло — вот только из рук дебила этот кусок железа превращается в погремушку. — Если не хочешь отскабливать свои мозги от пола — извиняйся, — пробасил шкаф у двери. Нат медленно повернул голову. Увидел направленный на него ствол, и показательно, театрально обвёл глазами комнату. Потом ткнул пальцем себе в грудь. — Ты мне? — Видишь здесь ещё одного рыжего клоуна? — ухмыльнулся альфа, не опуская оружие. Ууу, а ты знатно попал. Внутри что-то медленно тянулось вверх, как болотный газ. Негромкое, вязкое раздражение, от которого уголки губ всё ещё держали ухмылку, но глаза постепенно темнели. Натаниэль обернулся к Рико, вытянул улыбку до неприличного и лениво процедил: — Рико, а ты умеешь удивлять. Это ж надо воспитать настолько безмозглых шавок. — Ты кого шав… — начал качок, но его голос утонул. Рико впился глазами в медленно гаснущую ухмылку Ната, резко дёрнул шеей и процедил: — Исчезни. — Но… — Съебался, Дрейк! — сорвался на крик Рико. Дрейк, ещё секунду помедлив, вышел, оставив за собой запах дешёвого одеколона и едкий шлейф позора. А Натаниэль запомнил главное. Имя. Дрейк. Такое не прощают. За такое платят. И платят всегда кровью. Натаниэль прогнал его через зубы беззвучно, смакуя каждую букву, как будто жуёт кость и слушает, как она трескается. Внутри медленно сворачивалась змейка раздражения, но не к Рико — он уже был трупом, только дата смерти пока не проставлена. Нет, этот уёбок у двери заслужил отдельное шоу. Натаниэль видел его лицо перед глазами так ясно, будто тот всё ещё стоял с пистолетом. Видел, как дрожит вена на шее, как губы дернулись, когда Рико прикрикнул. Жалкая шавка, но зубы у шавки острые, а значит, ломать её нужно тщательно, чтобы даже тень не осталась. Он почти усмехнулся, представляя, как это будет. Сначала — медленно. Переломать пальцы один за другим, вытягивая их, как спички, пока суставы не хрустнут. Каждый сломанный палец можно будет зафиксировать в обратную сторону бинтом или проволокой. Пусть посмотрит, как его собственные руки превращаются в корявые сучки. А потом — зубы. Вырвать не все, нет. Половину. Чтобы он привык к дыркам, чтобы язык постоянно резался о рваные края дёсен, чтобы каждый кусок хлеба был мукой. Можно будет ещё… да, пустить кровь через колено. Разрезать аккуратно, глубоко, и смотреть, как бедный Дрейк пытается ходить, как псина с перебитыми лапами, оставляя за собой мокрые следы. Натаниэль почти почувствовал запах — металлический, густой, как ржавчина в старых подвалах. Смешанный с потом, с испуганным дыханием. И вот когда у Дрейка отнимут руки, зубы, ноги — тогда можно будет дать ему шанс. Пистолет в зубы. Один патрон. Пусть попробует. Вот и весь спектакль. Нат откинулся назад на диван, подхватив спинку пальцами и постукивая ими в ровный, раздражающий такт. Дверь с щелчком закрылась. Он смотрел на неё, как хищник смотрит на щель в заборе, через которую может просочиться добыча. — Думаю, он скоро умрёт, — протянул Нат ровно и перевёл взгляд на часы. — Часов через пять. Может позже. Погода сегодня не очень. — Не лезь в мои дела! — Не лезть? — переспросил он, и в голосе скользнула насмешка. — Умеешь же ты упрощать. Меня бы здесь не было, если бы кто-то умел делать то, что ему поручено. Так что случилось? Хочу услышать твою версию. Рико ответил коротко, плоско, с нарочитой бравадой: — Никто ничего не видел. И никто ничего не знает. Фраза была как щит — тонкая, но с вкраплениями ржавчины. Натаниэль услышал не слова, а пустоту за ними: попытку спрятать, замаскировать. Это раздражало ещё сильнее. Он ощущал, как внутри медленно поднимается что-то тёмное и сосредоточенное — не горячее пламя, а холодный катализатор, который превращает раздражение в план. Нат наклонился вперёд, спина сомкнулась как тугая струна, и улыбка сползла с лица — осталась только холодная кромка голоса. — Рико, не беси меня. Давай без сказок. Несколько секунд тянулись мокрой пленкой. Рико молчал, потом выдохнул, будто роняя на пол камень: — Кевин… — Кевин? Кевин! Мне кажется, он нас не слышит. Наверно, блядь, потому что его тут нет и не с ним я сейчас говорю. Рико, теперь каждое сказанное предложение будет начинаться с «Рико». Так что сделал Рико? Рико мнётся, челюсть смыкается, глаза щурятся — видно, как внутри он переваривает слова. — Рико не выполнил план, — шипит через зубы. — Продолжай. — Рико допустил утечку. — Иии… — Натаниэль машинально повернулся к двери, глаза уже намекали. — Я тебя ненавижу. — Давай без романтики, — отмахнулся Нат, как от плевка. — Рико плохо подготовил людей. На этих словах Натаниэль вскинулся с дивана, будто тот его обжёг. — Пойдёт. — он указал пальцем на дверь. — Этого — на перевоспитание. А Рико сдохнет в ближайшую неделю в канаве, если не решит всё. Казалось, что ещё секунда — и Рико дотянется до пистолета. Натаниэль чувствовал это телом: лёгкое движение плеча, напряжение мышц, он чувствовал вкус возможного выстрела на языке. Но знал — Рико ссыкло. Это было видно в каждом его жесте: пальцы дрожат, дыхание прерывисто, взгляд скачет. Выстрелить — страшно. Он скорее будет махать железом, чем натягивать курок. Как этот недостойный кандидат вообще оказался на посту начальника. Были ли все остальные тупо заняты, или просто никого толкового рядом не нашлось? Может, Ичиро раздаёт галочки наобум — щёлк, и вакансия заполнена. Но он видел Ичиро иначе. Он видел, как тот двигается по шахматной доске, без шума, с редкими словами, которые значили больше, чем весь рык Рико. Они иногда говорили — не дружили, не обменивались сопливыми приветствиями, но говорили. И в этих разговорах Натаниэль чувствовал масштаб. А здесь лишь плоскость. Как они вообще могли быть родственниками? 0 Подвал встретил тухлой сыростью, от которой першило в горле. Там же, на полу, валялся Дрейк, связанный, уже не такой дерзкий, как в кабинете. Натаниэль сперва наслаждался привычной рутиной — учить щенка хорошим манерам, ставить на место зубами и кулаками. Но удовольствие быстро потускнело: глаза начали мутнеть, зрачки дрожали, словно под ними бежала вода. В груди нарастало тяжёлое, липкое тепло, будто туда залез кто-то с железными когтями и принялся царапать изнутри. В теле появилась вязкость, движения стали какими-то ватными, а голова — раскалённой печкой. И именно это спасло Дрейка. Нат сломал ему шесть пальцев и оставил лицо похожим на плохо вымешанное тесто, но дальше пошло не так. Он чувствовал, что силы уходят, будто вены кто-то открыл и сливает их медленно, капля за каплей. Пришлось прекратить. Пусть этот кусок дерьма считает это предупреждением. Дома легче не стало. Напротив — хуже. Иногда он даже царапал руки до крови, чтобы отвлечься от ощущения, будто пламя выжигало изнутри. Грудь сдавливали клешнями, воздух проходил тяжело, а в голове было пусто и слишком шумно одновременно. Врач пришёл, посмотрел, и сказал то, что Натаниэль едва переварил: наконец-то у него начался гон. Врач был доволен — почти счастлив, будто это великое событие. Для Натаниэля же это было издевательством. Четыре дня тянулись как вязкий кошмар: жар, дрожь, пот, бессонница. Всё, что раньше было под его контролем, теперь сводилось к животной ломке. Но ад был впереди. Один-единственный день тишины, и он даже почти поверил, что буря прошла. Но тело оказалось хитрее. Уже на следующий день снова пришёл жар, снова муть в глазах, язык стал сухим, но слюна текла бесконтрольно, словно организм сам не понимал, чего от него требует. И теперь зудело не в груди — а там, где вообще не должно. Сначала лёгкое покалывание, потом жгучее, тянущее чувство, от которого хотелось сдирать кожу. Три дня прошли как три акта пытки. С каждой ночью становилось хуже: тело вырывало контроль, превращало мысли в пыль. Слюна капала с зубов, дыхание сбивалось, сердце било так, будто в груди пытался вырваться зверь. Врач промямлил, что у Натаниэля течка. Продолжил что-то о тестах, о анализах, о том, что ему надо взять кровь и пересчитать гормоны — слова лезли комом. Он пытался объяснить, что не укладывается в голове, что статистика шевелится в сторону невозможного. Звук дробящихся костей. Он пронзил комнату и обрезал любую попытку рациональности. Натаниэль услышал это и воображением тут же дорисовал картину: отец, сжатый до безумия, решает выплеснуть внезапную бурю на ближайшем живом — и ломает. Дело плохо. Хуже — некуда. С кем ещё такое могло произойти? У кого — кроме него — вообще есть шанс подвергнуться чему-то такому? Он с детства был альфой в анкетах и в глазах людей: фамилия, походка, манера смотреть — всё это выстроило вокруг корону, которую он сам научился подпиливать зубами и руками. Ему говорили: «Альфа». Ему даже сулили «доминанта». Омега? Да вы что. Это было как предложить тигру стать вегетарианцем. Он пытался найти лазейки. В голове копались оправдания, как в старом шкафу в поисках спрятанных ключей. Может, тесты ошибаются. Может, проба была взята неправильно. Может, кто-то подменил маркировку. Любая мелкая несостыковка — бумажная нитка, за которую можно ухватиться и выволочь эту идею наружу. Но факты — как забор из штырей: сколько ни дергайся, острых концов не превратишь в плюшевые игрушки. Мысль о том, что он — омега, всплыла и вонзилась в мозг как выстрел. Быстро. Бесповоротно. Нет замедления, нет возможности нажать паузу. Как будто кто-то нажал на курок и отдача полностью прошила всю прежнюю систему координат. Всё, что он считал стержнем — статус, страхи других, его собственный скальп авторитета — осталось снаружи, как шкура, которую сняли и бросили на землю. Внутри всё перевернулось и одновременно затвердело: ненависть к собственной телесности, непонимание, и какая-то тупая, животная ярость от того, что на него, единолично воспитавший себя как хищника, вдруг навешивают ярлык жертвы. Это было не просто «неправильно» — это была метка в сердце, которая жгла и обесценила все прежние победы. Нат вспомнил глаза Ичиро — холодные, ровные, те, что умеют видеть картину в целом. Если Рико — случайность, то Ичиро — система. А Натаниэль должен был стать тем, кто исправит недочёты, а не тем, кого исправляют. Но всё решилось быстрее, чем Натаниэль успел опомниться. Через несколько секунд дверь распахнулась, и отец ворвался в комнату. Сразу было ясно: он пришёл не для планов и стратегий, а чтобы снова выплеснуть свою бурю на живое существо. Нат помнил удары — один за другим, как рельсы, что бьют по спине, прокатываясь вдоль позвоночника и умножая боль в сотню приёмов. Помнит, как каждая ладонь падала с тяжестью, будто в ней был молот. Как удары несли не только силу, но и ту самую ярость с примесью рвотной брезгливости в глазах отца, которая, казалось, была адресована именно ему и в то же время — не заслужена им ни на миллиметр. Помнит слова, вылетающие между ударами: «Даже так ты принесёшь пользу». И это было странно: именно этого от него как будто и требовали. Если нужно — пусть бьют, только дайте сказать. Страха не было. Было мёртвое, отчётливое понимание: рука отца пиздец какая тяжелая. И тогда, впервые, Натаниэль ощутил запах. Не просто запах — это было острое, едкое присутствие, словно внутрь носоглотки влили кислоту: оно жгло, щипало, вгрызалось в слизистую и начинало делать своё дело. Этот запах сел глубоко, как клещ, и оставил за собой вопрос, который врезался в голову страшным шепотом: и теперь так будет всегда? Пиздец отстой. Отец вдруг замедлил движение, как машина, которой неожиданно перекрыли энергию. Ударов стало меньше, и в эту паузу Нат почувствовал на коже тёплую каплю, которая покатила по спине, холодно задев нервные окончания. Он обернулся и увидел: у отца из носа пошла кровь. 1 Нат обернулся и увидел Дрейка у той же двери, где стоял прежде: пальцы перемотаны, лицо до сих пор месиво. Натаниэль ухмыльнулся и подмигнул. Рико стоял в углу и буквально светился от хищной удовлетворённости. Его поза говорила больше любых слов: грудь выпячена, подбородок приподнят, глаза блестят так, будто внутри него варят сахар и он уже с нетерпением ждёт, когда можно будет облизать ложку. — Интересный поворот, — протянул Рико в то время, как Натаниэль уже направлялся к дивану, который так и манил своей потёртой кожей. Но в этот момент альфа, который привёл его сюда, дернул за руку — резкий, методичный жест: не тронь, не садись, стой как предназначено. Нат повернул голову, обогащая взглядом Рико. — Я сяду? — Нет. Натаниэль притворно выдохнул и скривился так, будто ему только что запретили десерт. Эта мизерная инфантильность, будто плевок в лицо, начинала действовать на Рико как шип. Тот сжимал челюсти, пытался сохранить лицо, но оно трещало под напором эмоций. — Натаниэль, как тебе новая роль? Устраивают условия? — проговорил он, и в этот момент альфа, стоявший рядом, влепил Нату по колену. Удар был не жестоким — скорее предупреждающим и показательным: «добро пожаловать, ублюдок». Натаниэль стиснул зубы, но ухмыльнулся. Крысы дорвались до власти и радуются. Мелкие, гладкие головы поднялись вверх и теперь кичатся, будто им выдали короны из фольги. — Да ничего не изменилось, — лениво произнёс он, — Ты всё такое же ссыкло, а я буду так же здесь всем управлять, только изнутри. Даже удобнее. Спрос в любом случае с тебя будет, а косячить ты не разучился. Рико сначала молчал, будто собирал слова в узел, а потом его прорвало смехом — мерзким, хриплым, как кошачий скрежет. Натаниэль поморщился от этого звука. — Так тебе легче думать? — захохотал Рико, и с каждой фразой его голос становился всё бешенее. — Да тебе ж пизда здесь! Ты правда не понимаешь? Я лично превращу твою жалкую жизнь в ад, Натаниэль! Тебя будут драть по кругу, пока на куски не разорвут! Не осознал ещё?! — Боюсь, что после такого тебя пустят по кругу, — скромно ухмыльнулся Нат. — С чего бы? — надменно хмыкнул Рико, презрение капало с его слов, как жир. — А тебе не сказали? — он сделал шаг назад, картинно удаляясь. — А точно. Забыл, что тебе редко что-то сообщают. Тогда услышишь от меня. Меня хоть и немного понизили, но своей ценности я не утратил. Ценность — это когда человек полезен и не допускает ошибок. — Натаниэль говорил медленно, как учитель, который объясняет первокласснику азы арифметики. — Соответственно, убивать меня запрещено, а уж тем более обесчестить. Как я замуж потом выйду, м? — Отсюда ты выйдешь только в могилу, — бросил Рико сквозь зубы, и его голос больше не звучал так самодовольно. — Только с тобой, сладкий. Рико лопнул: взгляд потемнел, губы скривились, и он сорвался к альфе: — Нахуй его отсюда! Запри в нулевой! — Но в нулевой диспансер. — Да плевать мне! Будут подыхать в собственных камерах. Передай всем, что входить в нулевую запрещено, — он перевёл взгляд на Натаниэля, — А ты пожалеешь о том, что не сдох в первый день. 1 Стул пыток был холоден. Металл впивался в бёдра, ремни отдавливали кожу — и всё это помогало, потому что в комнате контроль над телом казался последним, что можно удержать. Натаниэль пристёгивал себя сам — не потому что не доверял другим, а потому что хотел почувствовать, что даже в положении, которое ему навязали, он остаётся автором действия. В воздухе густо висел запах кожи и пота — смесь, которая режет нервные окончания и делает мир тусклее. Ремни туже затянулись у запястий, ладони чуть онемели, и в этой тишине имя звучало громче, чем шаги у дверей. Натаниэль. Как колокол, отбивающий часы жизни. Оно раздавалось в груди своей абсолютностью, над всеми остальными словами, над обещаниями и смехом. Это имя ему дали, он надел его, как доспехи. Оно было не просто набором звуков — оно было шаблоном, который должен был вырезать судьбы. Каким он должен был стать? Альфа, правая рука Ичиро, тот, кто перевернет счётчики и задаст тон всему Гнезду. Он видел себя выше отца, выше сцены, откуда раздавались приказы. Он ковал свою репутацию зубами и оружием: ломал, принижал, выедал доверие — и гордился каждой царапиной, как трофеем. Его имя было лекалом плотно, безукоризненно вырезанное, без изъяна. И вот провал. Какая-то жалкая кучка генетического кода, чей-то невидимый администратор внутри клеток перечеркнул сценарий. Вместо ожидаемого выпуска силы его тело нащупало другую правду: то, что он должен быть омегой. Престижный ярлык, что он сам повесил себе на шею, вдруг оказался не стержнем, а горьким куском фарфора, который треснул при первом же ударе. Въебал всё. И чем громче в голове звенело «Натаниэль», тем сильнее поднималось раздражение. Особенно когда это имя разрезало воздух чужим ртом — Рико произносил его как обвинение, как позор. Каждый раз, когда Рико произносил «Натаниэль», в голове появлялась щель — и под ней холодно проступала пустота. Это стало действовать на нервы, как песчинка в зубе: мелко, но нестерпимо. «Натаниэль» — не вариант больше. Он не мог позволить, чтобы слово в чужих устах было бичом. И в этот момент решение пришло так просто, как меняют перчатку: сменить имя. Отрезать старую кожу и надеть новую. «Нил» — коротко, грубо, без напыщенности. Нил не был безупречен. Нил — подвижный, подстраиваемый, он мог вжиться в любую форму, как латунная втулка в трубе. Это было не спасение от правды о теле — это было использование новой истины. Нил не казался ошибкой — Нил был инструментом. Нил мог выжать силу из того, что система считала слабостью. Нил — это не протест, это тактика. Нил перевернёт игру: позволить им думать, что разменяли его, а самому подмигивать из тени, быть тем, кто ухватит руль, пока другие спорят о правах. Нил — подстраиваемое имя, которое можно примерить и снять, если нужно. Нил не даст себя сломать. Если Натаниэль вёл себя, как идеальная поделка, то Нил — гибкая плеть, которая выдюжит и нарастит силу на изгибе. Нил будет сильнее Натаниэля, потому что у Натаниэля не было изъянов — он был статуей, и статуя трескается от первого же удара. Нил же — податливый материал: его можно согнуть, закалить, и даже изломанная деталь может снова стать механизмом. Когда ремни окончательно вжали кожу, когда последний щелчок пружины отозвался в комнате, он почувствовал, как раздражение от собственного прежнего имени утихает, сменяясь ровным огнём решимости. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл высокий альфа. Альфа чуть приостановился, глянул на него, пристёгнутого. — Шустро, — хмыкнул он, проходя вперёд. Альфа подошёл ближе, нагнулся и проверил ремни, те самые, что Нил сам застегнул. Подёргал пряжки, покачал головой и тяжело выдохнул. — Будет больно. — Блядь, да ладно? — картинно вскинул брови Нил. — Тогда отвязывай меня скорее! — Он дёрнул ремнями, будто всерьёз хотел освободиться, но дернулся легко, почти играючи. Альфа усмехнулся — коротко, но так, что стало понятно: не идиот. — И зачем ты это сказал? Тот пожал плечами. — Может, тебя это успокоит. — Если реально хочешь меня успокоить, неси глинтвейн, пледик помягче и из музыки… — Нил сделал вид, что думает, потом выдал: — Ashen Dogs. Альфа будто вскинул уши, как собака, услышавшая знакомый свисток. — Неплохой выбор, — сказал он. — Мэтт. — Нил, — ответил тот, легко, будто всегда так назывался. — А ты видел их выступление в октябре? Перед глазами сразу встал тот вечер: сцена, зал забит под завязку, свет режет глаза, вокалист орёт так, будто его горло сделано из ржавых гвоздей. Гитара визжит, бас долбит в грудь, а толпа ревёт в ответ. Нил тогда ловил каждую секунду, будто ею можно было дышать. Словно кто-то включил внутри него прожектор, и весь этот срач мира на пару часов растворился. Мэтт чуть ухмыльнулся, натянул майку, показывая логотип на груди. — Чувак… — протянул он, и было видно, что слова тут лишние. — Мы явно подружимся. Не потому что я хочу, чтобы ты химичил для меня какую-нибудь расслабляющую хрень. Хотя и это тоже. Дыра, конечно, знатная. Нил с первой секунды чувствовал: Мэтт — не такой гандон, как все остальные. В нём не было вот этой приторной жажды унизить, раздавить ради галочки. Он говорил без яда, без дешёвой показухи. И Нил это мгновенно прочувствовал: рядом с этим альфой можно хотя бы пару секунд не держать зубы сжатыми. — Привыкнешь, — ответил Мэтт. — Привыкну, — эхом повторил Нил. 1 Курилка пахла тяжёлым и старым дымом. Нил сидел на жёсткой лавке, руки в карманах, колени сведены — поза, в которой можно выглядеть и спокойным, и опасным, в зависимости от того, кто на тебя смотрит. Мэтт ставил их сессии аккуратно: либо после отбоя, либо до подъёма. За это Нил был отдельно благодарен. Эти часы были зоной относительной невидимости. По корпусу ходить можно было только рядом с ним: на любой любопытный взгляд легко ответить: «Мэтт ведёт — на тесты/пытки/разборки, всё ок». Альфа стоял рядом, курил, и губы мелко шевелились под сигаретой, пока он прокручивал про себя весь рассказ Нила. Зачем Нил рассказал? Потому что никто внятно не объяснил, потому что самому разбираться было лениво и долго, и потому что у людей, которые знают, есть привычка класть на стол реальность в непонятных кусках. — Гамма, значит, — протянул Мэтт спустя минуту молчания. — Думал, что их не существует. — Кто, блядь? Мэтт выдохнул дым и спокойно пояснил. — Ты гамма. По генетическому коду — что-то среднее между доминантным альфой и доминантным омегой, но ни то, ни другое. Если упростить: ты взял от альф — скорость регенерации, от омег — способность влиять на альф, но у тебя это всё не в чистом виде, а в эдаком гибридном наборе. Гамма — это не диагноз, это промежуток: потенциал, который зависит от контекста, как металл, который можно пригнуть и разогнуть. Хорошо — потому что возможность, плохо — потому что неопределённость режет как бритва. — То есть, я вне системы? — выплюнул Нил с ухмылкой, которая горчила. — Звучит охуительно. На деле дерьмо. — Пока что, — подтвердил Мэтт. — Гамма остаётся вне системы до тех пор, пока не найдёт партнёра, который его «вставит». При правильном партнёре гамма станет альфой или омегой, противоположно своему партнёру. Нил испытывал одновременно и раздражение, и странное облегчение — не всё потеряно. Мысль, что он может стать альфой, вспыхнула внутри как дефибриллятор: короткое, резкое, заставляющее сердце дрожать в груди. Словосочетание «правильный партнёр» звучали в ушах как замочная скважина: есть ключ, но он не в твоих руках. — А вот без этого нельзя? Обязательно надо кого-то трахнуть, чтобы всё вернулось на круги своя? — Чувак, не «кого-то», а того, кого выберет твоя сущность. Тебе выбирать не дадут. Какое-то бешеное раздражение пробежало длинной медной полосой. — Отстой, — буркнул Нил. — А как ты тогда собираешь с меня энфир, если я «не омега»? — А это самое интересное. — Мэтт слегка покачал головой, — Сейчас ты на паузе. Нет ни течки, ни гона, но есть определённый набор гормонов, подстраиваемых под оба пола. С тебя и альфен можно собирать, только он никому не нужен. Нил ушёл в себя. Парой взаимодействий можно было бы «перевести» гамму в альфу: правильный партнёр даст нужный сдвиг — нейрохимия сделает остальное. Это звучало как насилие над судьбой, но кто сказал, что судьбу нельзя швырять на стол и перекраивать под себя? — То есть, я не омега, но я омега. Я не альфа, но я альфа, — фыркнул Нил. — Гермафродиты же существуют, — пожал плечами Мэтт. В голове нейроны зажглись сами по себе: мысль догоняла мысль, одна взрывала другую. Как будто кто-то включил мозг на ускоренную прокрутку, и теперь всё шевелилось в кадрах, слишком быстрых, чтобы их успеть осмыслить. — Я могу себя оплодотворить?! — в шоке прикрикнул Нил, будто вдруг понял, что может стать и фабрикой, и товаром одновременно. Мэтт замер, смотрел на него, как на странный эксперимент в колбе. Из сигаретного пепла на пол плавно сыпался серый дождь. Потом он расхохотался. — Нет. Не знаю. Давай проверим, — выдохнул альфа, и смех не заканчивался, но в нём уже была рабочая нотка: «а почему бы и нет?». — Иди нахуй, — в сердцах взвизгнул Нил. — А то что я ничего не боюсь. Врачи говорили, что это болезнь Урбихо как там его. Это тоже отсюда? Мэтт успокаивался медленно, темпом человека, который соображает в деталях, а не голословно. Он убрал пепельницу в сторону и начал размышлять вслух. — Возможно. Надо проверять. Из-за определённого скопления противоречивых гормонов может возникать отсутствие каких-то эмоций. Из-за этого же тебе прогнозировали альфу. У гамм чаще всего страха нет в привычном виде, потому что альфа-спектр перекрывает омега-спектр, но не разрушает его. Отсюда вывод: не «отсутствие страха», а «завышение планки». То есть твой порог тревоги поднят до того уровня, где обычные угрозы просто не срабатывают. Может быть, если ты реально поверишь, что умираешь, страх появится. Но до этого твой мозг будет работать на износ, убеждая, что всё в порядке. — Мне кости ломают, а моя сущность лежит на гамаке, попивает дайкири и срать на всё хотела. Здорово. 3 Пластиковые ножи никогда не были задуманы для реальной жизни. Нил раньше просто не понимал этого экстаза, которым многие любуются — правильно держать столовые приблуды, филигранно нарезать что-то. Сколько терпения нужно, чтобы этим что-то разрезать? Нил хватает кусок мяса рукой и откусывает его зубами, не церемонясь. — Ммм… — Отвратительно, — брюзжит Жан, зажимая нос. — Согласен. Просто ужас. Ты не будешь? Жан отодвигает свою тарелку, словно отгоняет змею. Парень этот — загадка. Нил до сих пор не совсем осознаёт, зачем влез за него перед Рико. Как будто перед глазами всплыла кривость — настолько неправильная, что её надо было немедленно исправить. Жан — интересный тип. Тощий, как выломанная кукла, черные кудри, кожа болезненно бледная, глаза — два углубления, в которых светятся мысли. В нём есть французский мат смешанный с молитвой. Он кажется сломанным, но в этой матерчатой искренности Нил видит редкость. После Мэтта тут почти никого, с кем можно было бы нормально разговаривать и любая находка сродни маленькому подарку. — Что ты сделал с Грейсоном? — выдавливает омега вдруг, тихо, но с нарастающим любопытством. — Как… Почему он тебя послушал? — С ним ничего, — отвечает Нил легко, — И послушал он не меня. — Жан смотрит этим своим непробиваемым взглядом, будто выворачивая наизнанку. Нил чувствует себя под прицелом, но улыбается в ответ: — Ой да ладно. Просто я имею некое влияние на Рико. — Кто ты? — Его любовник, — выпаливает Нил вдруг, и тут же корчит гримасу. — Фу, аж самому мерзко стало. Давай я не буду отвечать, а ты не будешь задавать такие вопросы. Жан молчит. Нил реально думает, что договорились, но в маленькой французской голове всё складывается цепочкой, и вопросы не умирают в воздухе. — Это ты устроил бунт! — восклицает он. — Давай ещё раз чуть громче, — Нил проделывает театральный жест, прочищая ухо мизинцем, намекая: «тише, не делай шоу». — Ты… ты подговорил всех, открыл двери и…! — Жан идёт по пунктам, глаза блестят как у ребёнка, который наткнулся на сундук с сокровищами. — Давай за автографом в другой раз, — отмахивается Нил, пытаясь соскочить. — Я немного занят. Но омега не поддаётся провокации и наклоняется вперёд, будто хочет докопаться до сути. — Идея же провальная. Главная дверь была заперта. Всех отловили за десять минут… — Он ловит во взгляде Нила что-то, и завершает почти шёпотом, поражённый. — Ты знал… — Может, и провальная. Может, даже не запланированная. Может, это был просто акт привлечения внимания. — Кого? — Жан спрашивает и сам же быстро отвечает, глаза загораются: — Рико. — Он делает паузу, потом шёпотом, почти расплывшись — Из-за меня ты это устроил! Сумасшедший… Почему ты ещё живой?! Нил откидывает остатки стейка обратно на пластиковую тарелку, бьёт по столу ладонью. Не дадут спокойно поесть. — Окей, — начинает он медленно, выбирая слова, — чисто гипотетически представь, что у тебя очень долго был враг, который во всём лучше тебя: умнее, хитрее, и ты уже на грани, чтобы все из-за него потерять. И тут бац! Игра перевернулась, и теперь этот враг в твоих руках. Ты не можешь его убить, нельзя, но ты можешь превратить его жизнь в ад. Только вот, враг от этого не станет тупее, и любые твои попытки уничтожить его морально превращаются в кучку разочарования. — Нил уходит в себя, взгляд ускользает в сторону, и на губах играет ухмылка — Давить силой не вариант. У тебя нет мозга для того, чтобы сделать всё без последствий. Поэтому приходится прогибаться, но уже на своём поле. — Возвращает взгляд к Жану. — А Рико и представлять не надо. Омега уходит в думы, а Нил уже тянет руку к недоеденной порции, когда картавый голос рвёт атмосферу. — И ты думаешь, что он не убьёт тебя, глупый? Если он тебя так ненавидит, то сделает это легко: несчастный случай, инфекция, что угодно. Ему поверят. Нил медленно мотает головой, лениво, как будто отмахивается от мух, и на губах играет улыбка. — Рико в жизни боится слишком многого, — говорит он ровно. — Он боится неодобрения сверху, всеобщего призрения, тараканов, но больше всего он боится смерти. Если есть хоть малейшая вероятность летального исхода, он даже не посмотрит в эту сторону. Он прижмётся к инструкции и будет выполнять. — Ты идиот, если веришь в это. 4 У Нила по подбородку стекает кровь из разбитой губы. Горький привкус железа мешался со слюной и капал на бетон, оставляя маленькие ржавые пятна. Мама всегда умела выбирать противников. Не по весовой категории, не по здравому смыслу. У неё был свой извращённый критерий. Победи животное раза в два больше себя, и ты, по её логике, сможешь победить весь мир. Нил ростом пошёл в маму — невысокий, сухой, ни грамма лишнего. Каждый второй альфа спокойно мог плевать ему на макушку. А значит: будь хитрее, будь быстрее, вертись так, чтобы у врага в глазах рябило. Будь тем, кем ты никогда не был. Любишь холодное оружие? Забудь, нахуй. Тут единственное твоё оружие — кулаки. А кулаки у тебя слабые, Нил, поэтому получай по морде стабильно каждые тридцать секунд, чтобы напоминание не выветрилось. Мэри превратила их подвал в бойцовский клуб на минималках. Знает ли об этом отец? Конечно, знает. Препятствует ли? Пока нет. Почему? Да хрен его знает. Может, правда верит, что мать вколачивает в Нила хоть какие-то навыки. А может, просто позволяет жене развлекаться, как ей угодно. Мэри ведь свято верила в свою идею: Нил должен сбежать. Сбежать и исчезнуть нахуй со всех радаров, будто его никогда и не существовало. Будто мир станет проще, если убрать его из уравнения. Нил в это не верил и бежать не собирался. Но он был слишком похож на Натана в одном — слишком любил Мэри, чтобы рушить её надежды. Хоть и понимал: это надежды на песке. Разъебать себе череп, только ради того, чтобы услышать от неё: «Ещё раз». Упасть плашмя на бетон под её сухое: «Быстрее». Легко. Без вопросов. Всё, лишь бы слышать её голос чаще. Всё, лишь бы видеть её. Глаза Нила сканировали противника. Здоровяк, под два метра ростом, широкоплечий, будто кирпичи вместо костей. Шея как у быка, руки как брёвна. На лице тупая ухмылка, в глазах пустота, как у бешеной собаки, которой сказали: «Фас». С таким Нилу делать нечего. Гиблое дело. Если в ближайшие десять минут он не отрастит ещё четыре руки и вторую челюсть, его снова завяжут в узел. Но что поделать? Ему не привыкать. Мама была непреклонна: если хочешь выбраться — надо уметь драться. Не красиво, не по правилам, а так, чтобы тебя не узнали хирурги по костям. Если феромон — это шальной козырь, то кулаки и ноги — карта выхода из ситуации, когда козырь сдохнет. «Если что-то пойдёт не так, — говорила Мэри, — ты должен уметь отбиваться». Отбиваться от десятков альф в ряд, которые знают, где ломать лучше. Ага. Записали. И всё же, было что-то странное в этих домашних визитах боли. Нил ощущал себя не вычеркнутым из семейного древа, а лишь временно прикрытым, словно кто-то накрыл его листом бумаги. Его не стерли. Его не забыли. Это было приятно. Отца видеть после их последней стычки он не хотел. Натан умел смотреть этим ледяным взглядом, в котором садистская улыбка жила отдельно, как паразит. Такой взгляд не сулил нихуя хорошего. А вот мама… Жесткая, бескомпромиссная, но её хотелось видеть. Хоть и через кровь, через крики, через собственные выбитые зубы, но видеть. Всё остальное можно пережить. 5 Ножницы в руках казались чужими, будто кто-то насильно вложил их в ладонь и заставил решать судьбы. Нил держал прядь, но рука не поднималась нажать. Он смотрел на волосы Рене и видел не только тонкие светлые нити, а тень другой сцены. Сцены, которую он ненавидел. Там сжатая до боли кисть, что вцеплялась в её волосы. Движение резкое, рвущее, вгибающее шею так, что позвоночник скрипел. Тело тогда было согнуто, беспомощно натянуто назад. Нил морщился, внутри начинал подниматься ком. Но Рене молчала. Значит и он будет молчать. Не его право лезть туда, где она поставила точку. — Я не умею. — Ничего страшного, — спокойно сказала Рене. — Получится уродливо. — Я всё равно не увижу. Слепая простота — правда, с которой не спорят. И эта правда вонзилась ему в горло словно кость. Нил стиснул зубы сильнее. Ей не было нужды наблюдать, чтобы чувствовать облегчение от обрезанного веса на затылке. — Делаем? — выдавил он. — Нил, когда ещё в тебе было столько неуверенности? — её улыбка прозвучала мягче. — Обещаю, что не расстроюсь. Он понимал её слова, но не мог проглотить тяжесть внутри. Впервые в жизни его парализовало что-то безвозвратное. Смешно: чужие волосы, даже не его. Но руки дрожали. Соберись. Резко выдохнул и нажал. Первая прядь в руке. Светлая, длинная, чуть грязная, но с отблесками цвета, который казался остатком чужих чувств. Рене подняла руку и показала «класс». Он откинул волосы, и они легли на пол, как срезанный пласт прошлого. — И всякий росток падёт, чтобы прорасти во сто крат. — Ещё одна фанатичка, — фыркнул Нил, ножницы работали уже быстрее. — Только не говори, что тебе папаша тоже в голову с детства вбивал, что все мы рабы божьи и теперь должны страдать за грехи предков. — Мои родители атеисты, — спокойно ответила Рене. — И я не верю, что мы должны страдать за чужие грехи. Я верю, что каждый может встать на истинный путь и начать заново. Нил усмехнулся. Ага, смыть реки крови за спиной, забыть фамилию, надеть белую маску и стать «нормальным». Ходить на работу, рожать детей, копить на чёртов отпуск у моря. Вот только он — не тот. Его жизнь не сотрёшь мылом. Он, чёрт его знает что, и таким и останется. Ну или пока его сущность не выберет себе хозяина. От этой мысли горечь поднялась к горлу. Лучше сдохнуть. — Ага. Выберемся отсюда, купим домики у моря. Сбежим от всей этой грязи. Какой там сейчас процент по кредиту? Она повернулась слишком медленно — он едва не задел ножницами ухо. Смотрела на него своими пустыми глазами, как будто и правда видела. Глаза, что тянули его внутрь, в самую глубину, где он не хотел быть. В груди что-то перевернулось. Это было неудобно: сердце норовило выскользнуть из корпуса, дыхание — сбиться. Он почувствовал себя нелепым, как ребёнок, пойманный на воровстве конфет. — Нил, — собственное имя ударило по сердцу и заставило слушать. — Каждый имеет право на шанс. На второй, третий, сотый. Каждый. — Её пальцы нашли его руку и легко сжали. — И ты тоже. Сначала — тонкая трещина, тихий шорох. Потом — как если бы в грудь кто-то вставил руку и стал перемещать органы по своему хотению. Сердце начало биться не ровно, а дробно. В ушах помутнело, и промелькнуло детство: Натаниэль, который понимал, что его имя значило броню. Он вспоминал, как учили быть тем, кто ломает. Вспоминал, как ставил метки на чужих костях и не замечал, как зубы рвут его собственную плоть изнутри. Неправда. Хочется кричать во всю глотку — ты не права! Ты никогда не будешь права! Ты не знаешь, о чём говоришь! Натаниэль всегда был катализатором! Натаниэлю плевать на шансы, он идёт по пути, выстроенному из крови и костей врагов. Своих или кого-то выше — не важно. Дорога эта тёмная и извилистая, но понятная. Натаниэлю не нужны сказки о светлом будущем в тишине и уюте. У Натаниэля этого будущего просто нет! А Нил молчал. Молчал и рушился внутри от одной предательской мысли. Может, она права..? 5 — Интересный новенький, — Рико сидит за столом и лениво перелистывает страницы, будто рассматривает альбом с карикатурами, а не досье на живого человека. Нилу откровенно скучно. Рико, похоже, получал какое-то личное удовольствие от того, что держал его при себе. Иллюзия контроля — сладкая штука. Будто пока Нил в зоне видимости, в блоке всё идёт по плану. А может, этот павлин просто кайфует от своей власти? Через глаза Нила — свергнутого, но не побеждённого — он любуется отражением: вот он, главный, сидит за большим столом, а тот, кто когда-то плевал на всех сверху, теперь сидит у его ног. И то, и другое подходит. Но Нилу, если честно, похуй. Здесь свежее, чем в камере, диван мягче, и хоть иногда есть движуха. После вчерашней сессии большинство ран затянулось, только бинты зудят и бесят. Мэтт умный, но криворукий, то перетягивает их так, что конечности немеют, то оставляет всё болтаться, и тогда раны превращаются в кровавое месиво. — Что интересного? — лениво спрашивает Нил. Не от любопытства. Просто от кубика пальцы уже болели, а молчание начинало звенеть в ушах. — Сирота, свободный братик Дрейка, ростом ниже тебя, но альфа, — Рико сделал паузу. Будто реально умел анализировать, хотя Нил бы поспорил. — Дрейк сказал, что он перспективный, но по бумагам обычный отброс. Сегодня альфа был разговорчивый. Интересно. Всё-таки пять лет вместе с небольшим. Может, стоило забыть старые обиды и начать заново? Поверили? Пха. Никогда. Разговорчивый Рико — это инструмент. И Нил умел пользоваться инструментами. — Дашь глянуть? — он протянул руку, давя из себя дружелюбную ухмылку, другой продолжая крутить кубик. Рико поднял взгляд на его кисть, скривил пренебрежительную рожу, за которую его хотелось впечатать в стол, и произнёс своим павлиным тоном, будто рыжий попросил милостыню: — Попытка узнать уязвимые места потенциального врага? — Обычный интерес. Альфа хмыкнул и передал папку. Бумаги оказались скучные. Рост маловат, но обсуждать это всё равно что признать очевидное. А вот запись про одиннадцать отказавшихся семей зацепила. Неудивительно, что именно Дрейк подобрал отброса последним. На самом деле Нил его уже видел. Альфа на первых порах выглядел слишком правильным, слишком чистым. Делал слишком много «хорошего», переваливал через порог допустимого. Здесь, в Гнезде, где моральные ценности дохнут первыми, такое поведение выглядело как вызов. Зачем он вообще сюда сунулся? Дрейк пропихнул? Да, похоже на карьерную лестницу в небеса. Но всё это не клеилось. Связь с Дрейком могла бы оправдать любую жестокость, любые выходки. Но не эту наивную попытку в «правильного альфу». Это было странно. Подозрительно странно. Нил чувствовал нутром — Рико что-то недоговаривает. Есть деталь, которая легко сложила бы пазл. Но для любопытных ушей эта информация останется закрытой. Ну и ладно. — Учебку закончил на отлично, — Нил хмыкнул, легко бросив фразу. — Нам как раз не хватает медика. Главное посадить мысль в голову Рико. Пусть она там бродит, как вирус, и в итоге станет его «собственной». Скажи Нил прямо: «А давай сделаем его медиком», — Рико бы отказал с ходу. А так у него есть несколько минут, чтобы мозг сам переварил идею и выдал её как «гениальную». Нил не хотел, чтобы новенький прикасался к нему, но другим иногда нужна была реальная помощь, и «медик» - это скорее необходимость для самого Гнезда, чем лично для Нила. Ему и Мэтта с кривыми руками хватало. Альфа уже раскрыл рот, собираясь что-то ответить, но шаги в коридоре разорвали паузу. Нил кинул папку обратно на стол, а Рико мгновенно пихнул её в первый ящик. Шоу начинается.