Часть 14

Нил. Это всегда был Нил. В любом помёте есть щенок, который не такой, как остальные. С виду тот же комок шерсти, с тем же писклявым визгом и короткими лапами, но всё в нём выдает отличие. Взгляд не такой. Движения чуть резче. Даже дыхание звучит не в унисон. Ты смотришь на него и понимаешь: он другой. Нил оторвался сразу. С первых секунд, когда его тащили в нулевую двое альф. Не болезнь, не поломка, а иная порода. Первый визит к Рико это только подтвердил. Нил сидел на диване, как человек, которого пригнали на казнь ради смеха, и которому плевать, что орут вокруг. Перебирал пальцами зубчатую игрушку, будто вообще не здесь, но всё внимание было на нём. Без усилий. Без желания. Просто факт. Парадоксальный раздражающий факт. Нил тянул неприятности, как мясо тянет мух. Даже если бы заткнулся и сидел тихо, ему всё равно досталось бы больше, чем другим. Потому что он не боялся их, пока остальные тонули в страхе. Разрушал систему, лишал власти. Всё, что нельзя согнуть, всегда хочется переломить. Нила хочется уничтожить каждому. И их пародия на дружбу с Жаном только добавляла абсурда. Прикипеть к кому-то настолько, чтобы превратить его в идол, а потом мечтать о мести за него — это уровень идиотизма. У Нила был шанс. Были варианты. Если его мать шесть лет твердит о побеге, значит есть план. Не лозунг, не фантазия, а продуманный маршрут. Но Нил не идёт по нему. Почему? Вначале Эндрю думал, что из-за миража. Вдруг начальство смилостивится, даст скидку за примерное поведение, и Нил снова станет тем, кем должен был быть по рождению. Но глубже, там другое. Нилу это не нужно. Его воротит. Шесть лет в роли дойной коровы стерли в нём желание жить «как раньше». Слова вслух он не сказал, но Эндрю услышал эту тошноту, спрятанную за усмешками. И единственное, что держит его здесь — Жан. Шанс вытащить француза, подарить ему нормальную жизнь, отсутствует. А вот обрекающий вариант есть. Сбежать самому и оставить его здесь, на растерзание. И тогда Рико с радостью превратит Жана в мясной мешок для кулаков. Неделя-две и от него останется только хрип. И как бы это ни бесило, как бы Эндрю ни хотелось, чтобы Нил стал холоднее, циничнее, он понимал. Понимал не их абсурдную связь, возникшую из ничего, а сам факт желания удержать кого-то рядом. Даже если это значит добровольно подставить себя под чужую ненависть. Связь. Гнилая, необоснованная. Были ли у Нила в момент знакомства с дёрганым хоть проблески мысли, что этот дрожащий омега вернёт ему статус альфы и подарит выход? И до какого момента они держались, пока окончательно не сдохли? Вопрос пустой, бесполезный. Но внутри он зудел, как осколок стекла под кожей. Эндрю знал о гаммах немного. Слишком редкое явление, чтобы тратить ресурсы на полноценные исследования. Данные скудные, разрозненные, больше догадки, чем факты. Мэтт озвучил удобную для всех сказку. Гамма — это просто комбинация клеток альфы и омеги, и если встретится партнёр, система сама определится с вторичным полом. Красивое объяснение. Легко проглотить. Но в основе пустота. Правда была другой. Гамма не трансформируется в альфу или омегу. Никогда. Их организм устроен иначе. Помимо стандартных клеток, управляющих гормональными циклами альф и омег, в гаммах присутствует третий слой — клетки гаммы. Они не конкуренты, а связующее звено. Эти клетки работают как буфер. Гасят гормональные пики, перенаправляют сигналы, создают стабильность там, где обычно царит хаос. Именно благодаря им Нил всё ещё жив, а не сломался под нагрузкой. И потому Нил навсегда останется гаммой. Это не болезнь и не переходный этап — это финальная форма. Мэтт либо не понимал этого, либо соврал специально, чтобы дать Нилу крошечный кусок надежды. Эндрю не знал, какой вариант хуже. Он понимал и другое: у Нила нет отдельной сущности. У альф и омег инстинкт часто ведёт себя как чужой голос, внутренний паразит, которого приходится приручать или сдерживать. У Нила всё иначе. Его гамма — это он сам. Симбиоз, сросшийся до неразличимости. Попробуй попросить его отделить свои желания от желаний сущности — это всё равно что заставить Лернейскую гидру объяснить, где у неё тело, а где хвост. Никакой границы нет. Именно поэтому учёные считали гамм более совершенными. Они не подчиняются слепым выбросам инстинктов. Течка или гон не ломают их так, как ломают других. Они способны управлять состояниями. Но та недавняя течка Нила тревожный знак. Эндрю рассматривал три возможные причины: хроническое истощение организма, психическое давление, доведшее систему до сбоя, или химическая реакция на подходящего партнёра. Последний вариант он сразу отбросил. Гамма — это не отдельный зверь внутри. И пока Нил управляет своей головой этот вариант отпадает. Сухая логика была очевидна: Нил не изменится. Не станет ни альфой, ни омегой. Гамма — до конца. Но кроме биологии оставалась ещё социальная составляющая. Общество всегда бьёт по меньшинству. Всё, что не вписывается в понятные схемы, надо вырезать, выжечь, уничтожить. Так и с гаммами. Они чужие для всех, никому не принадлежат, и потому всегда в изоляции. Нил застрял посередине. Не принят альфами, не принят омегами. Его существование само по себе было клеймом. Эндрю так долго гонял в голове каждое слово, что в какой-то момент сам не заметил, как провалился в сон. Проснулся он через несколько часов. Тело гудело, будто его всю ночь били резиновыми дубинками. Проклятый стул ломал кости лучше любого допроса. Он машинально выпрямился, и только тогда заметил, что на плечах лежит тонкое одеяло. Нил. В этот раз рыжий решил не будить его, а просто накрыл. Накрыл и забился в комок на кровати, превратившись в бесформенную тень, в которой едва угадывались очертания человека. Секунду он сидел неподвижно, потом сдёрнул с себя одеяло и накрыл Нила. Движение вышло механическим, без слов и без выражения лица. Мысли возвращались густыми, липкими, вязкими, но сначала нужно хотя бы раз за это время выспаться по-человечески. Утро било в виски тупым молотком. Резкая дробь кулаков по железной двери, сухой голос без права на возражение. Он даже не успел толком сообразить, куда именно и зачем. Вместо объяснений выдали приказ. Сегодня он будет исполнять роль охранника. Дрейк забрал с собой половину персонала. И оставшимся нужно было распределиться. Позже Нил пояснил. По версии Рико, омеги не кончают с собой от безысходности, оттого что их жизнь заранее превращена в мусор. Нет. Он утверждает, что причина — недостаток общения. По логике Рико, им нужно не свободу дать, не шанс на будущее, а устроить массовое чаепитие и вот тогда петли внезапно перестанут быть популярным аксессуаром. Нил в этой картине выпадал из общей схемы. Он не лез в петлю. Он двигался, перемещался по корпусам, обмениваясь обрывками разговоров. И, по мнению Рико, именно это делало его «живым примером пользы общения». Суть терапии проста: один омега умирает и это разлагает коллектив, заражает остальных мыслью, что выход есть. Массовое вымирание страшнее любого бунта. Поэтому для профилактики омег иногда сводят в группы. Пусть поделятся словами, пусть подышат рядом друг с другом. Пусть убедят себя, что они не в одиночку гниют в этих клетках. По задумке это должно укрепить дух. На деле очередной цирк, способный развалиться в любой момент. Эндрю уже видел подвох. Общение — это риск. Пока омеги сидят по отдельным клеткам и обмениваются редкими словами через решётку никакой беды нет. Но стоит им собраться вместе, заглянуть друг другу в глаза, вдохнуть чужое упрямство, услышать шёпот про свободу и уравнение начинает ломаться. Тогда рождается не просто унылый хор молчаливых рабов, а нечто намного опаснее. Рико понимал это. Потому и держал встречи маленькими, по пять человек максимум. В этом году Нил оказался в группе из трёх. Кабинет номер девятнадцать выглядел, как недоделанный склеп для живых. Ни уюта, ни смысла, только вялый налёт попытки сделать видимость. Тусклый свет цеплялся за стены, на которых даже шпаклёвка была в пятнах. Ковёр с мелким ворсом напоминал облезлую шкуру животного — жёсткий, затоптанный, с какими-то въевшимися следами, которые ни щёткой, ни химией не выведешь. В углу два кресла, потертые до мякоти, с пружинами, готовыми вырваться наружу, как ржавые кости. И посреди этого унылого мусора сидел Нил. Прямо на ковре, скрестив ноги, будто не заметил, что под ним не мягкая поверхность, а шкурка от дохлого барсука. Он что-то оживлённо рассказывал Рене, руки размахивали слишком резко, в голосе были вспышки. А омега в это время ковырялась в его волосах, словно в спутанном гнезде, где засели дохлые птицы. Рыжие пряди слиплись от крови и пота, и вся эта копна медленно превращалась в омерзительный колтун, который нельзя было даже разрезать. Она работала спокойно. Сначала прощупывала пальцами, потом дёргала и вычёсывала, а в это время гамма продолжал говорить, будто ничего не замечал. Эндрю не вмешивался. Просто облокотился на стену, чувствуя, как бетон холодит спину, и скользнул взглядом на второго альфу у противоположной стены. Тот был новым лицом. Низкий рост сразу бросался в глаза. По сравнению с остальными он выглядел как перекошенный гриб, но компенсировал это злобой во взгляде. Лицо вытянутое, скулы резкие, как у Сета. Взгляд жёсткий и жадный. Он не отрывался от узников, будто сам себе придумал задание. Всё ждал момента, когда Нил сорвётся, прыгнет, и тогда можно будет себя проявить. Дебил. Сам Нил делал вид, что никого вокруг нет. Только он и Рене. Ухмылка мелькала слишком легко, иногда превращалась в настоящую улыбку. От неё у Эндрю внутри что-то кололо мелкими иглами под кожей. Так раздражающе, что хотелось самому себе свернуть шею, лишь бы не чувствовать этого. Звуки разговоров глушила комната, оставляя только отдельные фразы. Иногда Нил резко повышал голос, в интонациях прорывалась радость или возмущение, и альфа ловил себя на странном спокойствии. Но при этом взгляд всё равно цеплялся за перекошенный гриб. Тот дёргался при каждом лишнем движении гаммы, готовый сорваться, как злая собака. От скуки Эндрю начал просчитывать траектории. Сколько секунд займёт пересечь расстояние. Как Нил бросит какую-нибудь колкость, провоцируя. Сколько шагов потребуется Эндрю, чтобы перегородить путь. Ударить в живот, скрутить руки, прижать к полу. Всё в уме складывалось в сухую формулу. Несколько секунд и всё будет решено. Мысли варились, перемешивались, как мерзкая жижа в кастрюле, пока тишину не рассёк громкий щелчок. Эндрю резко перевёл взгляд. Рене закрепила заколкой челку Нила, собрав её наверх. Тот инстинктивно потянулся руками, пытаясь на ощупь понять, что она сделала. Пальцы блуждали по голове, но Рене легонько хлопнула его по запястьям, отстранив. Нил вздохнул, опустил руки и повернулся к Эндрю, с ухмылкой на лице, спросив: — Мне идёт? Глупый вопрос. Нилу шло всё. Начиная от бесконечных шрамов на коже, колтунов в рыжих волосах, испачканной одежды и заканчивая искрящейся голубизной глаз, редкой искренней улыбкой и острым языком. Нил был совершенен в своём несовершенстве. В каждом жесте читался протест и насмешка, за которые одновременно хотелось скрутить его до боли и поцеловать до беспамятства. Длинные пальцы в засечках, одинаково уверенно перебирающие ремни для пыток и детские игрушки. Бледная кожа, под которой проступали синеватые вены. Веснушки, которых с каждой пыткой становилось всё меньше. Жилистые ноги, как у адской гончей. Маленький шрам в форме крестика на ухе. Манера сидеть так, будто ноги не должны быть приклеены к полу. Манера говорить, будто самой смерти не существует. Манера курить, чтобы весь мир ждал. Ухмылка, пропускающая через себя сотни вольт… … и нелепая розовая заколка ему тоже шла. — Да, — спокойно ответил Эндрю. Гамма на миг выглядел удивлённым. В следующую секунду собирался что-то сказать, но резко отвернулся. Ждал колкости, ехидства, привычной игры, а получил правду и не смог ответить. Настоящий провокатор, запутавшийся в собственной провокации. Эндрю перевёл взгляд на альфу, который, похоже, вообще не понял, что произошло. Он таращился с лицом тупорылой коровы, ожидая объяснений. Пошёл нахуй. Сам разбирайся. Когда объяснений не последовало, тот дёрнулся вперёд, делая шаг. Эндрю мысленно цыкнул, решив, что спокойствия ему всё равно не видать, но дверь резко распахнулась. На пороге стоял Жан. Без сопровождения, без лишних слов. Он смотрел куда угодно, только не на Нила. Тот же наоборот сверлил его взглядом, в упор, жёстко, как в открытом поединке. Что-то не поделили? Эндрю было плевать на дёрганного и его игры. За их отношениями он не следил, но, похоже, пропустил что-то важное. Омега глубоко выдохнул и зашёл, прикрыв за собой дверь. Нил в ответ ухмыльнулся, как победитель. Да что у них произошло? Жан подошёл к Нилу, почти рухнув на колени. Эндрю даже услышал, как ткань штанов заскрежетала о ковёр. Наверняка содрал кожу до крови, но тот даже не поморщился. Смешно. Альфа, который минуту назад был готов прыгнуть на омег, теперь стоял столбом, нахмурив брови и не понимая, что перед ним происходит. Дёрганный привёл с собой целую армию ради примирения, а сам этого мира не хотел. Слова срывались с губ неровно, спутанно. Каждое второе он обрывал, соскальзывая на французский, и для Эндрю они превращались в бессмысленный шум. Нил же улыбался самодовольным котом. В какой-то момент он просто протянул руки и обнял дёрганного. Омега застыл, ошарашенный, но через секунду вцепился в Нила так, будто тот был его единственным спасательным кругом. Выглядело всё, будто всё уже разрешилось, и точка была поставлена. Рене к тому времени плавно перешла от спутанных рыжих прядей к кудрям Жана. Пальцы двигались методично, ничего особенного не происходило, а дёрганный даже не заметил. Голос стал тише, спокойнее, но с каждой фразой Эндрю видел, как меняется Нил. Спокойная расслабленность медленно уходила, и на её место вставало напряжение. Внимательное и колючее, как будто он прислушивался к каждому слову слишком внимательно. Альфа у стены наконец перестал корчить из себя охотника. Сначала смялся, потом просто отзеркалил позу Эндрю. Привалился плечом к стене, сложил руки на груди. И правильно. Но стоило пройти нескольким минутам, Жан сказал что-то на французском, от чего Нил напрягся полностью. Эндрю видел это ясно: голубые глаза сузились, заострились, превращаясь в лезвия. Дёрганный, наоборот, выглядел как ребёнок, который дожидается ответа от матери. Эндрю не нужно было знать слов, чтобы догадаться: Жан что-то просил. И просил о непростом. Гамма мельком посмотрел на Эндрю. Секунда и всё. Потом опустил глаза, запустил руку в карман и почти незаметно передал ключ. Ключ. Ещё утром у Эндрю отобрали всю связку, нужную для терапии. Значит, Нил позже успел умыкнуть то, что ему могло пригодиться. Логика подсказывала: ключ от своей камеры, от камеры Жана и, возможно, от камеры Рене. Но именно сейчас, именно в этой ситуации, всё сводилось к одному варианту. Ключ от камеры Жана. Омега забрал ключ и, судя по интонации, попытался поблагодарить Нила. Если он вообще был способен на благодарность. А потом заметил, что в его волосах орудуют чужие пальцы. Среагировал мгновенно, дёрнулся, как будто ему на голову летел кирпич, и резко увернулся от рук Рене. Вскипел. Слова посыпались резкими обрывками, как стёкла под сапогом: оскорбления, ругань, едкие эпитеты, будто пытался сжечь её словом. Но девушка была каменной стеной. Ни единого ответа, ни малейшего движения навстречу его вспышке. Она просто опустила руки обратно в рыжую копну Нила. Эндрю наблюдал за всей этой суетой ещё несколько минут. Сначала пытался фиксировать детали: интонации, жестикуляцию, перемещения. Потом внимание стало рассыпаться. Монотонность движений Рене превращались в фоновую картину. Он уже начинал погружаться в медитативное оцепенение, позволял мыслям проваливаться в никуда. Но тишину разорвал шум из коридора. Звуки катились к двери, будто лавина, готовая ворваться в комнату и смести всё это зыбкое равновесие. Омеги резко повернули головы к двери почти одновременно. Движение получилось синхронным, словно их дёрнули за одну невидимую нить. Эндрю тоже насторожился и в тот же миг поймал третий быстрый взгляд Нила. Альфа у стены оттолкнулся, и они вдвоём с Эндрю одновременно направились к двери. Деревянное полотно со скрипом распахнулось, выпуская их в коридор, где шум уже перешёл в настоящий хаос. Картина оказалась кровавой и отвратительной. Грейсон навис над новеньким. Разница в размерах делала сцену ещё болезненнее — массивный, как бетонная плита, Грейсон навалился на худощавого блондина. Джереми барахтался, но тщетно. Каждое движение вязло в чужой массе. Светлые волосы уже пропитались кровью, красные пряди прилипали к лицу, стекали по щекам и шее. Грейсон бил без остановки. Кулаки обрушивались на Джереми, как кувалды. По скулам, по губам, по груди. Хруст костей смешивался с глухим стуком ударов, и коридор заполнял запах металла. Джереми пытался дышать рвано, но каждое дыхание оборачивалось хрипом и бульканьем крови. Эндрю замер, оценивая. Стоит ли вмешаться? И всё же наступил момент, когда выбора не осталось. Грейсон, рыча, вцепился зубами в стык шеи и плеча Джереми. Глаза новенького начали закатываться, тело дернулось, как от удара током. Эндрю мысленно прокрутил: у альф есть всего три вида яда. Подавляющий — самый «мягкий», его использовали для того, чтобы временно приглушить чужую силу и стабилизировать. Подчиняющий — жёсткий, лез в голову, ломал волю, заставлял покоряться. Разрушающий — самый опасный. Даже в условиях вязки его не рекомендовалось применять. Он причинял омеге сильнейшую боль, вызывал физические травмы и срывы, даже если всё шло хорошо. Если пустить такой яд в кровь другому альфе, последствия были катастрофическими: — резкая, невыносимая боль, — судороги, неконтролируемые сокращения мышц, — пена на губах, — внутренние кровотечения, — психические сбои: ярость, паника, обморок. Джереми постепенно собирал на себе все симптомы. Его тело била дрожь, мышцы сжимались в хаотичных конвульсиях, по подбородку стекала розовая пена. Двое альф подоспели и с трудом оттащили Грейсона, сами едва удерживаясь на ногах от его тяжелого феромона. Эндрю чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, дыхание стало рваным, подступала тошнота. Джереми рухнул к стене и, отползая, оставлял за собой кровавый след. Из носа текла алая струя. Он смотрел на свои трясущиеся руки с ужасом, будто они больше не принадлежали ему. Паника захлёстывала, росла с каждой секундой. Эндрю шагнул к нему, резко поднял лицо за подбородок, заставил смотреть вверх. В глазах лихорадка. Зрачки расширенные, взгляд дёргается, дыхание сбивчивое, рот пересохший. Кожа пылала, то краснела, то бледнела пятнами. Пульс бился на шее неровно, почти срываясь. — Эй, новенький, — Эндрю легко похлопал его по щеке, пытаясь вернуть внимание, но реакции не последовало. — Посмотри на меня! Резкий рывок и взгляд Джереми всё же зацепился за него. Будто только что заметил, что рядом есть кто-то живой. — Считай, — голос Эндрю прозвучал низко и чётко. — Давай. Считай предметы. Видишь? Один. Два. Три. — Он нарочно указывал пальцем на грязную лампу под потолком, на собственные ботинки, на пятно крови на полу. Привязывал его сознание к мелочам, возвращал в реальность. — Дальше. Четыре. Пять. Шесть. Каждое число вытягивало новенького из паники. Дыхание начало синхронизироваться со счётом, дрожь чуть стихла. Взгляд перестал метаться. Теперь он следил за пальцем Эндрю, цепляясь за него, как за единственную точку опоры. Хорошо, что чужой альфий яд в организме альфы не ведёт себя так же, как в организме омеги. Здесь запускался другой механизм. Кровь альфы реагировала как агрессивный растворитель: ускоряла циркуляцию, выбрасывала гормоны, которые расширяли сосуды, вынуждали сердце биться быстрее, словно перегоняя жидкость через фильтр. Яд вступал в сцепку с белками плазмы, превращаясь в нестабильные соединения. Организм буквально выталкивал его через потовые железы, дыхание и слизистые. Процесс напоминал испарение. Токсины рассеивались вместе с потом, слюной, даже с горячим паром изо рта. Для Эндрю это был знакомый расчёт. Десять минут и концентрация яда начнёт снижаться. Пятнадцать и тело возьмёт верх. Но пока каждая секунда тянулась вязкой смолой. Он держал его, пока пальцы Джереми не перестали так сильно дрожать. Пока грудь снова не начала подниматься в более ровном ритме. Пока взгляд хоть немного не прояснился. И только тогда Эндрю отвёл глаза в сторону. В дверях стояли Нил и Жан. Жан выглядел… опасно. Омега на грани срыва, готовый сорваться, будто один шаг отделял его от того, чтобы броситься к новенькому. В его взгляде было столько дикой паники и решимости одновременно, что даже Эндрю отметил — ещё миг, и будет неконтролируемый рывок. Но рука Нила крепко сжимала его запястье. Рыжий прекрасно понимал: сцена, где Жан кинулся бы к Джереми не для чужих глаз. Эндрю заметил и ещё одну деталь. Колба на ошейнике Жана наполнялась слишком быстро, уровень жидкости поднимался с каждой минутой. Джереми нужна была помощь, и помощь серьёзная. Эндрю оставшуюся половину дня провёл рядом, в постоянном контроле: проверял пульс, отмечал ритм дыхания, следил за глазами, чтобы тот снова не провалился в пустоту. Паника схлынула, но на её место пришла боль, глухая и тяжёлая, накатывающая волнами, будто организм только теперь осознавал масштаб разрушений. Сломанное ребро. Нос, сбитый в кровь и явно со смещением. Вывихнутое плечо, которое придётся вправлять. И ещё десятки гематом, рассечений, синяков, которые требовали обработки. Всё это можно было исправить, но хуже было другое. Джереми снова и снова уходил внутрь себя, отключался от реальности, будто сознание рвалось подальше от собственного тела. Для Эндрю это был тревожный сигнал, но его область физическая, то, что можно зашить, зафиксировать, вправить. Остальное придётся оставить. Грейсон же остался безнаказанным. На внезапную демонстрацию ярости у него нашлось объяснение. Будто бы его накрыл гон, о котором он сам знал за несколько дней. И, мол, когда шёл в камеру принудительной изоляции, случайно столкнулся с новеньким, который с сияющей улыбкой оказался прямо на пути. Улыбка мгновенно запустила поток ярости, и Грейсон сорвался. Эндрю в это не верил. Грейсон сидел в изоляторе, и выпускали его только по строгой необходимости. С приближением дня Х его вообще должны были держать взаперти. Какая ещё случайность? Какая улыбка? Нет. Здесь что-то другое. Золотой мальчик явно успел перейти ему дорогу. По ударам Грейсона было видно, что он бил не чтобы припугнуть или подчинить. Он бил на смерть. Только что-то пошло не так. То ли Джереми оказался не настолько простым, каким казался, то ли у Грейсона просто не хватило времени. К концу дня Эндрю всё-таки вытащил себя в курилку. Там уже сидел рыжий. В одиночестве, ковырял ногтем стену, будто выцарапывал собственные мысли. Альфа мельком отметил, что не знает, чем закончилась терапия, но странным образом был рад именно этой картине: тишине, стене и Нилу на фоне. Он прошёл мимо и с шумом плюхнулся на скамейку. Гамма даже не повёл ухом. Продолжал заниматься своим делом, как будто появление Эндрю было чем-то само собой разумеющимся. Может, Нил просто хотел покурить и ждал, когда явится Мэтт или он сам. Эндрю достал пачку сигарет, вытащил две, а оставшейся хлопнул Нила по спине. Тот обернулся. Сначала вопросительно, потом взгляд скользнул вниз, на пачку. — Зачем? — Чтобы у тебя были свои, — ответил Эндрю, коротко, как всегда. Рыжий смотрел долго. Слишком долго, будто действительно не понимал простейшей логики. А когда снова поднял глаза, Эндрю захотел придушить его прямо здесь. — Зачем? — повторил Нил всё тем же тоном, а альфа машинально сжал пачку в руке, уже подозревая, что за время его отсутствия кто-то успел сделать рыжему лоботомию. И тогда прозвучало. — Мне нравится курить только с тобой. Сказано буднично, почти равнодушно. Так, словно речь шла о том, что сахар закончился. И от этой лёгкости, от того, с какой естественной простотой Нил произнёс слова, у Эндрю по сердцу ударило так резко и приятно, что он на секунду забыл дышать. Глубоко вдохнул, пытаясь кислородом затолкать обратно то, что рвалось наружу, но всё равно спросил: — Ты вообще понимаешь, как это звучит? — Правдиво? — Нил ухмыльнулся, искренне не понимая. Руки чесались схватить гамму за воротник, встряхнуть так, чтобы мысли наконец сложились в голове по порядку. Мозг, как по накатанной, услужливо дорисовывал, что должно следовать дальше. И картины были такими предельно точными, что их оставалось только воплотить. Приходилось душить их в себе с усилием, как давить крышкой кипящую кастрюлю. Эндрю отвернулся, убрав пачку обратно в карман. Другой рукой протянул Нилу две сигареты. Рыжий без лишних слов взял одну, достал зажигалку, явно украденную у кого-то из работников, и прикурил. Альфа принципиально не смотрел в его сторону. Он знал, что залипнет, увязнет. Рыжий может и не замечать очевидного, но однажды вопросы поселятся у него в голове, и вот тогда придётся отвечать. Отвечать нечем. Это с самого начала обречено. А врать — слишком дешёво для их союза. В голове мелькнул образ Мэтта с его всевидящим взглядом. Того самого, кто понял всё раньше самого Эндрю. Ему, конечно, лучше видно со стороны. Но это не отменяло факта того, что он лез, куда его не просили. Эндрю хотел спросить: зачем отдал ключ? Что за секреты? Чем это может закончиться? Но промолчал. Не потому, что это было не его дело. И не из-за страха, что Нил просто пошлёт к чёрту. А потому что в этом не было смысла. Их маленькие игры с передачками, мелкими ссорами не касались Эндрю напрямую. Последствия — да, возможно, заденут. Но если гамма сам отдал ключ, значит, был уверен: последствий не будет. — Ты же здесь из-за брата, да? — неожиданно Нил нарушил паузу. — Он омега. Слова легли тихо, будто капля упала в воду, но круги пошли до самого дна. Эндрю даже не удивился. Это было слишком закономерно. Нил видел всё, что видел Рико. Значит, и близнеца он знал. Спрашивал скорее из вежливости. Значит о себе мы говорить не хотим, а вот такую тему развить легко. — Да, — коротко ответил Эндрю. — Дрейк угрожал ему. Это не был вопрос, поэтому Эндрю промолчал. Рыжий был пиздец какой догадливый там, где логика просто необходима, и до одури тупой там, где она даже не требовалась. — Близнецы для него отдельный вид экзотики. Нил резко повернул голову. Голубые глаза вонзились, как лезвия, пробивая кожу и уходя глубже, туда, где давно ничего не должно было болеть. В этом взгляде смешалась ярость, сочувствие и то самое редкое удивление, которое Нил почти никогда не показывал. Он хотел, чтобы Эндрю посмотрел в ответ. Хотел, что-то увидеть. Не дождёшься. — Ублюдок, — бросил гамма, снова отвернувшись. Эндрю почувствовал, как острые иглы под кожей исчезли. — Давай грохнем его. И Эндрю почти поверил в простоту этого предложения. Для Натаниэля из прошлого, возможно, это было бы действительно легко. Но сейчас, в устах Нила, слова обретали вес. Опасность. Последствия, которые не исправить. А таких вещей Эндрю допустить не мог. Что могло случиться? В голове перебирались десятки вариантов, но все они сводились к двум категориям. Первая — успешное выполнение плана. Вторая — провал. В первом случае последствия были непредсказуемыми. Да, они действительно могли убить Дрейка, но тогда чем ответит Рико? Будет ли он мстить, устраивая показательные казни? Или, наоборот, назовёт это демонстрацией силы и возьмёт себе на вооружение? Нила, возможно, и нельзя будет тронуть напрямую, но Эндрю всегда оставался удобной мишенью. И это ещё лучший исход. В худшем же, Рико найдёт способ наказать, не коснувшись самого Эндрю, а просто приведя в исполнение угрозы Дрейка. Во втором случае пострадать мог сам Нил. И здесь вариантов было куда меньше. Любая оплошность, малейшая ошибка и Дрейк убьёт его, не задумываясь о последствиях. Мозг услужливо выдал слишком яркую картину. Один резкий удар. Хруст позвонков, словно кто-то ломал сухие ветки. Руки, сжимающиеся на шее рыжего, так плотно, что кожа трескается, а ногти разрывают плоть до крови. Тёмные струйки бегут по ключицам, собираются липкими каплями, впитываются в ткань футболки, превращая её в алый кусок тряпья. Или другой сценарий. Огромные ладони впиваются в бока, разрывают мышцы, рвут сухожилия, тянут тело в разные стороны. Сухой треск костей, кровь фонтаном вырывается изо рта, заливая всё вокруг. Внутренности, ярко-красные, тёплые, влажные, выпадают наружу, цепляясь за пальцы, как выскользнувшие змеи. Образ был настолько осязаемым, что Эндрю передёрнуло. Холод скользнул вдоль позвоночника, оставляя за собой липкий след. Секунда — и его будто облепили ледяные насекомые, впиваясь под кожу. Он отогнал картину, но от её вкуса на языке стало тошно. Альфа молча затушил сигарету, поднялся с лавки и оставил предложение гаммы без ответа. Потому что любое слово — это топливо для его маленьких рыжих нейронов. Любое слово — это шаг ближе к бездне, в которую Нил готов прыгнуть. А Эндрю не мог позволить ему упасть.

Терапия

Нил глухо выдохнул, и пальцы впились собственное предплечье. Сначала просто царапали кожу. Длинные, яростные линии, оставлявшие за собой розовые дорожки. Но хватки стало мало. Ногти вошли глубже, словно он пытался содрать с себя верхний слой, добраться до самого мяса. На поверхность выступили первые капли крови, но Нил не остановился. Он раздирал дальше, разрывая их в тонкие алые нити, и кровь уже не капала, а стекала ручьями, сбегала к локтю и капала вниз, расплёскиваясь на полу тёплыми пятнами. Он цеплял, рвал, будто хотел вытащить из себя эти воспоминания вместе с кусками плоти. С каждой новой бороздой она на секунду перекрывала сознание, унося его подальше от образов, но воспоминания возвращались, а значит, приходилось давить глубже. Внутри всё сжималось. Становилось мерзко до тошноты, но Нил продолжал. Только боль здесь и сейчас могла заглушить ту, что сидела в голове. Его предплечье превратилось в месиво из красных полос, лоснящейся крови и разодранной кожи, свисающей рваными клочьями. — Я не должен был давать ему ключ… Я…