Часть 15

Иногда Нил перегибает. Да что там, почти всегда перегибает. Пальцы Эндрю. Тёплые, сухие, чуть шершавые, ощущались слишком близко. Как мягкие подушечки на лапах хищного зверя, которому достаточно одной секунды, чтобы вцепиться в сонную артерию. Нил боялся даже вдохнуть глубже. Старался не шевелиться, тело превратилось в стеклянную оболочку, и лишний вздох мог дать трещину. Дышал тише, сдержанно, и от этого каждый вдох казался нарочито громким. Пальцы судорожно цеплялись за край стула, так, что суставы начали ныть, а кожа на костяшках побелела. Внутри нарастало странное ощущение, будто всё его тело подогнано под слишком тесный каркас, и любая попытка пошевелиться приведёт к тому, что каркас треснет и раскрошится, выдавив наружу то, что Нил прятал. Мысли не держались. Они обрывались и метались, как птицы, запертые в клетке: куда деваются отходы? Сваливает ли Эндрю всё в одну кучу? Записывает ли истории болезней? Нил пытался зацепиться за эти вопросы, как за гвозди в стене, но все они ломались, выворачивались из памяти и тонули в вязкой пустоте. И тогда на поверхность пробивалось другое. Запах. Лёгкий, но липкий феромон Эндрю, который растекался по воздуху, ложился на кожу тонкой плёнкой и пронизывал нервы. Нил наконец-то смог найти пыльное воспоминание и сравнить на что похож этот запах. Слишком знакомое ощущение, которое невозможно вычеркнуть, как ни старайся. Он был как сигареты «Eclipso Tropic» — тонкие, с кнопкой, из пачки цвета ночного моря, блестящего под луной. Сложный аромат: маракуйя, лайм, чуть-чуть ананаса, но всё это прятало в себе кислинку — резкий укус, от которого тогда, в детстве, он не знал, что чувствовать. Дым был густым, обволакивал изнутри, оставлял во рту тягучую табачную горечь, от которой щекотало грудь. Этот запах он помнил до мелочей. Кухня, утро, сигаретный дым стелется по дому, смешивается с запахом кофе и солнечным светом, прорывающимся сквозь занавески. Мама тогда ещё улыбалась спокойно, словно знала, что её сын запомнит запах дыма её сигарет навсегда, что он станет чем-то вроде закодированного воспоминания. И сейчас то же самое. Те же тропики, та же кисло-сладкая горечь. Сердце сбилось с ритма, дыхание стало рваным, прерывистым, а по щекам расползался жар. Их глаза столкнулись. Расстояние всего каких-то пять сантиметров. Этого хватило, чтобы время сломалось и рассыпалось в темноту. Мир стёрся, остались только тёмные глаза Эндрю. В них что-то разрушалось и расширялось одновременно, будто целые галактики запихнули в узкий зрачок. И Нил захлебнулся тишиной. Сердце колотилось так, что звенело в ушах, воздух в лёгких стал липким и тягучим, каждое движение мучительным, как шаг босиком по осколкам. И как всё дошло до такого.?

Напоминание

Нил стоял напротив двери, и это превратилось в отдельное испытание. Ноги затекли, спина ныла, глаза резало от бессонницы, но сделать шаг вперёд было всё так же трудно. Он не спал всю ночь. Мысли, липкие и холодные, вились в голове змеями, то сжимались кольцами, то расползались, оставляя после себя зудящее предчувствие, которое точило рёбра изнутри. Он вспоминал, как сам, не понимая зачем, протянул Жану ключ от камеры. Просто отдал, будто у него в руках была не его собственная безопасность, а пустая безделушка. Мозг в тот момент отключился, обрубил все сигналы, и пальцы сами разжались. Тот же мозг, с наступлением ночи, услужило развернул перед глазами отвратительные картины. Дверь, оставленную настежь, чужие шаги в коридоре, чьи-то руки на горле. Все эти видения были настолько липкими, что Нил только сильнее вжимался в матрас, но сна не было. Но, может, ещё немного и всё встанет на место. Жан вернёт ключ, и ничего не случится. Может. Предчувствие, однако, не отпускало, зудело, и Нил под утро, поднялся и поплёлся по коридору. А сейчас стоял добрые минут двадцать у двери Эндрю. Выглядел, как побитый родственник, пришедший ни с того ни с сего просить милости. У альфы в его бесконечном медицинском арсенале наверняка завалялось снотворное. Нил часто полагался на собственную регенерацию, считая, что организм сам вытянет, но даже он понимал, что без сна тело сдаст слишком быстро, и тогда новая кома станет лишь вопросом времени. Но мысль о том, что придётся будить Эндрю ради жалкой таблетки, вызывала во рту металлический привкус. Это же идиотизм. Выдёргивать человека из сна и сразу что-то требовать, и тем более ему, Нилу, который и так обычно просит слишком много. Он уже тянул руку, чтобы постучать. Откроет — хорошо, не откроет — ладно, подождёт. Сессия всё равно только завтра, по словам Мэтта. Но пальцы не успели коснуться поверхности. Дверь сама открылась. Эндрю стоял на пороге, держа в одной руке телефон, другой придерживая дверь, словно готов был в ту же секунду захлопнуть её обратно. Нил успел заметить мимолётное, почти невидимое удивление в глазах. Молчание тянулось, как резина. Но потом альфа пришёл к внутреннему решению. Отпустил дверь и пошёл внутрь, не сказав ни слова. Это можно принять за приглашение. Мгновенно скользнул следом, прикрыл за собой дверь плотнее. Сначала взгляд сам скользнул к кровати. Неубранной и смятой, с пододеяльником, сбившимся к самому краю. Нил почти сделал шаг к ней, но тут же отдёрнул мысль. На неё его никто не приглашал, это чужое пространство, не его. И потому он просто осел на пол, скрестив ноги по-турецки, чувствуя, как холод бетона пробирается сквозь тонкую ткань штанов и вонзается в кости. Эндрю говорил по телефону. Тому самому, которые здесь, в принципе, не должны были существовать, потому что правила такие вещи запрещали. Он слушал внимательно, сосредоточенно, при этом переводя выцветший взгляд то в пол, то на стену, то мимолётно на Нила. Голос в трубке не замолкал, сыпал словами без пауз, и Нил, навострив уши, пытался выцепить хоть обрывки, но всё превращалось в одну раздражающую кашу, где отдельные слова утопали в болоте. Эндрю тоже, похоже, с трудом удерживал внимание, хмурил брови, но не перебивал, ждал, пока собеседник выговорится. Рука сама нырнула в карман. Пальцы нащупали холодный металл, и через секунду лезвие уже лежало на бетоне. Эндрю мгновенно вцепился взглядом в предмет. Телефон прижался к уху, голос в трубке всё ещё что-то тараторил, но для него будто перестал существовать сам разговор. В карих глазах застыла настороженность. И наверняка в голове сейчас метались сотни вопросов: Когда успел? Как? Откуда? Но он не произнёс ни одного. Ни намёка на реакцию, кроме этого прожигающего взгляда. И Нил не собирался объяснять. Он ещё во время последней перевязки умыкнул эту штуку. Сам до конца не понимал зачем. Просто привычка, отточенное движение, азарт, который живёт на кончиках пальцев. Потом только и ждал, когда Эндрю заметит пропажу, и уже представлял, как с победной ухмылкой продемонстрирует своё мастерство мягкой лапки. Мол, если захочу, смогу стащить у тебя что угодно. Но Эндрю так ничего и не заметил. А оставлять альфу без оружия дольше не хотелось. Вот и решил вернуть. — Через два месяца, — быстро переключился Эндрю на разговор и отвернул от Нила. — Да, на Рождество. В Германию? Через два месяца. Нилу не нужно было гадать, чтобы понять, что это значит. Эндрю уйдёт. Уйдёт так, как будто никогда здесь и не был. Вернётся в мир, где есть Рождество и Германия, где есть города, в которых можно просто жить, а не выживать. И эта мысль ударила Нила так неожиданно и больно, будто кто-то выбил опору из-под ног. Он не вернётся. До этого момента Нил даже не задумывался: казалось, будто Эндрю здесь навсегда, такой же намертво привязанный к этим стенам, как все остальные. И только сейчас дошло — он ведь временный. Он выполняет свою роль, выжидает момент, готовит план и, как только появится шанс, вырежет всё, что связывает его с Дрейком, подчистит каждый крючок и уйдёт. Так же сделал бы и Нил на его месте. Так и надо делать. И смешно, и горько от осознания. Кто такой Нил в его глазах, чтобы ради него задерживаться здесь дольше, чем необходимо? Никто. Просто инструмент, обуза, пациент, мясо, которое он вытаскивает из-под ножа потому, что это его работа. И это было правильно. Эндрю имел полное право на жизнь, а не эту тюрьму из крови и плесени. Нил вдруг ясно увидел: альфа где-то в центре, просыпается утром и идёт за пирожными в пекарню на первом этаже. Почему-то у Нила не было сомнений, что Эндрю обязан любить сладкое. Это было бы настолько нелепо и противоречиво, что идеально подошло бы ему. Потом учёба или работа, что угодно. Люди будут стоять в очередь, потому что тот, кто столько раз вытягивал Нила с того света, будет вытаскивать и других, и у него всё получится: карьера, деньги, семья. Всё уже было у него в руках, просто пока стояло на паузе. А Нил… Нил — это ржавый винт, вросший в систему так глубоко, что его не выдернуть. Он скорее сгниёт здесь, растворится в этих стенах, чем увидит что-то другое, кроме крови и металла. И да, это больно. Не то чтобы ломает. Он не позволит себе рухнуть в депрессию, но всё равно ощутимо. Эндрю коротко попрощался, убрал трубку в карман и повернул голову к Нилу. — От цистомеги я тебя ещё не лечил. Нил моргнул, сбросив в одну секунду все мысли, что рвали его изнутри, и, почти с детской поспешностью, спросил: — Я могу этим заболеть? А что это? Эндрю тяжело выдохнул, без тени раздражения. Взгляд скользнул в сторону кровати. И Нил понял намёк. Поднялся с пола, чувствуя, как ноги от сидения затекли, и присел на край. — Воспаление. — начал Эндрю. — У омег из-за строения их органов мочевой пузырь расположен ближе к половым железам. Холод быстро провоцирует воспаление. Достаточно посидеть на бетоне, и получишь осложнение, которое потом будешь месяц лечить. У тебя оно может развиться, если повезёт, — он чуть наклонил голову, глядя прямо на Нила, — но проверять я это не собираюсь. — Но я же не омега, — Нил скривил губы в ухмылке, которая тут же показалась ему жалкой. — Вероятность того, что заболеешь, больше, чем то, что я захочу это проверить. — Эндрю выпрямился, стоя прямо напротив него, и спросил коротко, — Что ты хотел? И тут в голове у Нила всё смешалось. Мысли, ещё недавно острые и разъедающие, вдруг превратились в спутанный клубок. Правда зудела на языке. Простая и примитивная. Останься. Но от самого смысла этого слова у него внутри всё скручивалось в узел. Слишком эгоистично даже для Нила, слишком жалко, так низко, что самому себе захотелось разбить лицо. И всё равно мысли продолжали возвращаться к одному и тому же. Если Эндрю уйдёт, Нилу нужно что-то оставить. Хоть что-то. Не вещь, не предмет, который можно потерять или отнять. Что-то, что будет с ним всегда, пока он жив. И от этого плевать становилось на таблетки, плевать на сон, на бессилие. Он всё равно теперь не уснёт. — Проколи мне язык. — Катализатор дерьмовых идей, — отозвался Эндрю ровно. — Да, да, я, — Нил упрямо выдержал его взгляд. — Так проколешь? — Нет. Нил и не надеялся на согласие с первого слова. Зачем Эндрю лишний геморрой, лишняя морока, ещё и с ним, с его идиотскими идеями? Но, может, стоит попробовать зайти с другой стороны. — А я думал, ты готов на всё, лишь бы меня заткнуть, — произнёс он тише, позволив себе тонкую ухмылку, в которой смешались вызов и усталость. Эндрю никак не отреагировал, только взгляд упрямо оставался ровным и бесцветным. Нил на миг подался вперёд, уже почти выговорил слово, то самое, которое Эндрю ненавидит до дрожи, но в последний момент одёрнул себя и придумал замену: — А если я скажу «прошу»? Пальцы альфы чуть глубже вжались в собственное предплечье, и Нил готов был поклясться всем, что в следующую секунду его выволокут отсюда за шкирку, как надоевшего котёнка. — Нет, — отрезал Эндрю. Ну и ладно. Уже терять нечего. — Прошу, Эндрю. Умоляю, — выдохнул Нил, на этот раз ровнее, но с каплей издёвки в голосе, как будто сам пытался спрятать под насмешкой собственную неловкость. Неконтролируемая улыбка всё равно поползла по лицу. — Могу и на колени встать. Это, конечно, ударит по моей гордости, но ради тебя… — Заткнись, — резко оборвал Эндрю, и тон был такой, что Нил непроизвольно сжал пальцы в кулаки. Он успел заметить, как сбилось дыхание у того, как в карих глазах блеснула ярость. Гамма довёл альфу до того, что тот с трудом удерживает себя, лишь бы не сорваться окончательно. Но, в конце концов, за спрос не бьют. Наверное. В принципе у него есть ещё два месяца. Два месяца, чтобы найти способ предложить что-то настоящее. И вдруг Эндрю сделал резкий разворот, шаг к двери, короткий взгляд через плечо. — Идём. Слово прозвучало, как удар по нерву, и Нил, секунду замешкавшись, всё же поднялся. … и вот мы здесь. Комната пахла стерильностью, и Эндрю двигался так быстро и уверенно, словно это была его вторая кожа, словно он каждый день делал кому-то пирсинг и в этом действии не было ничего особенного. Он даже не дал Нилу времени оглядеться, сразу указал на стул и, едва тот сел, уже копался в ящиках, перебирая инструменты. При этом он что-то бубнил: «антисанитария, инфекция, сепсис, летальный исход». И, наверное, он хотел этим сбить с Нила дурацкую ухмылку, заставить задуматься, но тот только сильнее растягивал губы. Он даже не успел подумать, что для прокола нужен специальный штанговый пирсинг и уж тем более не ожидал, что вопрос решится так. Нил только заметил, как Эндрю вытащил из своего уха штангу, блеснувшую в пальцах, и бесцеремонно бросил её в раствор. В груди что-то болезненно кольнуло. Эта вещь, бывшая часть Эндрю, станет теперь частью его, и в этом было что-то куда большее, чем в самом факте прокола. А если честно, Нилу было всё равно — умеет ли Эндрю вообще делать пирсинг, видел ли он хоть раз, как прокалывают языки, или собирается импровизировать прямо сейчас. Пусть криво, пусть больно, пусть будет заживать месяцами — тем лучше. Каждый раз, когда он будет цепляться зубами за эту серёжку или чувствовать воспалённую боль при глотке воды, он будет вспоминать. И это воспоминание будет принадлежать только ему. — Перед пытками будешь вытаскивать, — буднично бросил Эндрю, даже не оборачиваясь, сортируя на столе инструменты. — Обычно заживает неделю, но у тебя может часов пять-шесть. Всё это время не есть, только вода. Меньше говорить и не трогать серёжку. — Понятненько, — отозвался Нил с чрезмерной лёгкостью. Минуты тянулись вязко и медленно, только звон инструментов и лёгкий скрип перчаток нарушали тишину, и Нил уже начал думать, что всё это нужно Эндрю не для дезинфекции, а для того, чтобы дать ему время передумать. Но в конечном итоге он решил спросить прямо. — Ты точно уверен? Эта херня может изрядно испортить тебе жизнь. Нил коротко рассмеялся, но без веселья. — Было бы что портить. — Но, увидев, что Эндрю не принимает ни смех, ни иронию, вытянул слова серьёзнее. — Да. Я точно уверен. И я знаю, что если это сделаешь ты — оно не испортит. Эндрю тяжело выдохнул, так, будто услышал очередную чушь, сродни утверждению, что небо на самом деле жёлтое, а люди все поголовно дальтоники, или что кошки на самом деле умеют ходить на двух лапах, но делают вид ради собственного удобства. И всё равно не отступил. Альфа подошёл ближе, и в этот момент Нил понял, что воздуха стало меньше. Он сделал жест — «вытащить язык», и гамма подчинился автоматически, даже не подумав, что выглядит при этом глупо. Холодные пальцы коснулись рта, ощупывая поверхность языка. Спокойно и профессионально и всё же Нил почувствовал, как уши заливает жар. Он не понимал, что именно происходит. Ведь это же Эндрю, просто Эндрю. Но нутро выворачивало, словно его тянули наизнанку, и было нестерпимо неловко, до такой степени, что хотелось отвести глаза. Отшатнуться и уйти в себя. Но взгляд, вопреки всем внутренним желаниям, наоборот застрял на лице Эндрю. На линии светлых бровей, на карих глазах, и мир вокруг будто выключился. Звук растворились, воздух загустел, стены перестали существовать. Только это прикосновение, этот чужой холод в собственной уязвимости. Нил чувствовал, что краснеет сильнее. Предательски, глупо, не по делу, и именно это сводило с ума. Он ведь не подросток, чтобы краснеть от чьих-то пальцев. Это же Эндрю. Просто Эндрю. Эндрю же, кажется, не заметил ничего. Или делал вид, что не заметил. Он отпустил язык так же равнодушно, как поднимают перчатку с пола, и развернулся к столу. Начал готовить инструменты: ловко раскладывал всё в нужной последовательности, проверял упаковки, дезинфицировал иглу. Затем вернулся, зажал язык Нила щипцами. Металл неприятно холодил и Нил ощутил, как горло пересохло, а сердце в груди будто споткнулось и начало колотиться быстрее. Не от страха, а от того, что Эндрю был так близко, что дыхание касалось кожи. Альфа медлил, будто снова давал Нилу время передумать. А Нил чувствовал, что если ещё несколько секунд останется под его феромоном, под этой тягучей близостью, то перестанет контролировать себя. Поэтому изогнул губы в кривой усмешке и бубнил небрежно, напускным спокойствием пытаясь спрятать дрожь. — Перед смертью не надышишься. Тогда Эндрю поднял на него взгляд и в нём было столько тяжести, что по загривку Нила пробежали мурашки. И в ту же секунду резкая, острая боль, будто игла прострелила не только язык, но и каждую мысль. Эндрю действовал ловко. Игла прошла через ткань точно, и вот уже в проколе блеснула та самая штанга, которая ещё минуту назад принадлежала ему. Быстрые движения, обработка, закрепление, и дело сделано. Нил почувствовал, как язык начинает наливаться тяжестью. Металл казался инородным, но странно родным. — Необычно, — пробормотал он, пробуя осознать вкус нового чувства во рту. — Молчи пять часов, — отрезал Эндрю, снова приказав жестом показать язык, чтобы проверить результат. И даже если раньше он никогда этого не делал, Нил был готов поставить ему твёрдую пятёрку из пяти. Пара секунд боли, лёгкий дискомфорт и зато какое совершенство. Гамма прекрасно понимал, что всё сделано, пирсинг на месте, инструкции получены, и у Эндрю наверняка есть сотня других дел, куда важнее его присутствия. Но уходить не хотелось. Странно, почти абсурдно. Обычно, когда его накрывала скука, он мог специально прорываться в кабинет Рико, лезть на рожон только ради того, чтобы урвать какой-то крохотный инфоповод, любой скандал или слух, лишь бы расшатать эти серые, затхлые будни. Но сейчас к Рико идти не тянуло. И всё потому, что на краю сознания упорно вертелось одно. Через два месяца Эндрю здесь не будет. Факт казался простым, но от этого становилось только хуже. Мысль маячила на периферии, будто мимоходом, и каждый раз Нил ловил себя на том, что сбивает желание остаться здесь хоть ещё немного, превращает его в пыль и объясняет самому себе. Это закономерно, всё встанет на круги своя, он исчезнет, как исчезают круги на воде после камня, как растворяются порывы ветра в тишине. Ладно. Признаться честно, Нил будет скучать. И, судя по внезапному желанию продырявить язык только ради воспоминания, наверно даже дольше, чем следовало бы. За все эти шесть лет Эндрю оказался вторым альфой, с которым не было мерзко держать контакт. Даже не так. С Эндрю контакт держать хотелось. Сначала ради его интереса, который подталкивал альфу на странные, необдуманные поступки, а потом… потом уже по совсем причинам, о которых Нил старался не думать. Но предвкушение этой даже ещё не случившейся потери уже жгло язык горьким пеплом. С другой стороны, всё логично. Эндрю переступит порог и забудет. У него будут дела поважнее, чем рыжий ублюдок, который месяцами портил ему жизнь и выжигал нервы. Сто франков на то, что он уже об этом даже не думает. И только Нил, как идиот, парится о такой мелочи. Но… для него это мелочью не ощущалось. Нил шумно выдохнул, поднял глаза и жестом показал Эндрю на ручку и бумагу. Была не была. В любой момент его могут послать, но пока его терпят — грех не вытянуть из этого максимум. Эндрю без лишних слов протянул ему ручку и блокнот. И Нил неожиданно для себя почувствовал укол удовлетворения. Значит, у него есть ещё немного времени. Поболтать. Если это вообще можно назвать разговором. Он положил листок на колено, торопливо вывел кривыми буквами: «Если мне нельзя говорить, то расскажи что-то интересное». Потом перевернул бумагу и поднял её на уровень лица Эндрю, чтобы уловить каждую эмоцию. Альфа скосил взгляд на слова, чуть наклонил голову на бок. И это движение было так несвойственно для него, будто и правда на секунду задался вопросом: а нахера мне это? Или, может, просто перерывал в памяти всё, что можно было бы рассказать. В итоге привалился к стене спиной. Гамма тут же начал ёрзать на табуретке в предвкушении. — Скрытая гипертония, — произнёс альфа без паузы, будто читал строчку из протокола. — Болезнь, которая не подаёт сигналов. Ты живёшь обычной жизнью, чувствуешь себя здоровым, а давление тем временем медленно поднимается и разрушает организм изнутри. Сердце работает на износ, сосуды теряют прочность, и ты ничего об этом не знаешь. Нет боли, нет дискомфорта, нет повода пойти провериться. Всё происходит тихо и именно в этом опасность. Замечают её обычно не раньше, чем случается катастрофа. Инфаркт или инсульт. Иногда внезапная остановка сердца. И это уже нельзя исправить. Ну конечно, Эндрю будет говорить о болячках, а не о себе. На что ещё можно было надеяться? Нил едва заметно усмехнулся и потянулся за листком, но в тот же миг уловил, как бровь Эндрю едва качнулась вверх. Нил быстро нацарапал: «Её вообще никак нельзя заметить?» — Практически нет. Тогда Нил вновь взял ручку: «Но люди выживают после инсульта. Значит шанс 50/50!» И, показав листок, даже несколько раз постучал по словам пальцем, будто подчеркивал очевидное. — После такого нет, — отозвался Эндрю всё тем же спокойным тоном, словно объяснял ребёнку, почему удобнее есть ложкой, а не руками. Нил закатил глаза и, не удержавшись, снова склонился над бумагой. «А я вид…» — выводил он, но продолжить не успел. Ладонь Эндрю резко опустилась сверху, глухо ударив по листку. — После такого — нет. Нил хотел возмутиться, хотел открыть рот и пусть хоть язык разорвётся, начать спорить. Но не смог. Потому что под бумагой была его собственная нога. Ладонь Эндрю лежала поверх, и даже через плотную ткань джинсов до него добралась чужая тяжесть. Кишки свело в тугой клубок, дыхание сбилось, а к горлу подкатило что-то непонятное, и горячее, и мягкое одновременно. Будто внутри все сжалось, чтобы уместить внутри себя эту чужую ладонь. Нил чувствовал, что краснеет, что собственное тело работает против него, и это бесило сильнее всего. Блядь, да это же просто Эндрю. Просто его рука. Просто касание через ткань. Но кожа под джинсами горела так, будто между ними не было никаких преград. Эндрю убрал руку так же резко, как положил, и только тогда Нил понял, что всё это время не дышал. Воздух ворвался в лёгкие слишком громким вдохом, будто он вынырнул после долгого пребывания под водой. В ушах зашумело, а каждый удар сердце отдавался где-то в горле и мешал сглотнуть. Эндрю уже отвернулся, будто ничего не произошло. Сухо, методично начал собирать инструменты и растворы, не задерживаясь на мелочах. — Пять часов не болтать. Лучше вообще не высовывайся. Нил кивнул автоматически, хотя понимал, что Эндрю этого даже не увидит. И всё же кивок сорвался, словно тело само хотело показать покорность. Слишком опасно оставаться здесь ещё хоть на секунду. Лучше уж вернуться в камеру, пусть даже стены там душат, чем сидеть рядом с ним и продолжать медленно сгорать изнутри. Пять часов это не мало, но за пределами медицинского кабинета время начало бежать быстрее. Нил сидел, вжавшись спиной в холодную стену камеры, словно пытался раствориться. Зеркало он развернул отражающей стороной к стене. Как будто, если не смотреть, шрамы перестанут существовать. Как будто можно их стереть, перевернув стекло. Очередная искромётная шутка от Рико в виде отражающей поверхности, чтобы Нил не успевал забыть как выглядит. Он провёл ладонью по груди, не чувствуя ничего, кроме общей шероховатости. Миллион шрамов, растянувшихся по коже, давно перестали быть болью. Кислотные ожоги оставили тёмные, плотные полосы. Разрезы, длинные, тонкие, затянувшиеся, но при каждом движении ощущающиеся, как тонкая нить под кожей. Мелкие ожоги на руках и плечах, пятнами, похожими на гниющие листья. Лицо — отдельная глава. Перекошенные рубцы, как трещины на сухой земле, где когда-то была кожа. Места, где кислота разъела и затянулась бледной, мёртвой тканью. Шрамы у рта, тянущие улыбку чуть кривее, чем хотелось бы. И, может быть, Рико действительно рассчитывал на это. Что Нил в какой-то момент настолько возненавидит себя, своё тело, эти бугры, впадины, трещины, что разобьёт зеркало и осколком пойдёт по венам. Самоуничтожение как финальный трюк. Рико бы точно понравилось, наверняка уже представлял, как это будет. Но пошёл он нахуй. Нила действительно тошнило от себя. От каждого взгляда вниз, от каждого случайного прикосновения, и каждой новой раны. Но если его смерть принесёт Рико радость — это уже ахренеть какой повод жить до последнего. Он прикрыл глаза. Кто бы реально грустил? Мать, может быть, позволила бы себе одну слезу. Тихо, под затяжку сигареты, чтобы никто не видел. Будет вспоминать, но задвигать всё глубже, чтобы не мешало жить. Отец… даже думать не хотелось. Жан — да, Жан точно расстроится. Может, даже помолится на своём французском. Мэтт взгрустнёт, но быстро забудет. А Эндрю… Эндрю даже не узнает. Через два месяца его здесь уже не будет. Блядство. Нил сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается не то злость, не то пустота. Надо было отвлечься. Пять часов прошли и теперь он снова был полноправным жителем этой дыры. Кабинет Мэтта казался самым стерильным помещением. Белые стены, лишённые трещин и потёков, тусклая лампа под потолком, дающая ровный холодный свет, ровно отмеренные полки с расставленными по линейке банками и стеклянными ёмкостями. Даже запах здесь был не тюремный. Не сырость, не железо и не пот, а резкая, чистая смесь спирта, химикатов и чего-то аптечно-приторного, отчего казалось, что воздух немного режет горло. Мэтт сидел на стуле, опасно завалившись назад, и при этом с лёгкостью, почти ленивой сосредоточенностью переливал прозрачную жидкость в маленькие колбы. В его руках это выглядело так, будто дело пустяковое, хотя каждый жест был филигранно точным. Жидкость переливалась тонкими струйками, принимая свет, как хрусталь. Нил сел напротив и замер, наблюдая за этим ритуалом. Он знал лишь отчасти, что скрывается в этих пробирках. Энфир перед отправкой обязательно гоняли через тесты. Определяли концентрацию омега-гормона, варьирующуюся у всех. У кого-то уровень зашкаливал, и такие образцы ценились дорого, у других низкий, и дозировку приходилось подгонять, чтобы результат не потерял силу. А потом начиналась очистка. Из раствора вырезали всё лишнее. Остатки белков, следы крови, фрагменты клеток. Делали это через многоступенчатую фильтрацию. Сначала прогоняли через мембраны с микроскопическими порами, потом связывали тяжёлые примеси сорбентами, оставляя в растворе лишь активную фракцию. Мэтт, не отвлекаясь, легко махнул Нилу рукой, мол, садись, не мешай. А у Нила в голове продолжали крутиться слова Эндрю. Скрытая гипертония. Тихая смерть, которая подбирается из тени, пока ты живёшь и думаешь о чём угодно, только не о ней. И этот неожиданный выпад, с той особенной, резкой интонацией, будто это задело его за живое. Может, кто-то из его близких умер от этого? Нил наклонился вперёд, оперевшись локтями на колени. — А ты давно сердце проверял? Мэтт приподнял бровь, но взгляд от колбы не отвёл. Руки продолжали работать, намекая что вопрос Нила был не более чем случайным шумом на фоне. — Сердце? — Ну или сосуды. — Нил, с чего тебя волнуют мои сосуды? Да блядь. Разве не могу я просто поинтересоваться чужим здоровьем? — Да не… Просто болячка есть. Она тебя жрёт неделями, связана с сосудами, практически невозможно выявить, а потом бац и инфаркт. Он заметил, как Мэтт наконец бросил на него короткий взгляд. А потом альфа отставил колбу в стойку, повернулся полностью, будто наконец соизволил уделить ему внимание. С каждой секундой Нил чувствовал, как Мэтт мысленно списывает его в идиоты. И это поднимало злость. На лице от раздражения сама собой вылезла та самая дежурная улыбка, которую самому хотелось сорвать ногтями до крови. — Чел, ты в порядке? — Да блядь, — Нил выплюнул это резко, как яд. И тут же заговорил быстрее, чтобы не дать Мэтту вклиниться своим тоном «я-умнее-тебя». — Эндрю рассказал про скрытую гипертонию. Сказал, что сдохнешь от неё в ста процентах случаев. А я вспомнил, поэтому и спросил. Не смотри на меня так. Мэтт медлил с ответом. Его глаза стали какими-то слишком внимательными, будто он рассматривал не слова, а то, что у Нила в голове. Нил почувствовал, как раздражение подступает к горлу. Хотелось уйти или заорать, лишь бы сбросить это чувство. Впервые у него чесались кулаки на Мэтта. — Погодь. — Мэтт словно намеренно тянул, выдавал слова через паузы. — Эндрю рассказал тебе про болезнь, которую долгое время не замечаешь, и ты припёрся ко мне узнавать про мои сосуды? Нил вскинул руки, будто отталкивая воздух. — Я в пустоту всё это время говорил? Мэтт не сразу ответил. Смотрел на него чуть прищурившись, уголки губ дрогнули. И потом прозвучало: — Удивительно. Вы великолепны. Чё? Иногда люди бывали до одурения странными. Вот сейчас Нил сидел и чувствовал себя так, словно ехал по трассе и внезапно вылетел в кювет, но всё равно упорно крутил руль, пытаясь вернуться на дорогу. А Мэтт, сука, вместо того чтобы помочь, только уводил его дальше, ещё и с довольным видом. — Приятно, конечно, но это к чему? Альфа чуть улыбнулся, потом сдержанно хмыкнул, но не удержался и смех пошёл волной, нарастая, пока не стал настоящим, громким, заполняющим весь стерильный кабинет. — Ха-ха, — передразнил Нил. — Может расскажешь шутку? Мэтт подался вперёд, смех ещё не до конца выдохся. — Нил, ты реально не понимаешь? Если бы Нил мог, он бы сейчас тоже посмеялся, но раздражение не давало. Внутри всё клокотало, будто он сидел в новой компании, где все дружно угорают над ним, но никто не собирается объяснять причину. — Да не понимаю чего?! — рявкнул он. — Блядь, додумал там всякой херни и ржёт. Я не понимаю… Может, ты не понимаешь? — Мэтт рассмеялся ещё громче. И тогда Нил резко поднялся, со скрипом отодвинув стул, и двинулся к двери. — Да пошёл ты. Нил вышел из кабинета, хлопнув дверью громче, чем планировал. Может, это был какой-то научно-медицинский юмор, которого он просто не понял. Может, никакой «скрытой гипертонии» и не существует вовсе, и Эндрю в который раз скрыто назвал его идиотом, а забаву уловил только Мэтт. Может, это было так же весело, как учить стажёров на кухне считать лёд или говорить детям на плавании, что дно бассейна пахнёт шоколадом? Тогда всё сходится, и одиночная фраза превращается в системную издёвку. Мысли катились по кругу, бессвязные и упрямые, и он перекатывал шарик от штанги на языке, ощущая металл, который странно успокаивал. Надо будет развернуть зеркало, глянуть в отражение, посмотреть, как это выглядит со стороны. Но в новом пролёте, за поворотом, он внезапно заметил две фигуры в дальнем углу. Жана и Эндрю. Сердце на мгновение подскочило, и Нил шустро отступил назад, прижался спиной к холодной стене. Зачем я вообще прячусь? Он остался, чуть сместив положение, выглядывая из-за угла. Жан стоял лицом к Эндрю, и в его взгляде читалось то же, что и у многих здесь. «Альфа враг народа». Нил заметил, как сжаты пальцы Жана, как омега подбирал слова, не решаясь что-то сказать. Эндрю же скрестил руки на груди и не смотрел на Жана. Нил подумал, что надо обязательно провести с французом профилактическую беседу о том, что так одному по коридорам гулять не стоит. В итоге омега прошипел, сжатым голосом, выпуская из себя каждое слово: — Ты ублюдок и мне ты не нравишься, но я люблю Нила и если ты сделаешь что-то подстать своему братцу, я… Нил успел к началу сцены, не хватало только пива и чипсов. От слов Жана что-то приятное пробежало по груди, тёплая, зубастая искорка. Но если бы целью Жана стал кто-то другой, а не Эндрю, всё могло кончиться плачевно, поэтому срочно надо напомнить ему правила безопасности. Эндрю перебил скучающе: — Обоссышься от страха и забьёшься в угол. — Нет! Ночью я перережу тебе глотку! Эндрю скосил на него взгляд и Нилу было непонятно, почему вся сцена выглядела почти комично. Вероятно потому, что Жан, хоть и иголка, по сути мало кого реально пугал, а Эндрю это демонстрировал своей скукой, будто перед ним забавный муравей, а не угроза жизни. — Боюсь, боюсь… — с издёвкой пробормотал альфа. Нил уже хотел выйти и нарушить этот показной обряд заботы. Схватить омегу, впихнуть обратно под ключ, чтобы не шлялся, но тихий голос француза остановил его. — Нил слепой идиот, доверяющий каждой собаке, которая не сразу кусает протянутую руку, но я вижу тебя насквозь и стоит тебе хоть шаг сделать в неправильном направлении, я это увижу и я не буду молчать. Эндрю фыркнул, чуть с иронией повторив: — Нил идиот? — и Нил почувствовал, как каждый удар его сердца сейчас звучит громче обычного, будто принимает на себя весь вес ожидания продолжения. — Нил — катастрофа, но жив ты только благодаря ему. Такое ничтожество сдохло бы здесь ещё в первый месяц. Дохуя он тебя слушает? Я думаю — нет. Потому что ты — он ткнул пальцем в грудь Жана, от чего тот шагнул назад, а Нил инстинктивно сделал шаг вперёд, но остановился. — Создаёшь проблемы. И если бы не ты, он бы здесь не варился и смог бы жить нормально. Поэтому залезь обратно в конуру и не создавай ещё больше проблем. Нил видел взгляд Жана. Сначала цепкий, полный упрёка, а потом потерянный и уязвимый, и это делало всё ещё хуже, потому что он понимал, что должен был вмешаться, поставить всё на свои места, послать Эндрю, переубедить Жана. — Es stinkt nach Neuem. Hat er dafür den Schlüssel genommen? — голос Эндрю с той же пренебрежительной интонацией заговорил на немецком чуть громче. — Sag danach, dass ich falsch liege. Каждое слово било гвоздём по черепу. Эндрю похоже изначально знал, что Нил подслушивает, и говорил это именно для него. Жан не объяснял, зачем ему нужен ключ, а Нил не спрашивал. Потому что чувствовал, что здесь замешано что-то личное. И, в отличие от француза, он не хотел в это лезть. Хотя выглядело всё противоречиво: Нил, которому уже сотню раз вбили в голову, что Эндрю доверять нельзя, и Жан, который просто попросил ключ и получил его без лишних вопросов. Диссонанс бесил. Получалось, что Нил доверяет Жану больше? Или просто надеялся, что всё потянется медленнее, и ключ в итоге придётся вернуть? В любом случае омега оказался проворнее. И ебал Нил весь этот мир, потому что Эндрю был прав. Прав в том, что головной боли у него от этого только прибавится. Ведь о новеньком они вообще ничего не знали. Зато Жан, который называет Нила слепым идиотом, так легко поверил первому встречному. Абсурд. Нила разрывало сразу несколько эмоций. Он хотел выйти и наорать на обоих. На Жана за его тупость и резкую веру в то, что он бессмертный и на Эндрю за его несуществующую скрытую гипертонию и уверенность, что он всегда прав. Но стоял. Ноги не подчинялись, тело слушалось какую-то иную силу. Такую же усталую и бесконечно тугую, как и коридор, в котором они находились. Эндрю усмехнулся, не дождавшись ответа и полностью проигнорировав новую тираду Жана, направился к своей комнате.