Часть 16

Нил лежал на кровати, откинувшись на подушку, и методично швырял теннисный мячик в стену. Краем глаза видел, как Жан стоит напротив и всё время со скрытым отвращением смотрит на ту самую кровать. Нилу не нужно было ничего объяснять. Кровать, ассоциации, удары, укусы, память. Мячик с сухим щелчком ударялся о стену. Жан каждый раз едва заметно дёргался, будто звук пробивал его по нервам. Нил далеко не психолог и пусть его собственная навязчивая терапия и выглядела идиотски, но у него была цель — выбить из башки омеги мерзкие образы, заменить их чем-то другим. Мэтт сказал, что это может сработать. Нил уже знал Жана примерно два месяца и выяснилось, что омега до жути боится крови. Хотя сам Жан с пеной у рта часами готов доказать, что ничего он не боится и она просто мерзкая. И всё же тот едва в обморок не хлопнулся, когда увидел Нила после пытки. Записали, верим. — Ты не обязан. Нил усмехнулся. Ну вот. Старая песня. Омега периодически возвращался к одному и тому же разговору. О том, что Нил не должен был его спасать. Не обязан был встревать. Не обязан был вытаскивать его от проклятого Грейсона и от той участи, о которой Жан старался молчать. Будто Нил сам не в состоянии решить, что ему делать. — Знаю. — Я тебе ничего не должен, — упрямо повторил Жан. — Ага, — бросил Нил, безучастно. — Тогда зачем?! Французы. Они так смешно удивляются. У них даже голос меняется. От тонкого до пронзительного, как у детей. Иногда он думал записать голос Жана на диктофон, включать потом в самые чёрные дни и просто отвлекаться. Но омега бы этого не оценил. Более того, он, вероятно, сразу начал бы стесняться, замкнулся бы и стал говорить меньше. — Люди иногда делают добрые дела, — сказал Нил уже веселее, и в ту же секунду с яростью впечатал мяч в стену, так что отскок отдался гулким эхом. — Ты же из церкви. Вас там не учили безвозмездной помощи? — Меня учили, что омеги — это испытание дьявола на выдержку, посланное альфам, — с неприязнью произнёс Жан. Он опустил взгляд и сжал собственное предплечье так, будто хотел вырвать его. — Херовый у тебя папаша. Несколько секунд тишины, только мяч снова и снова бился об стену. Нил уже знал, что будет дальше. Улавливал интонации, улавливал паузы. — Вот от кого, от кого, а от тебя… — Я не оправдал ожиданий. Впрочем, как и ты. Не важно. — перебил Нил, чувствуя, как запутался в собственных словах. Он придержал мяч в руке, но потом всё же продолжил. — Разные ситуации. Твой поехавший фанатик ненавидящий омег из-за собственной никчёмности, а мой ненавидит лично меня. — И это лучше? — скептически спросил Жан. — Да, — коротко отрезал Нил. — Нас обоих отправили сюда по одной причине. Но у меня есть шанс выбраться. А у тебя — нет. Этот аргумент застрял в горле, как кость. Он проглотил его, как проглатывал миллион подобных мыслей. — Но на разных правах, — сказал он вместо этого. — И ты этим пользуешься, потому что можешь? — Жан подошёл к кровати и опустился на край. Нил машинально подвинулся, освобождая пространство. Внутри мелькнула мысль, что терапия работает. Посадить Жана на эту кровать было задачей не из лёгких. А теперь он сидел, увлёкшись разговором, и даже не заметил, как пересёк собственные запреты. — Да, — легко ответил Нил с ухмылкой. — Мне нравится ставить Рико условия. Его радует моё нахождение здесь, но бесят мои прихоти, не выполнять которые он не может. Развлекаюсь как могу. — Значит… — протянул омега, задумчиво поворачиваясь к нему. — На моём месте мог быть кто угодно? Нет. Однозначно нет. Нил прекрасно знал это. Вероятнее всего, он никогда не поймёт до конца, какая именно сила толкнула его пойти к Рико и устроить бунт. Это было импульсивно, безумно, опасно. И ни разу с тех пор он не испытывал подобного желания провернуть что-то настолько абсурдное. И слава богу. — Да, — сказал Нил вслух. — Кто угодно. Но оказался ты, моя французская булка. Так что поменьше думай и не парься. Жан вскинул голову и смерил его таким взглядом, будто Нил только что оскорбил всю Францию разом. — Не называй меня так. Гамма ухмыльнулся шире, крутя мячик в ладони. — Ладно, ладно. Не булка. Может, круассан? — он произнёс это слово с намеренно вычурным акцентом, будто пародировал какого-то шеф-повара с ТВ. Омега скривился, но промолчал. — Или багет, — продолжал Нил с самым серьёзным видом. — Тоже звучит мило. Жан шумно выдохнул и отвёл глаза. — Знаешь, ты скорее макарун. Маленький, чёрный, сладкий и слишком дорогой для обычных смертных. У омеги от раздражения дёрнулся уголок губ. Он отвернулся ещё сильнее, но краска уже ползла по скулам, выдавая с головой. — Идиот.

Тишина

Мама не изменяла своим традициям. Противник снова оказался выше Нила на полметра, шире в плечах, тяжелее и очевидно выносливее. И, как всегда, именно этот перекос должен был стать частью урока. Сердце колотилось так, будто пытается прорвать грудную клетку изнутри. Ритм бил по вискам, кровь загоняла в уши пульсирующий гул. Ноги с каждой секундой наливались свинцом, а руки не слушались. Весь Нил замедлялся, как в вязкой жиже. Резко втянул в себя воздух и задержал дыхание. Надо вложить все силы в один рывок, в один удар, в одну попытку. Нил рванул вперёд. Плечи напряглись, мышцы дрожали от усилия, но кулак полетел навстречу противнику. В тот же миг встречный удар. Боль взорвалась в челюсти белым огнём. Мир перекосился, линии стен расплылись. Нил даже не успел понять, попал ли он сам. Секунда, и пол встречает его затылок. Удар гулкий, отдающий в череп, и всё вокруг разлетается на осколки. В глазах рябит, шум в ушах заглушает всё остальное. Пространство превращается в хаос. Грудь всё ещё ищет воздух, но дыхание сбито. Вкус металла заполняет рот. Нил пытается приподняться, но руки не держат. И на миг он понимает, что весь мир может закончиться прямо здесь. — Ещё раз, — прозвучал голос Мэри, холодный и безжалостный, будто она повторяла простое упражнение, а не приказывала добить собственного сына. Ха-ха. Нил почти сдох. Всё нутро выворачивало наизнанку, кто-то руками прошёлся внутри, рвя сухожилия и вены на куски. Во рту густая тягучая слюна с привкусом ржавого металла. Челюсть раздробили кувалдой. На языке тошнотворная смесь крови и желудочного сока. Разрыв внутренних органов? Лёгкие, залитые кровью? Возможно, да. Похуй. Вообще мама запрещала бить его по лицу. Это было одно из железных правил — не оставлять лишних следов, чтобы потом не возникало слишком много вопросов. Поэтому удар в челюсть можно было смело записывать в запрещённые приёмы. И технически победа противника липовая. Понял, мудак? Херня твоя победа. Очередная, но херня. Нил попытался оторвать себя от пола, но мышцы дрожали, не слушались, и казалось, что каждая связка готова лопнуть. Полчаса избиения сделали своё дело. Всё тело ломило, как после аварии. Руки соскальзывали, ладони оставляли кровавые отпечатки на каменном полу. Возможно, он умирает. Возможно, уже что-то внутри треснуло, и скоро из него польётся всё, что только можно. Эндрю подлатает. Ради такого стоило заработать болячек побольше. Вообще Нил не так планировал начать этот день. Он собирался думать о другом, думать о «скажи потом, что я не прав», сказанном Эндрю на идеальном немецком, от которой хотелось рухнуть на колени, если отключить смысл и слушать только звук. Эта мысль вертелась в голове до тех пор, пока не сказывалась бессонная ночь. Прав. Конечно прав. Но Эндрю этого знать не обязательно. Ему вообще много чего знать не обязательно, но он слишком любопытный, а Нил слишком хочет, чтобы его слушали. Утро встретило двумя альфами на пороге и приглашением домой. Нил уже тогда почувствовал, как кости ноют и болят суставы, но смиренно сполз с кровати и пошёл за ними. — Бой придётся продолжать лёжа, — хрипит Нил, давясь кровью, и ухмылка рвётся наружу, жжёт губы, оставляя вкус меди. — Слыш, мудак, это ещё не победа. Подходи и дерись. Слышится хихиканье его противника. Нил пытается скосить взгляд, выхватить силуэт, хоть что-то разглядеть в расплывчатой тьме периферии, но мир вокруг плавает, и всё выглядит так, будто кто-то растянул картинку и смазал грани. — Закончили, — мама хлопает в ладоши, и звук её ладоней отрезает время. Нил закрывает глаза. Скрип грубой бетонной крошки под подошвами удаляется в коридоре. Пол шикарно холодит спину. И в голове уже звучат первые холодные причитания альфы: «Когда ты успел заработать воспаление лёгких?» Организм Нила — штука предательская, но упорная. Регенерация у него работает странно: внешние раны затягиваются быстрее, кожа ползёт шрамами, но иммунитет иногда напоминает, что он отчасти омега: сопли, кашель, вся та мерзость, которая приходит не вовремя и делает жизнь неудобной. Он даже не открывает глаз, но чувствует, что мама стоит рядом. Она смотрит с претензией, но во взгляде можно рассмотреть и жалость. — На пять из десяти, — произносит она, опускаясь рядом на корточки. Слышится щелчок зажигалки. Ммм… Родные, как руки матери тропики. Мысль влетает цепью ассоциаций, и Нил застывает в состоянии почти религиозного оцепенения. Эндрю, наверняка, сказал бы: «у тебя мозг отекает от удара». Эндрю бы добавил: «хотя мозга у тебя нет». — Лучше, чем год назад. — Недостаточно, — отрезает Мэри, вставая и отступая на шаг назад. — Поднимайся. Мне надо с тобой поговорить. — Мы уже говорим, — тянет Нил, — хотя, если честно, твой тон меня пугает. Давай лучше чаю попьём. В Гнезде вместо чая дают одну грязь, а я так хочу чёрный, терпкий, с тонкой горчинкой и запахом карамелизованных корок. — Ты должен завтра сбежать. Эти слова раскалывают пространство сильнее любой кувалды. Нил резко открывает глаза и череп стреляет болью. Он хмурится, прижимая ладонь к виску, медленно приподнимается, хоть мышцы и протестуют. Мама стоит спиной к свету, и только дым от её сигареты делает картину живой. — Хорошая шутка. — Я дам тебе телефон, — игнорирует Мэри его попытку в сарказм. — Ты не должен отвечать на звонок, который поступит, но после него ты направишься к главной двери. В течение десяти минут ты должен контролировать ситуацию и сделать так, чтобы никто тебя не заметил. В течение этих десяти минут дверь откроется, а тебя будет ждать машина в трёхстах метрах от Гнезда. В машине будет всё необходимое, чтобы переодеться и не засветиться на камерах. Если что-то пойдёт не так, ты должен выкрутиться. Завтра? Завтра Нил будет валяться полдня, зализывая раны и выживая после вечерней пытки. Завтра Эндрю будет ходить вокруг него с хирургической аккуратностью, каждый час перевязывая кровавые раны, перематывая их чистой марлей. Он будет очищать края ран от застарелой корки, намывать их раствором, пахнущим спиртом. Затем он будет мазать рану зеленоватым гелем, густым и холодным, который стынет на коже и оставляет после себя пленку. Завтра Жан будет фырчать про сегодняшние острые слова, которые наверняка выйдут слишком резкими, и через пару дней они помирятся. Да и как бы Нил ни верил в свою мать, гарантий того, что всё не обернётся намного плачевнее, нет. Его будут искать, хотя бы потому, что он слишком много знает. Люди, которые владеют информацией, опасны и никто не успокоится пока не увидит его труп. Его зажмут в тиски, и даже если он уедет, то не далеко. Мама станет первой целью для допроса и тогда… Нет. — Нет, — озвучивает Нил, и слово ломается в горле, но звучит тверже, чем он сам ожидал. Мэри поворачивается. Переубедить её задание со звёздочкой. Она подходит ближе, в руках обычная раскладушка с дебильным брелком в виде лисьей лапки. У них, видимо, внутри свой код распределения трубок: кому какая достаётся. Он берёт трубку, просто потому что устал. Усталость делает точки на карте мира серыми и бесцветными. Из уст усталости легко сказать «да». На препирания с матерью сейчас сил нет. Он может молчаливо нарушить её план, не идти ни к какой двери и даже не ждать звонка. Никто от этого не пострадает физически. Внутри всё останется по-прежнему. Никто никогда не поймёт, какой многоходовный план сгорел в её голове. Ей потом сказать, что времени не было. Что задержали, что лежал в отключке или миллион других отмазок. Зная Мэри процентов двадцать плана, она и так оставляет на такой исход. Нил откинулся назад, чувствуя, как жёсткий валик сиденья упирается в лопатки, а затхлый запах сушёной рыбы снова бьёт в нос. В наглухо тонированной машине стояла липкая тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и редким поскрипыванием кожаных сидений, когда он ёрзал, пытаясь найти себе место. Он краем глаза косился на соседа. Билл сидел выпрямившись, будто хотел подчеркнуть свой статус. Рука лежала на колене, расслабленная, но слишком показательная. Всё в Билле было демонстративным. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. И вспоминалось другое. Как тот, забившийся в яму, плакал в трубку, хриплым голосом, пьяным до невнятности, шептал Нилу про мать. Про то, как сорвался. Про то, что не хотел. Про то, что кровь на руках не отмыть. И будто бы реально верил, что именно Нил может развернуть время обратно, достать мёртвых за волосы из земли, прошептать что-то, и всё встанет на свои места. Бредовый звонок, бредовый голос. И этот же человек сидит рядом сейчас, довольный, собранный, ухоженный. Будто забыл. Нил поёрзал снова, скривив нос, царапнув ногтем переносицу. От запаха сушёной рыбы подташнивало, но это было мелочью на фоне той вязкой тревоги, что жила под рёбрами последние недели. Он посмотрел прямо вперёд, в мутное стекло. Лес мелькал зелёными кляксами, уходил вбок, и всё это казалось ненастоящим, нарисованным на грязной плёнке. — Билл свою маму зарезал в тот миг, после запоя он в яме поник. Смертью разит от него напролёт — чую, что Билл очень скоро умрёт, — пробормотал Нил тихо. Билл склонил голову, уголком рта дёрнулся. То ли усмешка, то ли попытка спрятать что-то глубже. Но Нилу казалось, что скорее первое. Хрен он заплачет. Такие, как Билл, плакать умеют только в ямах с трубкой в руке. А потом альфа поднял голову, медленно, будто разглядывая тень на потолке, и, отвернувшись к окну, бросил: — От меня ли пахнет смертью? — повернулся, демонстрируя мерзкую ухмылку с дырой на месте четвёрки. — Херовый у тебя нюх. И что это было? Нил откинул голову, закрыл глаза на секунду, но это не помогло. Плохое предчувствие снова всплыло, разъедая изнутри. Оно появилось не сегодня. Оно пришло вместе с новеньким, тем самым, что слишком быстро оказался рядом с Жаном. С виду одуванчик, дурачок с пухом вместо мозгов, улыбчивый, будто родился под церковным колоколом. Но и он может держать в кармане острый нож. С этим новеньким надо будет поговорить. И желательно сегодня. Примерно через двадцать минут машина наконец дёрнулась, остановилась, и дверь открылась с сухим щелчком. Нил вышел наружу, и в лёгкие моментально ударила свежая, резкая хвоя. После затхлого, пропахшего рыбой и кожей салона это ощущалось как панацея. Воздух был колючим, смоляным, будто лес сам пытался промыть изнутри всю грязь, что въелась в лёгкие. На секунду даже закружилась голова. Потом дверь. Металлическая, с кодовым замком. Нил привычно даже не потянулся к кнопкам. Из двенадцати цифр угадать хоть какой-то порядок почти невозможно. Даже смешно пробовать. Кодовый щелчок, сухое жужжание замка, и дверь открыли. За дверью начиналась лестница вниз. Нил давно принял тот факт, что лестницы его злейшие враги. Каждый спуск был пыткой. На первый шаг пришлась острая боль, будто кто-то вогнал нож в колено и провернул. На второй удар в лобную долю, от которого глаза предательски заслезились. На третий мышцы натянулись, словно их царапали ржавыми крючьями. Он морщился, но продолжал, чувствуя, как каждое движение отдаётся мерзким скрежетом внутри суставов. Шаг за шагом, с дрожью в ногах, с мерзким привкусом железа в горле. Потом пошли знакомые пролёты, камеры, бетон. Всё это как родное. Боковым зрением заметил шестую камеру. Пусто. Или Жан опять забился в тень, где его не увидят случайные зрители. Нил даже губы дёрнул в сторону. Да плевать. Он всё равно его найдёт, только дайте немного отлежаться, чтоб не рухнуть прямо здесь. Гамма уже свернул к нулевой, чувствуя кожей знакомый поворот, когда тяжёлая рука Билла упала ему на плечо и, не тратя слов, потянула дальше по коридору. Нил бросил на него вопросительный взгляд, чуть приподняв брови. Ответа не последовало. Ни слова, ни намёка. Просто молчаливая тяга вперёд. Ничего нового. Коридоры пахли пылью и старым бетоном. Там Билл без лишних комментариев передал его Лео. Гамма поймал себя на том, что даже не хочет знать, что там Рико придумал. Всё равно узнает на месте. Рико сидел за столом, сложив пальцы в замок, будто из этих сцепленных рук вытекала власть, и этой властью он намеревался подавить любое сопротивление. Но Нил слишком давно знал эти едва уловимые тени под кожей, чтобы не заметить шевеление чего-то похожего на радость. Он медленно прошёл вперёд. Боковым зрением выхватил Дрейка у двери. Значит, вернулся с вылазки. Херово. Нил остановился напротив стола, как перед алтарём, чувствуя, как ломит кости, будто их в глубине медленно выворачивают пассатижами. Рико вычурно прочистил горло, с таким нарочитым пафосом, что у Нила дёрнулась скула. — Произошло недоразумение. — Какое? — устало спросил Нил. За спиной скрипнула дверь. Инстинкт заставил Нила обернуться. Перси. С этой своей дебильной прической, вызывающей почти физическое раздражение. Сегодня особенно хотелось вцепиться в неё пальцами и выдрать клок. В руках Перси небольшая картонная коробка. Он ставит её на стол, Рико делает ленивый жест призывающий открыть. — Уверен, ты не хочешь знать подробностей, поэтому я расскажу. Нил потянул коробку ближе. Заглянул. Внутри что-то серое. Сухое. Слишком похоже на пыль. — Ночью камера Жана по какой-то причине оказалась открыта, — продолжал Рико. — Грейсон переживал пятый день гона и по всем правилам должен был оставаться в изоляции, но… — он сделал долгую паузу, закусил губу, пряча ухмылку, но губы предательски дрогнули, — не знаю, что ему понадобилось, но он вышел в коридор и каким-то образом оказался в шестой камере. Жана нашли около пяти утра. Нил слышал собственное сердце, как глухой барабан, перекрывающий слова. Гул бил по вискам, мешал осознать смысл. — Альфы в гоне неуправляемы. Я бы показал тебе, что от него осталось, но это улика. Пришлось сжечь. Раз ты его друг передаю прах тебе. Прах. Нил смотрел на него и не понимал. Вчера Жан угрожал Эндрю в своей нелепой манере, в которой угроза звучала почти как шутка. Жан сейчас должен быть в камере, ворочаться на жесткой койке, писать свои записи в дневник, к которому не подпускал Нила, играть в шахматы, ругаться на проигрыши. Надо обязательно сказать Жану, чтобы закрывал дверь. Чтобы не шатался по коридорам. Чтобы не нарывался на неприятности, ведь это привилегия самого Нила. Надо было ещё вчера вмешаться в разговор с Эндрю, сказать, что Жану нечего бояться. Наверняка они поссорятся, но потом помирятся. Как всегда. Жан будет фыркать, злиться, но потом сам пойдёт на примирение. Потому что они друзья. Потому что они нужны друг другу. Жан может злиться, беситься, но он не бросит Нила. Никогда. Надо с ним поговорить. Сегодня. Нил почувствовал холод на щеках. Автоматически дотронулся рукой, пальцы наткнулись на влагу. Смотрел на ладонь, как на чужой предмет. Растёр влагу по щеке, не понимая, откуда она взялась. Перед ним стоял Рико. Довольный. Слизь на лице в виде улыбки. Слишком довольный. Почему? — Наверное, тяжело быть на последних рядах, Натаниэль? — почти ласково сказал он. — Все вокруг умирают, а ты ничего не можешь сделать. — О чём ты? Он снова посмотрел на серое внутри коробки. Пепел. Прах. Чёрная, вязкая, холодная, как мазут. Пол ушёл из-под ног, а внизу бесконечная яма. Но ноги всё ещё стояли на полу. Мир не изменился. Только внутри всё рушилось. Нил даже не заметил, как мышцы сжались, как тело рванулось вперёд через стол. Стол загрохотал, бумаги, коробка с прахом, пепельница, всё разлетелось в стороны, когда Нил навалился прямо на Рико, сбив его со стула. Удар вышел такой силы, что воздух вырвался из груди Рико с глухим рыком. Они вместе рухнули на пол, и уже в следующую секунду Нил сидел сверху, вдавливая его в паркет. Пальцы сомкнулись на горле, и он сжал их так, что почувствовал, как подушечки давят в мягкое мясо, как напрягается гортань под хваткой. Хотел видеть, как белеет лицо Рико. Хотел, чтобы глаза выкатились, лопнули прямо в орбитах, чтобы эта мерзкая ухмылка растворилась в крови и судорогах. Хотел, чтобы он задыхался, брыкался, хрипел, и всё это кончилось в один миг. Чтобы настала тишина. И Рико захрипел. Его руки метались, одна вцепилась в запястье Нила, вторая шарила под столом, нащупывая кнопку. Сухое, паническое хрипение рвалось наружу вместе со сдавленными звуками. — Охр… кха!.. охрана!.. Лицо покраснело, вены на шее вздулись, глаза налились мутной влагой. Но в этот миг Нил сделал резкий выпад. Одна рука, всё ещё сжимая горло, ослабла, вторая вырвалась вниз и скользнула к поясу альфы. Пальцы почти машинально нашли холодную рукоять пистолета. Дёрнул. Металл скользнул наружу с сухим щелчком. Он поднял руку и навёл ствол прямо в лицо Рико. На мгновение всё остановилось. Рико замер. Его глаза, полные этого презрительного ехидства и злости, распахнулись шире, чем нужно. И этот взгляд откинул Нила на несколько лет назад. Животный. Такой, который он успел позабыть. Выстрел разорвал комнату. Запах пороха вонзился в нос. Но пуля ушла в дерево. Рико в последний миг дёрнул головой в сторону, и пуля впилась в спинку стула, расколов её щепками. В тот же миг за спиной налетел Дрейк. Рывок и Нила сдёрнули, будто кошку, отрывая от добычи. Его рука ударилась о край стола, пальцы разжались, и пистолет со звоном отлетел в сторону. Дрейк вцепился мёртвой хваткой, заламывая руки, вырывая из тела остатки ярости. Нил дёргался, рыча сквозь зубы, но мир уже превратился в одно сплошное бешеное биение сердца. Всё тело требовало только одного, ещё раз броситься, добить, выдавить жизнь из горла Рико, выстрелить в упор, размазать его по полу. Желание было таким сильным, что казалось кости треснут, если его не исполнить. А в следующий миг мысли обмотали шею ржавой колючей проволокой. Ключ. Он дал Жану ключ. Он сам сделал его уязвимым, сам превратил друга в открытую мишень, распахнул дверь. Жан должен был быть в безопасности. Взаперти. За железом, за кодом, за замком, за тысячью чертовых преград. Но нет, всё рухнуло в одну секунду, из-за одной глупой ошибки. И пока Жана убивали, он спал. Когда его тело волокли по коридору, он спал. Когда бросали в огонь, когда превращали в прах, он спал. Он не услышал, не почувствовал, не остановил. Просто спал, будто мир не трещал по швам. Одна ошибка. Один ключ. И это стоило жизни. Кровь жгла не чужие руки, а его собственные. Нет. Не один раз. Никогда не было так, чтобы он оступился всего раз, ошибки множились, как гнойные нарывы, которые расползаются по телу, пока не покрывают всё целиком. Нил ошибался постоянно, снова и снова подставлял Жана, нарочно проверял судьбу на прочность. Он знал опасность, знал её вкус, её запах, её облик, знал, как быстро зубы захлопываются в тот момент, когда теряешь осторожность. И всё равно вытаскивал его из камеры, ломая ту хрупкую защиту, что оставалась у Жана. Тащил в столовую, как будто их там ждали приветственные улыбки. Сажал рядом на лестнице у кабинета Рико, выставлял перед чужими глазами, словно мишень на тире. Вёл по коридорам к чужим дверям, показывал других заключённых, как коллекцию диковин. И каждый раз они натыкались на неприятности. Множество раз. Слишком часто, чтобы это можно было назвать случайностью. Им чудом везло, кто-то наверху кидал им лишний шанс, но и эти шансы постепенно кончались. Старое имя Нила работало всё хуже, уже не открывало двери так легко, как раньше, не заставляло всех расступаться. Авторитет ржавел и трескался, и Нил это знал. Но всё равно продолжал слепо строить из себя короля мира, будто у Жана тоже под кожей было не сердце, а вечный двигатель, который не остановится никогда. Но Жан… Жан был другим. Он был сплошным клубком сомнений, вечной тревоги и бесконечных пререканий. Он всегда знал, когда воздух густел и начинал пахнуть керосином. Он сразу говорил, прямо: «Не надо. Стой. Это плохо кончится». И Нил, иногда через силу, иногда с раздражением, слушал его. Потому что Жан чувствовал подставу. Потому что он был тем, кто не забивал, не молчал, а бил аргументами, ломал иллюзии и тянул Нила назад, когда тот с размаху шагал в яму.

/ Делай, что хочешь, только не думай, что это не касается меня /

Пальцы дрогнули и он резко вцепились в волосы, так сильно, что ногти вонзились в кожу головы. Пытались вырвать вместе с прядями эти мысли, выдрать с корнями вину. Дёргал, рвал, и каждая боль от кожи по лбу и затылку казалась слишком жалкой по сравнению с тем, что кипело внутри. Под черепом долбили ржавым молотком, выдирая куски мяса. Кто-то вставил внутрь мешок со стеклянными осколками и теперь давил сверху сапогом. Воздух скребся в лёгких, как песок, застревая в горле. Паника захлестнула гниющей водой с дохлыми крысами. Она заполнила каждую щель, каждый вдох, каждую клетку. Нил ощущал себя раздувшимся дохлым животным, что валяется в канаве и разлагается под солнцем. — Ублюдок, — прохрипел со смехом Рико. Дверь открылась. Дрейк отпустил его так резко, что Нил рухнул на колени, ударившись костями о пол. Пальцы продолжали рвать волосы, а глаза застилала мутная пелена. Но когда тень Эндрю легла рядом, всё внутри дёрнулось. Альфа быстро опустился, схватил его за лицо, поднял подбородок так, чтобы глаза смотрели прямо. И Нил, почти ничего не понимая, вцепился в его руку. Пальцы судорожно обхватили запястье. Эндрю ничего не говорил, хотя Нил бы все равно не услышал. Он проверил зрачки, резким движением отдёрнул веко, задержался на реакции света. Потом положил ладонь на грудь гаммы, сильно прижавшись пальцами к сердцу, считая удары. Нил видел только его пальцы. Только линии сухих костяшек, ровный ритм движений. В них была единственная константа, которая удерживала от полного провала. Мир вращался, плыл, крошился, а Эндрю оставался. Резкий жест и шприц появился в его руках. Щёлкнул по нему пальцем, выпустил пузырёк воздуха, и в этот момент игла блеснула, отражая свет. Нил даже не вздрогнул, когда металл вошёл в шею. Тепло растеклось по венам. Тело залили свинцом. Паника отступала медленно, неохотно, оставляя за собой липкий след. Мысли гасли, вязли, растворялись в темноте. — Du hast Unrecht, — произнёс Нил тихо, голос сорвался, будто стекло царапнуло изнутри. — Er hat mich gerettet, und ich… Не смог. Последнее, что он видел — пальцы Эндрю. Последнее, что чувствовал — хватка за запястье, единственный ориентир, который не давал упасть. А после только тишина.