Часть 17

1. Никогда не прикасайся без разрешения. 2. Выполняй приказ с первого раза, без вопросов и задержек. Если сказано «сделай» — делай. 3. Не плачь и не выказывай слабость. Будь тихим. 4. Исправляй ошибки молчанием и служением. 5. Не держи секретов и не имей тайных связей. Предательство карается быстрее, чем спасение. 6. Не смотри альфе в глаза без прямого разрешения. Взгляд без дозволения — вызов. Глаза опущены — знак покорности. Красная дверь. На фоне серого бетона она выглядела как гнойник на теле здания. Эндрю не мог понять, как раньше вообще её не замечал. Она будто только сегодня вылезла из стен нарывом, прорвавшимся сквозь плоть. Дверь стояла в самом конце, справа от лестницы, ведущей к кабинету Рико. Вытянутый кишкой коридор был метров на двадцать и в самом конце красная дверь. На самой двери лист с выцветшим текстом. Правила обращения с альфами. Эндрю остановился, прочёл. Потом прочёл ещё раз. Зачем этот текст висел здесь? Здесь, где омеги никогда не ходят. Здесь, куда они попасть не могут физически. Тогда для кого написаны эти правила? Для тех, кто должен их исполнять… или для тех, кто должен помнить, что власть принадлежит всегда только одним? Логику в этом месте выдрали с корнями и выбросили, как дохлого крысёныша. Гладкая металлическая красная поверхность, без ручки, с крошечным замком у пола. Эндрю мерещилось, если прислониться ухом можно услышать пульс. Пальцем провёл по краю, где краска неровно облупилась. На подушечке осталась ало-бурая пыль похожая на засохшую кровь. После того, как отнёс Нила в нулевую, всё вокруг потонуло в вязком тумане. В голове вата. Ноги шли сами и привели сюда. Нил пролежит в отключке ещё несколько часов, а потом начнётся ад и Эндрю нутром чувствовал, что дверь в ад будет именно такой. Грейсон должен умереть. Его существование, которое долгое время оставалось лишь потенциальной угрозой, внезапно и пугающе трансформировалось в действующую опасность. Грейсон принадлежал к тем, чья тупая настойчивость пахнет кровью заранее. Факт же того, что он кормится деликатесами из омежьих органов, только закрепил. Он тоже был монстром, просто не в истории Эндрю. Не сложно было догадаться, что Грейсон уничтожил того, кем питался долгие годы и сделал ситуацию ещё хуже. Выбор будущей жертвы стал загадкой, и нутро Эндрю тяготело к ответу, который ужасно не хотелось слышать. Ответ переведёт опасность из разряда гипотетической в разряд неминуемой и персональной. Дело пахло дрянью. Нил вышел из-под контроля, лишившись того единственного смысла своего нахождения здесь, который давал ему хоть какую-никакую стабильность, и Эндрю, отрезвлённый и холодный, готов был положить голову на отсечение, клясться чем угодно, что если Нил выйдет отсюда, то выйдет с парой чужих голов в придачу. Основная проблема будущего Нила была в слепом изломанном желание мстить. Нил не будет молчать и сидеть в клетке. Он уже доказал это, пустив пулю в Рико. Последствия — это вопрос времени. И переубедить его было практически невозможно. Единственным реально рабочим решением казалось убрать саму угрозу. План уже крутился в голове. Петлял разными дорогами, но неизменно сводился к одному и тому же финалу: убить Грейсона, убрать источник, поставить точку. Это не выглядело сложно в техническом смысле. Эндрю контролировал все медикаменты, знал, какие составы резонируют с печенью и сосудами, как смешать вещь, что вызовет внутреннее кровотечение. Что будет работать не сразу, а через пару дней, оставляя видимость естественной смерти. Единственной щепкой, мешавшей ему лежать спокойно, был сценарий вскрытия. С одной стороны — это лишняя, никому не нужная в их мире волокита, с другой — это риск, момент, когда придёт любопытство и появятся вопросы. Почему крепкий альфа просто лег и не встал? Почему его сердце остановилось, когда он был вроде бы в порядке? И этот риск Эндрю взвешивал, потому что если они начнут копать, то могут докопаться. Альфе было чем рисковать, но если в результате Нил успокоится, если его буря уляжется и он перестанет быть бомбой, которая основной вред нанесёт себе, то цена кажется приемлемой. В голове на репите всплывал последний разговор с Ники, как предостережение о том, что от его действий зависит слишком многие. Вспоминал, как Ники не устаёт распевать планы, а Аарон вставляет ядовитые реплики, которые, как мелкие камушки, царапают стекло повседневности. Вспоминал это и чувствовал как внутри, что-то цветёт. Для него это был шанс уехать далеко и не возвращаться в это логово. Вспоминал и чувствовал, как внутри расползается гниль. Ведь уехать без Нила было всё равно что сорвать себе кожу и уехать, ведь всё, что под ней, давно принадлежало Нилу. А ещё хуже то, что Нил сам не облегчал задачу. Его тяга к новым дыркам в теле, к тому, чтобы чувствовать металл на языке, в поиске границы, за которой можно сорваться, доводила Эндрю до зубной кроши раздражения, пока сам рыжий в нетерпении мотал ногами на стуле, сверкая глазами, как самая недосягаемая, но желанная цель. Твоюматьблядьдакактытакойродился?! Эндрю теперь знает, чем пахнет Нил на расстоянии крошки. Пахнет гарью с ожогов, пахнет несбыточной мечтой, последним днём лета, лимонным пирогом, который Ники готовит на каждый день рождения и… это пиздец. Эндрю ощущал магнит внутри, который тянет туда, куда его никогда не пустят. И Эндрю ощущал страх, когда Нила бросили на пол после звука выстрела. Что ты готов отдать, ничего не получив взамен? Эндрю хотел вырвать себе сердце, положить его на блюдце и сказать: «ничего». Он почти чувствовал, как пальцы проваливаются в грудную клетку, как хрящи трещат под давлением, как кожа рвётся, липнет к ладоням, а изнутри вытекает горячее месиво, пульсирующее, как ещё живое. Сердце билось в пальцах, судорожно, будто понимало, что его вот-вот выставят наружу. И в этом биении было жалкое. Он бы вытащил его полностью, посмотрел, как оно бьётся, как дрожит от страха и сказал бы ровно, без эмоций, тем самым голосом, каким называет Нила идиотом: «Ничего». Ведь, что ещё можно сказать, когда всё, что внутри уже не твоё? В нос ударил запах густой гари. Вслед за ним пришли вязкие шаги. От двери тошнило. Эндрю не оборачивался. Слышал, как позади, шагах в двух, остановился Дрейк. Им двоим стало дышать слишком тесно. — Среди пацанов ходит байка, — произнёс Дрейк, сипло, с насмешкой. — Дверь третьего крыла появляется перед тем, кто должен будет в неё войти. Дверь третьего крыла. Какое, нахуй, третье крыло? Значит, в этой дыре есть место, о котором Эндрю не знает. Целое крыло, заткнутое за бетон, где, по всей видимости, происходит то, о чём складывают суеверия. Нил молчал. Мэтт тем более. Они знали. Конечно знали. Просто решили, что Эндрю знать не положено. Вопрос царапал горло костью. Но спрашивать у Дрейка — это как лизнуть провод под током. Слишком дорого. Быть должником Дрейка значит подписать себе приговор. Так что пусть эта дверь останется чужой. Пусть там хоть демоны жрут друг друга заживо. Эндрю развернулся и пошёл прочь. — Чем ты ублюдка накачал? — бросил Дрейк, поравнявшись с ним. — Рубануло его знатно. Ублюдка. Конечно. Это слово всегда звучало, когда речь шла о Ниле. Но каждый раз в руках у Эндрю начинался зуд, как будто под кожу забрались муравьи и кусали изнутри. Он вспомнил, как в ящик сунул ампулу «Тракседина» — препарата, который используют, когда всё остальное уже не помогает. После драки новенького с Грейсоном казалось правильным иметь что-то настолько сильное, что способно вырубить даже самого бешеного альфу. Тогда он не думал, что применит его на Нила. И уж точно не представлял, что будет смотреть, как рыжий падает, будто из него вынули позвоночник. Но жизнь в последнее время любила выворачивать Эндрю наизнанку. С той жестокостью, с какой потрошат рыбу. — Тракседин. И для чего ему эта информация? Думает, что сможет сам подобрать дозу? Чистый интерес? Или узнать с чем можно легко переборщить? Мысли цеплялись друг за друга, как рыба за крючок, и Эндрю ловил их и откидывал. Последнее казалось невероятным. Дрейку не нужны были скрытность и тонкости. Он убьёт по-простому, если понадобится, без всяких коктейлей и аккуратных доз. — Неплохо, — произнёс альфа, и похвала легла тонким шилом под ребро. Не так грубо, как нож, но с тем же эффектом. Эндрю не делал этого по приказу. Не играл на чужой похвале. Он сделал это потому, что видел, что у Нила несколько минут до срыва. Шаг, ещё шаг, и обрыв. Гамма был похож на муху, запутавшуюся в паутине собственной ненависти и непринятие, и Эндрю просто вытащил липкую лапку, прежде чем та запутает себя окончательно. К тому же, Нил выглядел как после асфальтоукладчика. Лицо побитое, руки коцанные, ногти забиты грязью, которыми он сам пытался соскребать кожу. Нил рассыпался на глазах. Становился себе главной угрозой. Эндрю оттащил его от обрыва. Дрейк решил, что это подвиг. Хотелось въебать ему и больше просто не слышать. Альфа физически сильнее, подготовлен, умеет ловить удары на инстинкте. Он мог остановить любое движение Эндрю, но появились бы вопросы верности. Когда-то у Дрейка была собака. Высокая, сухая, как тень за забором. Смесь русской борзой и гартхунда. Гроза любила чрезмерное внимание, охоту на кроликов, старый серый плед и место на ковре у дивана, где всегда оставалась тёплая вытертая вмятина. Дрейк любил проверять Грозу на прочность. Он гонял её по лесным тропам до исступления, морил голодом, выворачивал пределы терпения, сажал на цепь и слушал, как лязг металла смещает её мир. Эндрю впервые увидел собаку, которая боится звука цепи. Гроза мочилась под себя, сжималась и пыталась спрятаться под полом, но за этот страх получала ещё больше. Родители подарили Дрейку верного друга, не ведая, что обрекли её на шаги по стеклу. Монстры умели прятать жестокость. Прилюдная ласка, втихую удары. Иногда после истязаний у Грозы вспыхивала ярость, тогда родители видели следы и решали, что наказание следует ужесточить. Однажды Гроза начала хромать. Эндрю тогда не мог достоверно сказать, сделал ли это Дрейк специально. Скорее, она попросту споткнулась под давлением вечной беготни и подвернула лапу. Лапа опухла, собака всё меньше двигалась. Сейчас, много лет спустя, Эндрю точно знает — это был закрытый перелом со смещением. Тогда же, в юном невежестве, без рентгена и врачей, он вывел себе в уме слово «вывих» и пытался с ним бороться. Кость срослась неправильно. С каждым её шагом Эндрю слышал призрачный хруст, как будто в нутро скребут ножом по мрамору, как ломают сухую ветку, какие-то пузыри старой крови и плотный, глухой стук, будто в животном что-то переворачивается и трескается. В интернете было написано прямо: чтобы кость срослась правильно, её надо было сломать опять, поставить шину и контролировать процесс. Сломать чужую кость, чтобы она потом встала ровно. Слышать вой животного, видеть, как оно сжимается от боли, чтобы у него потом было больше шансов бежать без хромоты. Простая парадоксальная математика жестокости. Тогда Эндрю не смог. Он подходил к Грозе, опускался на колени, прикладывал лёд, шевелил лапой, гладил её по застывшему боку, но не хватало решающей руки. Причинить боль во благо — это значит стать тем, кто причиняет, и он не выдержал перехода. Сейчас бы смог. Сейчас бы сломал кость и вынес вой как последствие, потому что теперь внутри было то, чего не хватало тогда: хладнокровие, практика боли в обмен на спокойствие. Но время не работает наоборот. Сейчас уже было слишком поздно. Эндрю встряхнул воспоминание, как мокрую тряпку, и запихнул его обратно поглубже, туда, где оно меньше мешало думать. Похвалу от Дрейка он пропустил мимо. Плевать. Это была не начальная угроза. С первоначальной угрозой надо было разобраться прежде, чем она превратится в факт. Срочно. И хотя бы попытаться предупредить Нила, чтобы тот не полез на рожон, не выплеснул свою бурю наружу. — Вообще-то я вернулся за тобой, а тут такое представление, — Дрейк стоял так близко, что уменьшал пространство для выбора, как тиски. — За мной, — повторил Эндрю, не вкладывая в слова ничего лишнего. — Ага. Десять минут на сборы. Вылазка. Слово взорвалось в голове, как горячая капля на коже. Дрейк решил за него, что ехать необходимо, что кровь требует движения, что сцена должна продолжаться. — Сколько это займёт? Время — единственное, что сейчас имело цену. Эндрю ускорил шаг, кидая фразу в воздух. — Меньше чем хотелось бы, — усмехнулся Дрейк, — Ты же врач. — Шуточно добавил он. — А здесь пиздец какая необходимость в таких специалистах. — Сколько? Заебали уже эти недошутки. Дрейк помолчал несколько секунд, и тень его поползла по полу, как тёмная масляная клякса, пожирая пространство между ними. Эндрю следил за ней, уже готовясь к удару, который, вероятнее всего не дойдёт до адресата. — Сутки, — наконец произнёс Дрейк. Для кого-то сутки — это бездна, для кого-то — пауза. Для Эндрю это означало утраченную возможность. За сутки можно было поговорить с Нилом, даже если тот будет погружён в свою тьму и не захочет слушать. За сутки можно было поработать над планом, проверить медикаменты. Под рёбрами скулило настойчиво и жалобно. Остановиться, отказаться, затеять бессмысленную драку, хотя бы попытаться. Там, в глубине, где жил инстинкт, поднималось животное, то самое, что знало только два исхода — напасть или сдохнуть. Оно требовало не слов, а движений. Шаг вперёд, удар, захват, кровь на зубах. Эндрю чувствовал, как внутри всё клокочет и бьётся, под грудной клеткой просыпается кто-то огромный и тупой, толкается изнутри локтями, требуя дать волю. Эта сила жила по своим правилам. Бей, ломай, защищай. Она не знала, что такое последствия, дипломатия, необходимость выжидать. Он сжал кулаки и медленно выдохнул, чувствуя, как нутро упирается в рёбра и выть перестаёт. Душить альфу внутри не метафорически, а буквально. Заставить его дышать через раз, лишить права командовать пульсом, прижать к земле, пока тот не перестанет дёргаться. Эндрю делал это не впервые. Каждый раз, когда ситуация требовала хладнокровия, ему приходилось хоронить в себе то, что звало к действию. Каждый вдох — это команда «замолчи». Каждый выдох — «позже». Нельзя сейчас. Нельзя. Где-то на уровне внутреннего уха он слышал рык, но с каждой секундой звук слабел, уходил под кожу, превращаясь в ровный и холодный пульс. Эндрю сжал зубы и с удивлением понял, что на сборы ему понадобилось меньше минуты. Переоделся в форму, которую выдали в первый день и запихнул в карман пачку сигарет. Потом вытащил её, достал две сигареты, положил их на тумбочку.

/ Зачем? Мне нравится курить только с тобой /

Он не дергался, не думал о пиздец каком не вовремя возникшем желание Дрейка. Было время и точка. Всё, что можно было сделать заранее сделано. Всё, что нельзя отложено. В фургоне сидел и считал повороты. В уме чёткая карта маршрута, пометки о каждом светофоре, о том, сколько секунд проходит от поворота до следующего перекрёстка, где можно затормозить, где нет. Эндрю помнил эти повороты ещё с первой поездки. Два налево, потом длинный прямой, поворот на старую фабрику, сорок шесть секунд и снова правая. Информация сухая и бесполезная. За Нилом тянулся хвост, который можно было только обрубить тесаком. Место засады оказалось в замороженной части города. Старый квартал, где фасады домов наклонялись друг к другу, как старики, что делят последние тёплые слова. Улица была узкая. Фонари давали желтоватое, мокрое свечение. Сахарная ночь прилипала к щекам и закрывала детали. Работников с Дрейком было не так много. Всего шесть человек. Остальные, вероятнее всего, делились на группировки и занимали несколько точек. Зачем вообще было всё это представление? Вылазки существовали для отлова омег, и зачем для этого задействовали столько людей было непонятно. Как, впрочем, и то, зачем в норе вообще нужно такое количество работников. Большинство из них занимались хернёй и не имели хоть какой-то ценности. Но им платили, их кормили и давали ночлег. Группировка, вылезающая на улицы города и разнюхивающая, что происходит, внушала иллюзию теневой значимости. На норе ничего не заканчивалось. Она была лишь частью большой игры, в которой Эндрю не хотел существовать. И красная дверь. Возможно, именно за ней были все ответы. Тогда Эндрю тем более не хотел ее открывать. Альфа отошёл чуть дальше, пытаясь вырваться из липкой ваты. Сделал вдох и пожалел. Воздух оказался не свежим, а прогорклым, пахнущим пеплом, затхлой влагой и чем-то ещё. Хотелось просто исчезнуть. Раствориться в этом холоде, пока всё не закончится. Дрейк мог тащить его куда угодно, держать рядом, как пса на коротком поводке, но Эндрю скорее сожрёт свой собственный язык, чем сделает хоть одно движение по его приказу. Альфа достал пачку сигарет. Огонь зашипел, прикоснувшись к фильтру. Взгляд переместился к Дрейку. Тот сидел, сгорбившись за изгородью, будто старый бродяга, что греет кости у воображаемого костра. Только в его позе было лишь выжидание. — Эй, — позвал он. Эндрю даже не сразу понял, что раздражает сильнее: сам звук или вся абсурдность ситуации. — М. — Помнишь рыбалку? Эндрю помнил. Пикап, жаркий день, проклятое колесо, запах масла и пота. Как сидели на обочине, как пытались что-то говорить, а он, маленький, просто мечтал, чтобы всё это закончилось. Чтобы колёса проезжающих машин неслись прямо на него, лишь бы не слушать это, не изображать близость, которой не было и никогда не будет. Но то, что Дрейк это помнил, вот что было по-настоящему страшно. Дрейк не ностальгировал. У него не было прошлого, только повод напугать посильнее. — Не тяни, — выдохнул Эндрю и бросил сигарету в грязь. Искры потухли в лужице, будто ему в лицо плюнули. Дрейк улыбнулся. Не по-человечески. Губы растянулись, но глаза остались неподвижными, холодными, как у дохлой рыбы. Эндрю почувствовал, как по спине побежали мерзкие мурашки. Он передёрнулся, сдерживая желание просто отойти подальше. — Глянь, — кивнул альфа в просвет между ветвей. Эндрю шагнул ближе, осторожно, как будто за изгородью могла стоять не ночь, а пасть, готовая его проглотить. Наклонился. Ветки задели лицо, оставив тонкую царапину. Сердце кто-то ухватил ледяной рукой. На мгновение тишина. Ни дыхания, ни звука. Потом резкий удар. Сердце ожило, рвануло, пытаясь вырваться наружу, ломая рёбра изнутри.

/ Эрик замечательный. Ты обязан с ним познакомиться /

/ Ники тащит нас в другую страну. Я не принимаю его счастья?! Да я!.. /

/ Я давно с ним общаюсь. То, что ты узнал о нём только сейчас, не значит, что мы только что познакомились, Эндрю. Он хороший. На Рождество сам в этом убедишься /

/ Эрик, Эрик, Эрик… У меня скоро крыша поедет от мифического качка, о котором я уже знаю больше, чем о собственной жопе. Всё с ней нормально! Иди нах.! /

/ У тебя самого-то всё хорошо? От тебя, конечно, лишнего слова не добьёшься, и я уже привык, но ты же помнишь, что мы не чужие друг другу? Если что-то случится, обязательно… /

/ На меня можешь не рассчитывать. Я на твоей могиле врублю тот тупой проигрыш из рекламы, который ты ненавидишь. Нормальный у меня музыкальный вкус, у тебя вообще его нет!

…Когда ты приедешь? Ники скучает, так хоть не только меня будет доставать. Только попробуй не приехать. Я расскажу ему, кто выкинул его неебически классную новую колонку /

— Походу, сегодня хороший улов, — хмыкнул Дрейк, схватив его за шкирку. Пальцы вцепились в кожу, как когти. — Вторая, а теперь и шестая до сих пор пустые. Догоняешь о чём я? Эндрю не сразу понял, что перестал дышать. Воздух будто застыл у горла, вязкий и холодный, как растаявший жир. Руки дрожали от мерзко-животного, будто тело знало, что сейчас произойдёт, и хотело сбежать раньше, чем мозг успеет осознать. Он почувствовал, как зубы стиснулись так сильно, что челюсть заскрипела. — Пошёл ты, — рык вышел неубедительным. Всё тело дрожало мелкой дрожью, будто его окунули в ледяную воду и заставили там стоять, пока не посинеет. Ники и Аарон. Фонари размазывали их силуэты, превращая лица в безликие маски. Эндрю ощутил, как внутри что-то хрустнуло и из этой трещины потёк холод. Живот сжался в комок. Ладони вспотели, но кожа осталась холодной, как у мертвеца. Дрейк держал его за шкирку, и от этого прикосновения хотелось свернуться в клубок и содрать с себя кожу. — Убери руки. Не прикасайся к ним. Не прикасайся к Нилу. Не прикасайся ко мне. Дрейк не убрал. Только слегка наклонился ближе, и Эндрю почувствовал его дыхание у уха. — Не твори херни, — тихо сказал он. Мир сузился до узкого просвета между листьями, где два силуэта медленно шли под фонарями. И где-то под лопатками множество игл вспарывали кожу, прожигая нервы. Кость надо было сломать. С хрустом, с болью, с чувством, как что-то внутри необратимо ломается и смещается. Чтобы оно, срастаясь, уже не могло держать его в изоляции. Чтобы оно срослось с другим каркасом.

Дверь

Третье крыло. Грязь. Блок 3R. Красный коридор. Теплица. Кокон. Сердце Гнезда. Сектор реализации. Мясная комната. Глотка. Зона транзита. Пункт вторичной оценки. У этого места было слишком много названий. Рико ни одно не устраивало. Каждое звучало так, будто его придумали в бреду. Что будет с психикой, если вырвать её из привычного мира и бросить в яму? А если добавить к этому цену в несколько тысяч долларов и разрешение делать с телом и душой всё, что угодно, ровно сутки? Здесь, в этом брюхе здания, правое и левое крыло с их выжимкой энфира казались благородной хирургией. Третье крыло занималось продажей омег целиком. Огромная статистика смертности тонула в лестных отзывах покупателей. В отчётах писали: «высокая смертность компенсируется удовлетворённостью клиентов». Высокая смертность нихуя не может компенсировать. В любом подобном бизнесе — это финансовая бездна и весь этот кошмар был детищем Рико. Но ему всё равно разрешили оставить зверька. Семья есть семья. Развлечение Рико с каждым годом всё яростнее выходило из-под контроля. Теплица. Кокон. Сердце Гнезда. Все эти имена были ложью. Здесь было только одно, настоящее название, которое все знали, но не произносили вслух: Скотобаза. Место, где из людей делали мясо, а из мяса игрушки. Одна омега, после того как её использовали в качестве живой мишени для игры в ножики, разодрала себе лицо об острый угол сантехники. Увидела в отражении на блестящей поверхности не своё лицо, а лицо своего мучителя и пыталась его стереть. А был тот, кого нашли в камере с идеально вылизанными до блеска стенами на высоте своего роста. Он тараторил, что готовился к приёму гостя и наводил чистоту. Некоторые переставали говорить. Другие начинали разговаривать с отражением в металлической панели, называя его своим именем. Омеги сходили с ума от постоянного хаоса вокруг и неизвестности, что с ними будут делать сегодня. Это отражалось на них самих, на персонале, на клиентах. Пришлось подключать медикаменты, наркотики, да что угодно, только, чтобы игрушка не превращалась в оружие. Чувствуете масштаб растрат? И Ичиро хорошо чувствовал, поэтому начальником всего этого безумия был назначен Кевин. Нил до сих пор уверен, что это ещё одно причудливое желание Рико. Бросить тлеющий окурок в бензобак. Присел на уши в нужное время и спихнул с себя всю ответственность за гиблое дело. Но это всё лирика, а в основе всегда корни. Изначально они стояли у истоков вместе. Рико и Кевин. Два столпа, на которых держалось Гнездо. Но фундамент треснул. Они что-то не поделили. Что именно обрастало легендами. Деньги? Влияние? Идея? Нил был уверен, что дело было в одном: Рико не терпел рядом никого, чья тень могла бы хоть на йоту сравниться с его собственной. Конфликт разрешился громко. Просто Рико в порыве ярости сломал Кевину руку. Громкий хруст кости прозвучал как финальная точка в споре. Последующие побочные переломы ребер и ключицы были уже многоточием из синяков и ссадин, подчеркивающим главную мысль. Твое место там, куда я укажу. И рукой Ичиро указал на Красный блок. Одно было очевидно. Рико не хотел, чтобы Кевин исчез. Он хотел, чтобы присутствовал. Чтобы был шепотом за спиной у всех. Смотрите, что бывает с теми, кто забывает своё место. Кевин попал в ловушку, но работал над Теплицей, как над собственным проектом. Со временем крыло перестраивали. Стены покрывали войлоком, заглушая крики. Материал хорошо держал звук, но плохо запах. Вонь тел, страха и железа вылезала через вентиляцию, пропитывая всё здание. Те, кто работал здесь дольше месяца, переставали есть горячее. Еда вызывала тошноту. Камеры, некогда бывшие голыми бетонными коробками, теперь напоминали палаты для буйных душевнобольных. Была придумана система дрессировки, вывешанная на каждую стену. Шесть золотых правил, приносящих в жизнь омег хоть какую-то стабильность. Не нарушай правил и всё будет хорошо. Система поощрений и наказаний, о которых Нилу узнавать было лень. Он лишь знал, что утром тебе могли выбить все зубы, поиметь во все щели, а вечером за хорошее поведение ты получишь кусочек шоколадного торта с двойным шоколадом. Равносильно. С работниками тоже была загвоздка. Единственное, что удалось отвоевать Кевину в этой тихой войне, — это право самостоятельно отбирать работников для Третьего крыла. Он видел, как работают звери из правого и левого крыла и совершил роковую ошибку, решив, что сможет обойтись без них. Набрал обычных людей. Проходивших стандартную подготовку, с крепкими нервами и послужными списками. Он думал, что человечность, пусть и искорёженная этим местом, сможет создать хоть какой-то противовес безумию. И это стало провалом. Обычные люди ломались. Их подготовка была щитом против ожидаемой агрессии, но не против тихого, расползающегося ужаса, который смрадом лип к стенам. Они были готовы к борьбе, но не к тому, чтобы быть смотрителями в аду. Один за другим, они давали трещины. Пытаясь установить хоть какую-то связь с обречёнными, сами заражались их безумием, начиная шептать с ними в унисон. Третий, образцовый сотрудник, в одну из смен методично, с промышленной аккуратностью, разобрал на части своего напарника, а потом попытался собрать обратно, бормоча что-то о «неправильной конструкции». Кевин понимал, что совершил ошибку. Он видел, как его люди тают, как свечи, поставленные в сквозняк безысходности. Но отступать было поздно. Признать провал значило добровольно надеть на себя петлю, которую Рико для него уже давно сплел. А по коридорам Гнезда спорами плесени поползли разговоры. О том, что в Третьем крыле творится настоящий ад на земле. И что туда теперь отправляют не тех, кто провинился, а тех, кто просто оказался слаб. Третье крыло превратилось не только в скотобазу для омег, но и в свалку для бракованных сотрудников. Если спросить самого Нила, что он думает о Кевине, то ответ уместится в два слова: похороненный потенциал. Кевин был тем, с кем можно было разговаривать. С ним можно было говорить без лишней возни и по делу. Он видел суть, а не только свою выгоду, мог отсечь шелуху и добраться до корня проблемы. — Жан мёртв. — Это было очевидно. Кевин был… Кевин всё проебал, а сейчас проебёт единственного человека, который видел в нём больше, чем подстилку. Нил вскинул голову. Глаза выстрелили в Кевина в упор. Они сидели в вонючем коридоре Третьего крыла. Тусклый свет, затхлость стен, пропитанные отчаянием и хлоркой. Нил на корточках, прижавшись спиной к стене, Кевин рядом, с планшетом, уткнувшись в него. Он не смотрел на Нила и это бесило ещё больше. — Оче… Что, блядь? — Очевидно, — альфа делает паузу, вдыхает резко и раздражённо. — Ты таскал его по всем углам, махал перед Рико как красной тряпкой. Удивительно, что он столько прожил. Ладно. Хорошо. Кевин всегда был ублюдком. Даже подростком всегда ходил с тем же выражением человека, который заранее знает, что прав. Он любил внимание чуть меньше, чем Рико, но умел маскироваться под чувствующего. Играл жалость, симпатию, сострадание. Ровно до той секунды, пока это давало результат. Иногда даже жалел Рико, когда тот падал во время игр и ломал себе что-то. Кевин всегда играл на две стороны. Насмехался над братом, чтобы подчеркнуть превосходство, а потом собирал сочувствие зрителей, будто аплодисменты. Но это не значит, что Нил готов терпеть его сейчас. И уж точно не готов выслушивать эти холодные лезвия реальности. — Кевин, — позвал Нил глухо, почти с рыком. — Что? — Жан. Мёртв. Не то чтобы Кевин был их общим другом. Не то чтобы он прикрывал их, когда в этом не было необходимости. Не то чтобы он сливал Нилу инфу, когда Жан молчал о том, что с ним происходило, пока Нила не было. Не то чтобы они редко, но всё же вместе поносили Рико за его спиной. Не то чтобы Жан для Кевина хоть что-то значил. И все равно этого было слишком много, чтобы делать вид, будто ему плевать. Кевин повернулся впервые за всё время. Устало с раздражением посмотрел прямо в гамму. — Да, я слышал, — сказал он громче, чем нужно. Выдохнул, сжал планшет и продолжил. — Жан Ив Моро. Продан отцом. При поступлении направлен в правое крыло, шестая камера. Агрессия. Слабое здоровье. Специфический феромон, из-за которого изначально должен был попасть сюда. Подвергался насильственным действиям от нескольких сотрудников. Боится крови. Не выполнял норму. В последнее время замечен в тесном контакте с новеньким Джереми. Мёртв. — Наклонился ближе, вбивая каждое слово, будто молотком по кости. — Я тебя понял. И это плохая идея. — Какая идея? — Та ересь, которую ты крутишь в голове со вчерашнего вечера, — Кевин покрутил пальцем у виска. Идея действительно была. Грейсон умрёт. Дрейк умрёт. Рико умрёт. Вопрос лишь заключался в том, как они умрут. Вчера Нил готов был снести ему бошку вместе с Рико. Вчера Нил впервые в жизни не отдавал себе отчёт в своих действиях. И головная боль после укольчика Эндрю неплохо об этом напоминала. Гамма не помнил, как именно его вырубили и что вообще происходило те долгие секунды, пока он сходил с ума. Помнил руки Эндрю, большую иглу и темноту. Грейсон ходил по земле слишком долго, как у Христа за пазухой, и Нил слишком долго позволял этому продолжаться. Грейсон должен умереть так, чтобы никого, кроме Рико и его свиты, не зацепило. А у Нила здесь друзей и так слишком мало. Кевин был одним из вариантов. Он мог помочь подстроить всё так, будто Нил здесь ни при чём. Мог придумать план. Нилу лично эта конфиденциальность нахуй не нужна. Раньше от его необдуманных действий могло зацепить Жана, и он забивал на это, пока Жана… Сейчас же может задеть Эндрю. Рико хоть и дебил со стажем, но даже он не настолько слепой, чтобы не заметить их дружеские посиделки. И не прекращал это только по одной причине. Чтобы в нужный момент придавить ботинком к полу. И если Эндрю глубоко плевать на Нила — он для него рыжий клоун на полставки, отвлекающий от всеобщего пиздеца, — то Эндрю для Нила… Что-то, что нельзя потерять. Можно отпустить в мир, где есть Рождество и другие радости жизни, но нельзя потерять. И только поэтому Грейсон ещё не лежит мёртвым в своей постели. Если гамма начнёт кромсать работников Гнезда направо и налево — неизвестно, чем это обернётся. Эндрю должен добраться домой. Целым и невредимым. — Я лежал в отрубе, — Кевин смотрит с вопросом, и Нил поясняет. — Мне что-то вкололи. Проснулся минут десять назад. Пустил пулю в Рико. — Смело, — усмехается Кевин с лёгкой истерической ноткой. — Нихера не смело. Я убью их. — Хотел бы — уже убил, — альфа выпрямился и уткнул взгляд в противоположную стену, — Но ты промахнулся. Значит не всё потеряно. Выкинь уже из головы правило крови. Гамма дернулся так, будто где-то рядом запустили дрель и она пробивала старые, болезненные воспоминания. Правил крови было два. Первое — «До первой крови». Драка до первой крови: остановиться, пока не станет по-настоящему. Юношеское благородство. Второе правило было проще и жестче. Это не их выдумка. Его вбивали в головы с пеленок. «Кровь за кровь». Плати той же монетой. Равной или сильнее. Это правило не спрашивало о морали. Оно требовало баланса, как старый счётчик, который щёлкает, пока не вернёшь долг. Кевин говорил о втором. Альфа верил, что Нил хочет убить их всех, чтобы просто сравнять счёт. От вкусной злости внутри всё сжалось. Она была как ржавчина под кожей. Долго пряталась, но стоило раздеть, и она пожрала металл до дыр. — Жан — это не ресурс, — прорычал гамма. — Жан, блядь, это Жан. Прекрати о нём говорить как о био-мусоре. — Как об объекте, — спокойно отвечает альфа, будто не замечает, что Нил уже на нитке, готовый сорваться, — как о предмете под наблюдением, как и десятки других. Шестой был объектом, какой бы дружбы ты ни изображал. Каждый день кто-то умирает. Если я буду плакать над каждым, к тридцати мне нужна будет пластическая операция. Хорошо. Кевин уёбан — знали все. Но Нил пришёл сюда не за этим. — Ты поможешь? — Убить Рико, всех его приспешников, и перевернуть игру? — насмешка Кевина текла как масло, — Конечно, Натаниэль, — он открыл планшет, притворился занятым, — только дай мне минутку. — Не называй меня так. — А как мне тебя называть? — его голос обрел остроту. Наклонился к Нилу и зашипел. — Нил-дебил, без пяти минут мёртв? Ты роешь себе могилу и я не стану держать вторую лопату. — Как был ссыклом — так и остался. За долгие годы у Кевина было всё: ресурсы, связи, шанс сместить Рико. Но стоило чуть прижать и весь пиздец амбиций сползал, как слизь. Кевин поджимал хвост, прятался в щелях Третьего крыла, притворяясь мышью под веником. Может, ему просто нравится эта система? Нравится, что Рико спокойно переводит стрелки. Нравится ползать по этому дурдому и не лезть наверх. В детстве Нил бы рассмеялся. Кевин боится Рико? Ха-ха. Теперь смех застрял в горле. Кевин, возможно, единственный, кто мог всё сделать тихо. И он же трус, прикрывшийся иронией. — Зато живой. Много у тебя осталось живых друзей? На одного точно меньше. Мысль ударила в виски, как пары бензина. Нил сорвался с места, не дав Кевину и глазом моргнуть. Его пальцы впились в воротник альфы, и всей массой он швырнул того в стену. Кевин, выше и шире в плечах, на миг потерял равновесие, а предплечье Нила придавило его к бетону. И тут же кулак гаммы взметнулся для удара. Разрядить животную ярость, что пульсировала в каждом нерве. Разница между ними очевидна. Нила резали, кололи, ломали каждую неделю. Его кожа знала цену боли и не трепыхалась от страха. Кевин другой. Несколько переломов и в нём заглохнет мотор выживания, который так и не научился работать без мягкой поддержки. Кулак застыл в паре сантиметров от лица Кевина, как будто кто-то дернул за невидимую нить. В голове что-то щёлкнуло. Механизм открылся, и на губах возникла та самая режущая ухмылка, от которой сводило скулы и жарило глаза. — А я понял, — начал Нил тихо, — ты просто пытаешься вывести меня, чтобы перекрыть свою никчемность. Рико запихнул тебя сюда, а ты засунул язык в жопу и делаешь вид, что так и надо. Что ты не никчемная шавка, боящаяся звука цепей, а незаменимый инструмент многогранной системы. — Гамма остановился на секунду. Отвращение и азарт смешались в ровный, холодный тон. Он поймал в глазах Кевина вспышку злости. Маленькую, яркую, как искра и с притворным восхищением продолжил. — Ёбаный Кевин Дэй, ублюдок, внебрачный сынишка выдающейся семейки Адамс, чьё существование от начала и до конца проволочится в тени, чужой крови и мусоре. Зато живой. Только, Кев, что в тебе живого? — Палец вонзил в грудь Кевина, продолжая с призрением, обвинением и вызовом, постукивая по каждому слогу, как по дверному косяку. — Ни-ху-я. Секунду Нил был уверен, что получит по лицу. Следующую, что Кевин сорвётся и зацепит его за шкирку, скинув на пол, как щенка. Но ничего из этого не последовало. Взгляд Кевина исказился, что-то в нём рвалось и Нил приготовился к ответной тираде. К оправданиям или колкой насмешке. — Твоя мать вчера пропала, — пригвоздил альфа, не отрывая взгляда, — Морияма с Натаном ищут её по всей округе. Устрой резню в Гнезде, чтобы они не сомневались в том, что вы на пару решили устроить вендетту. Мама пропала? Она готовила план побега для него. Она хотела увести его отсюда. Хотела поехать с ним? Но почему раньше? Зачем подняла лишний шум, зачем подставила? Или всё было верно и она сама знала больше, чем любой из них? За Нилом теперь будут смотреть, как за дорогущей собакой на выставке. Каждое движение записано, каждая вздох измерен. Он не сможет сбежать, каким бы хитрым ни был план. Нет. Мэри не сядет в ловушку и не ткнёт в него мишень. Она бы не бросила Нила под свет камер. Значит, что-то случилось вне плана. Что-то, что вынудило её уйти раньше срока. Что ещё могло произойти за эти адские сутки? В голове всё смешалось в кучу. Нил устал биться об камни. Он уже не успевал поднимать голову. Он отошёл от Кевина, словно стараясь создать расстояние между собой и новой правдой. Информация варилась, кипела, пенилась в голове, и Нил чувствовал, как она меняет вкус его мыслей. Кевин врать бы не стал. Зачем? Чтобы позлить? Это не его стиль. Между ними были какие-никакие отношения. Симпатия, вывернутая наизнанку, но не явная вражда. Значит — правда. Значит — пиздец надвигается. — Рико знает? Кевин посмотрел на него, как на идиота. Тупой вопрос. Даже если никто не сказал прямо, такой шум не пройдет мимо его ушей. Альфа выпрямился, поправил одежду и выждав несколько секунд начал говорить тише, подходя ближе. — Нил, это реально плохая идея. Самая дермовая с учётом всех обстоятельств. Если до Рико дойдёт, что она сбежала, а ты остался, тебя прижмут первым. А Морияма подарят ему карт-бланш. Затихни. Не высовывайся. Делай вид, что не в курсе. Под кожей вскочили крошечные иглы. — Какой у тебя уже разряд по пряткам? — кинул гамма через зубы. — Я пытаюсь помочь. — Ты знаешь, что это не помощь. — Нил почувствовал, как снова поднимается потребность ударить. — Ты понимаешь, что если этому уебану в голову взбредёт меня вздернуть, никакое примерное поведение не спасёт. — Тебе надо сбежать, — настаивал альфа, голосом колючим, как проволока. — О. Призыв к побегу. За такое тебя не похвалят. — Пусто ухмыльнулся Нил, совсем не чувствуя веселья. — Ты меня услышал. Кевин оглянулся на пустые коридоры. Нервно поправил одежду, провёл рукой по вороту, потом задержал взгляд на Ниле и, не сказав ни слова, развернулся и уходя прочь, растворяясь в темноте коридора. Вообще-то Нил и так собирался сбежать. Точнее — не собирался, но теперь вариантов вообще не осталось. Гамма тоже оглянулся, взглядом пробегая по забытым стенам. Десять камер, один изолятор и вечная вонь, который не перебивал запах страха. Изначально отсек тоже создавался под выкачку энфира, но решили подарить его Рико. Психоз, вопли, постоянные срывы. Красная комната влияла на остальной бизнес, как ядовитая плесень, и её отрезали. Хотя Нил, как и Кевин, всегда считал наоборот. Не красная комната портила остальных, а остальные портили её. Работники Рико сюда захаживали часто, оставляя после себя трупы нервов и пару свежих шрамов на чужих спинах. В итоге для него пробили отдельный выход и Третье крыло закрыли наглухо. Осталась только красная дверь и дебильные правила, начертанные поверх неё. Нил вышел, провернув ключ в замке. Вчера его даже не обыскали. Рико так не терпелось сообщить свою новость, что о безопасности просто забыли. Забавно. Вот из-за таких ошибок Кевин мог бы легко сместить его. Нил вернулся в нулевую. Мысли бились, как крысы в ведре. Что делать, если звонок поступит? Бежать? Остаться? Если бежать шансы минимальны, но они есть. Если остаться можно притвориться мёртвым, раствориться в серой массе, переждать шторм. Эндрю. Нил не мог уйти, не убедившись, что с ним всё нормально. Не мог просто сбежать, оставив его здесь. Даже если логика визжала, что это самоубийство. Так гамма просидел до назначенного времени. Метка часов перевалила за цифру, и время перестало идти. Трубка с лисьей резиновой лапкой уже трещала в руке от сжатия. Несколько раз открывал крышку, проверял заряд и пропущенные. Заряд почти полный. Пропущенных нет.

/ Звони Стюарту, если что-то пойдёт не так /

Это уже достаточно «не так»? Нил сидел на кровати и смотрел на кубик Рубика. На разноцветных квадратах цифры, хаотично разбросанные, но выстроенные в строгий порядок, если знать систему. Не по цветам радуги, а по памяти. Каждый оттенок был связан с конкретной эмоцией. Зелёный за спокойствие, синий за холод, белый за ложь, красный за риск. Номер строился не из цветов, а из последовательности действий и чувств, когда Нил попал сюда. Не было необходимо запомнить номер. Это лишь одна из последовательностей цифр, расположенных в верхних углах квадратиков. Остальными были счета, которые Мэри открывала на всякий случай, если Нилу всё же удастся сбежать. Он взял игрушку, собрав её на автомате. На старенькой раскладушке набрал получившуюся комбинацию. Палец завис над кнопкой вызова. Несколько секунд просто смотрел на экран, слушал, как гудит тишина. Потом нажал. Главная проблема была в том, что Нил понятия не имел, насколько Стюарт в курсе происходящего. Сколько он знает, если знает вообще хоть что-то. Мамин брат, о котором она говорила редко. Нил не собирался сбегать сейчас. Сначала нужно было узнать, что с ней. Жива ли. Где. Почему сбежала. А из номеров, кроме этого, у него не осталось ничего. — Хетворд. — послышалось из трубки, низко, сипло, с характерной тягучей паузой на первом слоге. Гамма на секунду забыл, как дышать. Сам факт того, что кто-то ответил, уже сбил дыхание. Шесть лет он не разговаривал по телефону. Тогда, в прошлой жизни, звонки были конвейером: приказы, отчёты, нагоняи от матери, оправдания. Тогда это бесило. Сейчас почти парализовало. — Здравствуйте, — голос вышел хрипловатым, ржавчиной тёк по глотке, — это Натаниэль. Сын Мэри Хетворд. Вашей сестры. Нил слушал последующую тишину, будто от этого зависело всё. Если Стюарт сейчас скинет трубку это не будет удивительно. Просто минус один шанс. Придётся искать другие выходы. А их, по ощущениям, оставалось всё меньше. — …Натаниэль? — голос в трубке стал чуть ближе. — Сын Мэри? О, отлично. Значит, мать даже не сочла нужным упомянуть, что у неё есть ребёнок. Он знал, что Мэри не общалась с роднёй. Во-первых, расстояние. Во-вторых, тот факт, что семья тоже по уши в грязи. Отец бы такого соседства не потерпел. Так что мама просто обрубила связи. Времени посвящать дядю во все прелести своего рождения не было. Даже если телефон чистый, стены Гнезда нет. Уши здесь растут из каждой трещины. — Прошу прощения, что не ввожу вас в курс дела, но позвонить я могу только вам. Вы сможете узнать, как там мама? — С Мэри что-то случилось? — Стюард насторожился. — Не уверен, но есть такие догадки. Опять тишина. Нил машинально опустил взгляд и увидел ноги перемотаны бинтами. Это было настолько постоянное явление, что бросилось в глаза только сейчас. Когда успел повредить ноги? Момент падения на пол, когда Дрейк отпустил его, вспышкой блеснул в голове. Он стянул бинт, и под ним проступили обычные кровоподтёки. Ничего страшного. Перевязка была лишней, но, похоже, Эндрю просто было нечего делать. — Натаниэль, — Голос стал медленнее, тише. — Это твой номер? Понятно. Хочет пробить. Убедиться, кто такой Нил и не приколист ли он. Может, сохранить контакт и связаться в будущем. Но Нил не мог позволить себе даже этого. Телефон уже смертный приговор, если его найдут. После разговора гамма разнесёт его в щепки. — Нет. Если найдёте Мэри, передайте ей, чтобы связалась со мной. Она поймёт. До свидания. Нил сбросил звонок. Пальцы онемели от напряжения. Сейчас он сделал всё, что мог. Или наоборот всё испортил. Теперь осталось только ждать. Поднялся с кровати рывком, подошёл к собственной двери и повернул ключ. В коридоре было неестественно тихо. Будто за те несколько часов, что он валялся без сознания, здание умерло вместе с ним. Вышел в коридор. Тусклый свет старой жёлтой лампы мигал. Шестая камера была немного приоткрыта, но этого хватило, чтобы грудь скрутило, будто сердце прижали грязной ладонью и начали медленно сжимать. Нил подошёл ближе. Пахло плотным и тягучим, сладковатым железом, которое въедается под ногти и не смывается. Толкнул дверь ладонью и сразу же пожалел. Щель распахнулась, выпуская наружу тошнотворную смесь запахов. Стены внутри были исполосованы, будто их раздирали ногтями. На кровати смятая простыня, пятна цвета тёмного вина. Нил моргнул, но картинка не сменилась. Он закрыл дверь, вжавшись спиной в холодный металл. Лопатки трещали, дыхание рвалось из горла короткими порциями, желудок скрутило, и на секунду показалось, что сейчас вывернет порцией желудочного сока и крови. Ноги сами двинулись дальше, без команды. К комнате Эндрю. Зачем? Нил не знал. Мозг просто хотел опоры. Хотел, чтобы хоть кто-то сказал: всё это ёбаная выдумка. Что он сейчас откроет глаза и окажется в другом дне, без этих пятен, без этой вони, без этой тишины. Эндрю, конечно, не скажет. Максимум назовёт идиотом. Или расскажешь, что было после того, как Нил отключился. Но это уже было что-то. Дверь комнаты Эндрю была не заперта. Нил толкнул её, и она открылась беззвучно. Внутри было пусто. Это должно было насторожить. На тумбочке лежало две сигареты, выбивающиеся из общей картины пустоты.

/ Чтобы у тебя были свои /

Если бы, что-то пошло не так, Эндрю бы не оставил сигареты или оставил всю пачку. Значит, его не схватили. Не увели. Он сам ушёл. И оставил две сигареты, а не одну, потому что знал, что вернётся. Нил подошёл, подцепил сигареты пальцами, разглядывая их, будто впервые. Ничего особенного. Дешёвый табак, белая бумага и смятые концы. Обычные. Но дышать всё равно стало легче.