Часть 18

Шестьдесят минут. Двадцать вопросов. Уникальный текст, специально разработанный для каждого ученика. Эндрю игнорировал пыхтение справа, притоптывание ногой слева и какой-то скрип сзади. Здесь нет необходимости в полной концентрации, но раздражающие факторы разъедали нервную систему кислотой. Если проявить чуть больше понимания, то можно оправдать каждый нервный тик людей вокруг. Может, кто-то из них действительно землю носом рыл, всю ночь зубрил, искал дополнительную информацию, выпрашивал место, чтобы попасть сюда, и сожрал гору конфет перед запуском, чтобы поднять уровень глюкозы и не грохнуться в обморок. С таким исходом Эндрю хоть смог бы на практике отработать экстренную помощь человеку без сознания. Хотя здесь таких врачей, как Эндрю, и даже лучше — за каждым столом. Но, вероятнее всего, как раз на фоне всеобщего осведомления сыграл бы «эффект свидетеля», о котором сам Эндрю узнал только вчера. Все бы дружно сбежались вокруг бедолаги, смотрели, строили гипотезы и даже на время забыли бы о важном мероприятии, ради которого здесь собрались. Каждый бы думал, что поможет кто-то другой, хотя сам в состоянии оказать простейшие манипуляции: проверить пульс, дыхание, положить что-то мягкое под голову, по необходимости применить нашатырь или вызвать скорую. Для этого даже образование не нужно. Но в моменте каждый пришёл бы к выводу, что всё это точно сделает кто-то другой и тогда Эндрю смог бы проявить себя. Хотя нет. Ещё остался надзиратель, чья ответственность за учеников заставила бы, несмотря на других, сделать всё по инструкции. Такими мыслями забивалась голова, усердно выпинывая важную информацию. Эндрю загнали сюда громким названием и обещанием, что результаты пойдут в личное дело и когда-то где-то могут пригодиться. Ещё добавилось предположение, что вопросы действительно могут оказаться интересными, и придётся долго думать, прикидывать, какой ответ окажется верным. Но разочарование накрыло в ту же секунду, когда альфа этот текст увидел. Невозможно долго думать, когда в девятнадцати вопросах из двадцати нужно не самому заполнять строчку ответа, а выбирать из уже представленных. Прочитав варианты, обязательно что-то всплывёт в памяти и промахнуться будет невозможно. «Глобальный оценочный тест по биологическим особенностям динамических типов человека». В простонародье — G.O.T.B.O.D.Y., или, как шутливо называли его в коридорах Академии, «Got Body, No Brains». Всемирный тест, проводимый раз в год для лучших студентов медицинских учреждений, якобы способный выявить уровень их знаний в области альфа-омега биологии и определить потенциал будущих специалистов. В реальности — громкое мероприятие с элементами показного пафоса. Участие в нём значило, что о тебе хотя бы где-то слышали, а результат мог стать пропуском в любую лабораторию или клинику. На бумаге всё выглядело благородно: международная система стандартизации знаний, признание, престиж, вклад в научное сообщество. На деле — те же скучные вопросы, что и в национальных тестах, только завёрнутые в блестящую упаковку. Первый блок касался физиологии альф. Эндрю пролистал глазами заголовок: «Гормональные корреляции в зависимости от стрессовых факторов и уровня феромональной активности». Дальше шли варианты ответов, будто кто-то собрал все слова из медицинского словаря, встряхнул их в мешке и раскидал наугад по строчкам. Второй — про омег. Там всё сводилось к вечному спору: где кончается биология и начинается этика. Формулировки были нарочито аккуратными, будто писались юристами под диктовку биологов, опасающихся обвинений в дискриминации. Эндрю раздражённо отметил, что среди предложенных ответов отсутствовал тот, который действительно соответствовал бы действительности. Дальше шли вопросы по смешанным парам, механизмам стабилизации гормональных скачков, редким случаям биологической нейтрализации, и, наконец, блок по фармакологии. Если верить авторам, тест проверял глубину понимания процессов. На практике же он проверял терпение. Эндрю вздохнул, посмотрел на часы и отметил, что прошла всего одна четвёртая времени. Последний вопрос начинался с короткого, почти издевательски простого вступления: «Опишите реакцию тела доминантного омеги на впускание в него всех трёх видов альфьего яда: добровольно и недобровольно». Под ним лежали два пустых листа. Именно этот вопрос впервые за всё время заставил Эндрю поднять взгляд от бумаги. Можно было легко описать реакцию стандартного омеги. Их биологию изучали вдоль и поперёк, и любая медицинская база имела по этому поводу целый раздел. Но доминанты — это уже иная категория. У них иная плотность тканей, чуть иная структура желез, изменённое распределение рецепторов в области шейных каналов и более активный гипоталамус, отвечающий за регуляцию феромонального выброса. Их организм, по сути, работает как стабилизатор. Он не подчиняется быстро, зато реагирует стремительно. Поэтому реакцию доминантного омеги предсказать практически невозможно. Она зависит не только от вида яда, но и от индивидуальной совместимости на уровне генетического кода и нервно-гормонального профиля. Если речь идёт об обычном альфе, а не о доминирующем, то подавляющий яд вступает в мягкий симбиотический контакт с эндокринной системой доминирующего омеги. Несмотря на название, подавляющий яд не разрушитель, а скорее регулятор. Он аккуратно переписывает импульсы, стабилизируя феромональную активность под себя. Это сродни перенастройке частоты, а не подавлению сигнала. При добровольном укусе реакция тела будет плавной: лёгкий спад давления, редкое дыхание, замедленная выработка адреналина. Организм как будто соглашается на внутренний компромисс. Если же укус совершен насильно, яд сработает грубо. В случае с доминантным омегой это сравнимо с введением лошадиной дозы транквилизатора: сознание начинает «проваливаться», мышцы теряют тонус, давление падает почти вдвое. Через несколько секунд наступает сонливость или полное отключение. Это защитный механизм. Организм пытается разорвать связь, которая воспринимается как вторжение. Подчиняющий яд ведёт себя диаметрально иначе. При добровольном укусе он провоцирует агрессивный выброс феромонов. Тело отвечает приступом раздражения, которое быстро переходит в состояние гипервозбуждения. Агрессия становится формой капитуляции. Через борьбу доминантный омега принимает чужую волю. Внутри него начинается химическая «войнушка»: собственные феромоны и альфий яд сталкиваются, создавая временный баланс. При насильственном укусе процесс идёт по иному сценарию. Агрессия не находит выхода наружу, и тогда эндокринная система запускает компенсаторный выброс вещества, известного как корзин — гормон ярости и инстинктивного доминирования. Корзин ускоряет циркуляцию яда, модифицируя его молекулярную структуру и превращая в агрессивный катализатор обратного подчинения. По сути, омега «отзеркаливает» воздействие, направляя его на альфу. При несовпадении феромональных частот альфа рискует буквально потерять контроль над собственным телом: падает уровень серотонина, а импульсы парасимпатической системы временно блокируются. В этот момент альфа инстинктивно подставляет шею — как реакцию капитуляции перед более сильным. Но с разрушительным ядом всё было иначе. Даже в устойчивых парах, где уровень гормонов выровнен, его применение считалось опасным. Разрушительный яд получил своё название не за силу, а за непредсказуемость. Его структура нестабильна. Он способен менять свойства в зависимости от феромонального поля и эмоционального состояния того, кто его впускает. В случае добровольного укуса доминантного омеги яд встраивается в нервные волокна и начинает вести себя как катализатор нейронных связей. Некоторое время организм ощущает резкий прилив энергии, эйфорическое состояние, схожее с лёгкой интоксикацией. Повышается температура тела, расширяются зрачки, сердце бьётся чаще. Но уже через несколько минут система даёт сбой — клетки гипоталамуса перегреваются, сигнал к выработке эндорфинов сбивается, и начинается кратковременный нейронный хаос: восприятие звуков, запахов и эмоций искажается. В некоторых зафиксированных случаях у подопытных наблюдалась краткая потеря ориентации в пространстве и временное изменение феромонального профиля. Если же укус насильственный, яд действует иначе. Организм доминантного омеги воспринимает внедрение как угрозу и мгновенно запускает процесс аутоиммунной защиты. Кровь перенасыщается стрессовыми гормонами, сосуды сжимаются, а яд, не найдя подходящей среды, начинает разрушать рецепторные связи. Иногда это приводит к обратному выбросу — телесной перегрузке, когда избыточные феромоны буквально выжигают воздух вокруг. Перед тем как подняться и сдать тест, Эндрю вспомнил, как вчера смотрел подкаст о людях с редкими и интересными заболеваниями. Там рассказывал один доминантный альфа средних лет, которого примерно пять лет назад во время драки укусил другой альфа с разрушительным видом яда. На тот момент информации о схожих случаях уже было достаточно, и врачи делали всё необходимое, чтобы яд как можно быстрее вышел из организма пострадавшего. Но по какой-то причине токсин начал атаковать не тело изнутри, как ожидалось, разгоняя кровь и постепенно испаряясь, а напрямую воздействовать на мозг, разрушая полушарие, отвечающее за когнитивный контроль и адекватность поведения. Процесс описывали как острое токсическое поражение лобно-височной области с нарушением межполушарных связей. В итоге всего за полчаса пребывания в госпитале Винс — так звали мужчину — развил тяжёлую стадию шизофрении с выраженными слуховыми галлюцинациями. Ему казалось, что над больничной койкой, прямо в потолке, появилась чёрная непроглядная дыра, из которой вот-вот должно вылезти что-то огромное и злое. Первые сутки врачи были уверены, что эффект временный и помутнение сознания спадёт после полной очистки организма. Но Винс по сей день видит мелкие галлюцинации, которые старается стабилизировать назначенными препаратами. В будущем подобные проявления повторялись и у других пациентов, но в значительно меньшей степени. Ни у кого больше дело не доходило до настоящих галлюцинаций. Симптомы ограничивались навязчивыми мыслями. «Ты можешь думать, что суслик есть, но не видеть его. А вот если увидишь, когда его нет — это уже клиника», — сказал тогда Винс, глядя прямо в камеру. Исключительный случай с печальным исходом. Эндрю дописал пару предложений про возможный исход с психическими отклонениями, которые в теории также могли бы проявиться у доминантного омеги, и, лениво потянувшись, пошёл сдавать тест.

Связано

— Что ты хочешь от меня услышать? — Всё, что ты не хочешь мне рассказывать. Нил слабо усмехнулся от абсурдности происходящего. Рико ужасен в роли плохого полицейского. Да и без хорошего полицейского вся эта схема становится бесполезной, ведь именно он должен выступать в роли всепонимающего и готового помочь самаритянина, которому ты сам захочешь довериться. Была уверенность, что Рико о такой схеме даже не задумывался. Это его обычный образ напыщенного павлина, уверенность которого держится лишь на наличии свинцового оружия в кармане. Но Нил-то знал, какое это оружие бесполезное в руках идиота. Не нужно было заглядывать далеко вперёд, чтобы понять — этот день настанет. Правда, гамма надеялся, что что-то случится раньше: возвращение Эндрю, весточка от матери, апокалипсис, да что угодно. Но прошло три дня, за которые Нил успел сотни раз переосмыслить свою жизнь. Он уже знал, что во многих ситуациях поступал неправильно. А когда покопался в воспоминаниях глубже, понял, что поступал неправильно всю жизнь. Возвращаться к этим мыслям не хотелось. Они наводили тоску и всегда имели плохой конец. Депрессии и саморефлексии Нилу только не хватало. И так всё по пизде идёт с самого пробуждения сущности. В первую ночь после ухода Эндрю и всей этой катавасии с матерью Нил был уверен, что от нервозности с каждым новым днём раздробит себе кости. Но, к собственному удивлению, остался спокоен. Мысли ползали слизняками по черепной коробке, оставляя склизкие следы, но в целом всё было нормально. Из камеры лишний раз носа не высовывал — и не потому, что Кевин со своей постоянной паникой прогнозировал ему скорую кончину, если гамма не затихнет, а потому, что, видя шестую камеру, его дёргало желание зайти к Жану и, как обычно, узнать, что ему сегодня снилось, какие планы на день и завести диалог о чём-то несуразном. За этим до мяса резало осознание, что Жана там нет. Жана вообще больше нет. И лавиной накрывало. Сносило с ног, оставляя пустое. Наверное, чтобы быстрее смириться нужно было, наоборот, чаще проговаривать это себе и насильно вытаскивать из камеры. Насильно смотреть в шестую камеру, пропитываться гнилым настоящим. Но Нил не хотел смиряться. Эгоистично, с долей мазохизма, он хотел испытывать это обманчивое чувство, что Жан жив. На долю секунды быть уверенным, что он там, занимается какой-то хернёй. Даже если после этой секунды — обрыв с копьями на земле. И Нил уверен, что Мэтт легко бы поставил ему диагноз аутоагрессии на фоне самобичевания и стресса. Потому что этот термин, если его знает Нил, не представляет из себя ничего необычного. А вот Эндрю загнул бы какую-нибудь медицинскую телегу, из которой Нил бы, дай бог, понял два слова. Скальпелем расковырял гниющую грудную клетку, достал всю густую и бурлящую чернь. Скучающе посмотрел, повертел в пальцах, показал гамме и произнёс: — Натаниэль, ты оттягиваешь неизбежное. Я уже всё знаю. Блядь. Рико, как всегда, не вовремя прерывает такой прекрасный мыслительный полёт. Нил уже представил, как его тело сжимается от боли. Кожа на груди рассечена аккуратным, хирургическим разрезом. От ключиц до пупка, края разреза разводятся в стороны, обнажая ребра, которые хрустят и ломаются под давлением инструментов. Кровь хлещет фонтанами, тёмно-алая, густая, пропитывая простыню под ним. Воздух становится вязким, а внутри пульсирует горячая и липкая тяжесть. И Эндрю в белом халате, испачканном в алых следах, холодными пальцами держит то, что мешает Нилу дышать. Выглядит даже немного интимно. Видимо, у Нила действительно аутоагрессия, раз он так радуется собственной расчлененке. — И? Гамма скучающе поднимает взгляд и только сейчас замечает, что на альфе его парадная рубашка в японском стиле. Чёрная, с узорчатыми красными цветами, расползающимися по одному рукаву. Ничего удивительного. Посмотри Нил чуть выше обязательно бы ещё заметил победный блеск в глазах. Как он ещё от счастья не светится? Он же пока не знает, что Нил знает, о чём он знает, а Нил знать пока что не должен. Спасибо Кевину за своевременную подготовку. А то гамме бы сейчас пришлось злиться и нервничать от вопросов: чего это япошка сегодня такая радостная? Небось, снова кого-то грохнули. А так можно спокойно провоцировать, наблюдать, как терпение Рико трещит по швам натянутой жилой. Так сказать, ни в чём себе не отказывать. — Видимо, ты не совсем понимаешь, в каком положении находишься, — с этими словами Рико поднялся с кресла, будто специально, чтобы смотреть на Нила свысока. Дешёвый трюк. Примитивный, как и всё остальное. — Или ты не понимаешь, что мне похуй. Это даже навевает воспоминания. Когда-то почти каждый их диалог проходил через этот обряд обмена любезностями. Словесные удары, по которым Нил всегда мог определить, насколько коварную подставу Рико вынашивает. В этот раз альфа почти не бесится. Только руки медленно опускаются на поверхность. Он наваливается на неё всем весом, пальцы подрагивают, ногти оставляют едва заметные следы на полировке. — Твоя мамаша сбежала, прихватив с собой полмиллиона, — Рико произносит это смакуя каждое слово. — Натан клянётся, что к этому не причастен. Пустил своих псов, помогает её найти. А ты что скажешь? Нил поднимает голову, лениво, с едва заметным интересом. — Тебе? — голос звучит мягко. Рико отрывисто кивает, как дрессированная псина, которой перед мордой помахали костью. — Иди на хуй. Пауза. Воздух между ними густеет. В нём тонет всё: злость, насмешка, усталость. На лице Рико дрожит что-то непостоянное. И Нил ловит себя на мысли, что ему действительно это нравится. Смотреть, как альфа теряет контроль. Не может такое надоесть. — Дружок сдох, мать сбежала, отец отказался. — Рико бьёт прицельно, но попадает в бетонную стену. Это провокация, не распознал бы которую только ребёнок. И хоть Нил и понимает это, но, сука… — Твоё поведение даже можно оправдать, но знаешь, ты меня уже так заебал, что я этого делать не буду. — Он даёт паузу, в которую гамма, видимо, должен вставить свои пять копеек, но, честно, для Рико даже этого жалко. — Ичиро уверен, что ты с ней заодно и в скором времени попытаешься выкинуть какую-нибудь херню в своём стиле. — А ты нет? — Нееет. Хуй ты отсюда шаг сделаешь, пока… — Рико обрывается, будто ему кость в горло попала, и продолжает. — Но это неважно. И вот это уже интересно. Нил думал об этом. Думал о том, что альфа, не имея собственного мозга, обязательно воспользуется чужим. Будет кивать болванчиком на каждое слово сверху, ведь Нилу действительно, по всем фактам, несколько шагов до предательства. Кто не захочет сбежать отсюда? Но Рико смог удивить. Что у него там за тараканы в голове неизвестно, но они ведут в правильном направлении, и Нил пока не решил, хорошо это или плохо. — Как и любое твоё мнение, — нос забивает запах железа, и, видимо, альфа медленно, но верно доходит до точки кипения. — Ичиро посоветовал убить тебя. — Так давай. — Но у меня другой план. — Рико выпрямляется, встаёт в полоборота и снова выдерживает паузу, которую Нил считает комичной, пока альфа не открывает рот, — Кевин так возмущался, что чуть не пришлось сломать ему все конечности. Правда, после объяснения, за что он бьётся, запал поутих. Кевин возмущался? Что? Кевин забыл, что такое возмущение в сторону Рико после первого и единственного инцидента. Кевин забыл, что языком можно не только жопы нализывать, а ещё отстаивать свои права. И Кевин забыл, что Нил для него вообще существует. Кевин что? Вопрос на репите прокручивается в голове, не позволяя даже продолжить ветвь мышления. Нил помнит полные страха глаза Кевина, когда они говорили в последний раз. И Кевин… что? Нил понимает, что завис и, как олень, смотрит на Рико, хотя видит третье крыло, страх и отчаяние. Он инстинктивно подаётся вперёд, вместе с этим пытаясь спросить: — Что ты… Сказал ему? Вопрос обрывает щелчок двери и гамма оборачивается больше на инстинктах, чем на желании. — Ты знал, что у Жана был дневник? — пренебрежительно бросил альфа, заставив Нила снова обернуться, даже не разглядывая, кто вошёл. — Уродец писал на французском. Мне пришлось повозиться, но несколько интересных вещей я нашёл. — Нет, — ответил Нил не на вопрос, а предостерегая от дальнейших действий Рико. Нил, конечно, знал о дневнике. Несколько раз он в шутку порывался мельком его почитать, больше дразня, чем действительно желая влезть в чужие мысли. Жан забавно сердился и говорил, что написанное там — это его личное. Вполне оправданно. Нил никогда всерьёз не задумывался, что там могло быть. Он лишь знал, что при любом плохом или хорошем раскладе дневник должен быть уничтожен. Как одно из косвенных доказательств существования этого места. Дневник должен был быть уничтожен. Но сейчас Рико, вопреки очевидной мысли, доставал из первого ящика листы и лениво перебирал их одной рукой в поисках чего-то конкретного. Всепоглощающее желание забрать всё, что принадлежало Жану, душилось острой болью от расковыренных в кровь заусенцев. Рико не имел права оставлять мысли Жана в своих руках. Он не имел права их переводить и читать. И не имел права распоряжаться ими, как ему вздумается. Нил был уверен, что компромата там нет, просто потому что всё, что он думал о Рико, гамма говорил ему в лицо и регулярно нарывался за это. Просто… всё это должно было уйти вместе с Жаном в могилу, а не выставляться на всеобщее обозрение. Рико с лёгкой змеиной ухмылкой вытянул один из листков и положил его поверх остальных. — «Грейсон ублюдок, которому я желаю сгореть в аду. Сегодня мне снова пришлось познавать его, чтобы никто из его компашки не трогал Нила. Если бы я мог содрать с себя эту мерзкую кожу и больше никогда не видеть все эти следы… Я желаю им всем самой ужасной смерти из бла-бла-бла…» — он скривился на словах, которые не стал озвучивать, а потом поднял голову и посмотрел на Нила. — Представляешь? Уродец сам звал Грейсона, чтобы потрахаться. Пока ты, ты! — выкрикнул он, на секунду теряя самообладание. — Бегал ко мне и выносил мозг своими ультиматумами, эта тварь сама подставляла зад, чтобы якобы тебя не трогали! Какое самопожертвование. — Рико усмехнулся, посмотрел на кого-то за спиной Нила и продолжил. — Уверен, что половина из этого полная херня, и твоей подружке просто нравилось, когда её дерут по-жёсткому. Слова, произнесённые Рико, ещё не обрели смысл и лишь впивались иглами в мозг, не давая их разобрать. Ложь. Жан всегда был на виду у Нила, и если Грейсон переступал границы, омега никогда этого не скрывал. Они вместе ненавидели, вместе ограждали и вместе хотели его убить. Жан никогда не прибегал к Нилу в слезах, но всегда получал подтверждение, что Нил с этим разберётся. Потому что у Нила было пусть и малое, но влияние. У Нила были нитки, за которые он мог дёргать, мог давить и это всегда работало. На время, но работало. Это не могло быть правдой ещё и потому, что Жан прекрасно знал о положении Нила в Гнезде. Никакой Грейсон не мог ему угрожать и позволял себе отыгрываться максимум словесно. У Нила была неприкосновенность, в которую Жан… …никогда не верил. Жан не скрывал факта насилия. Он скрывал его причину. Теперь пазл складывался в чудовищную картину. Жан никогда не верил в его неуязвимость. Напротив, он всегда видел угрозу там, где Нил её не замечал.

/ Твоя вседозволенность когда-нибудь тебя убьёт, идиот /

Это была не абстрактная тревога. Это был прогноз. Грейсон понял его слабое место. Он не угрожал Нилу напрямую. Он лишь намекал, что терпение Рико не бесконечно, что за каждый выпад, за каждую дерзость придётся кому-то ответить. И Жан, с его обострённым, почти животным чувством опасности, видел эти угрозы там, где Нил их отрицал. Он видел, как гамма нарывается, и понимал: счёт уже выставлен. И кто-то должен его оплатить. И он платил. Добровольно. Осознанно. Жан не скрывал последствий — синяков, ссадин, приступов молчаливой ярости. Он скрывал договорённость. Скрывал, что шёл к Грейсону не как жертва, застигнутая врасплох, а как доброволец, идущий на плаху, чтобы палач хоть на минуту отвлёкся от его друга. Он позволял этому случаться. Раз за разом. Потому что цена его достоинства была ниже, чем цена безопасности Нила. Воздух из лёгких будто выбили. Рико не врал о словах в дневнике. Он врал, преуменьшая их значение, выставляя всё как нелепую ложь или извращённое удовольствие. На самом же деле, это была исповедь. Исповедь о самом чудовищном самопожертвовании, о котором Нил не подозревал, пока его друг молча горел в аду, который сам для себя и выбрал. Ради него. — Сдох от счастья получается, а ты слёзы лил, — донёсся голос альфы сквозь вату. — Клоунада. Нил ненавидел этот кабинет. Ненавидел это место. Ненавидел всех, кто здесь присутствовал, и особенно Рико. Гнездо должно сгореть в ярком пламени, и все они гореть в аду по заветам Жана. Всё здесь гнилое и ржавое — от стен до людей. Нил бы и сам сгорел, если бы вместе с этим удалось унести с собой несколько жизней. На поясе у альфы висел пистолет, которым Нил больше не промахнётся. Несколько секунд отделяли его от мести, которая не принесёт покоя, но подарит удовольствие. Он дёрнулся вперёд, но на плечо опустилась тяжёлая рука. Прикосновение, прошибающее нервные окончания электрическим током. — Тише, Натаниэль, — насмешливо произнёс Рико, и гамма обернулся, увидев проклятого Грейсона, чью смерть он растянет надолго. — Я дам тебе возможность продлить связь с этой подстилкой, если ты так сильно этого хочешь. Я тоже умею проявлять сочувствие и очень бережно отношусь к твоей утрате, и именно поэтому не позволю тебе просто умереть. В комнате повисла влажная тишина, пахнущая железом и гнилью. Стены впитали чьи-то внутренности и тихо их переваривают. — Я убью тебя, — произнёс Нил, обернувшись к Грейсону и не узнавая собственного голоса. Альфа усмехнулся и сжал его плечо крепче. Свободной рукой он достал ошейник с капсулой и застегнул его на шее гаммы. Рико не мог сдержать восхищения. Запах крови пропитывал каждый сантиметр воздуха. От него хотелось блевать. Нужен был момент. Одна шаловливая секунда, в которую Нил успеет сделать то, что уже делал. Сейчас не будет ошибок. Его разум, хоть и кипел от свирепой ярости, не терялся в бескрайнем пространстве собственной опустошённости. Движения будут чёткими, и обе проблемы решатся. Эндрю сейчас далеко, Жана больше нет, у Нила руки развязаны настолько, насколько это вообще возможно. Что с ним сделают и так понятно. Ичиро уже предлагал его устранить. Смерть Рико только ускорит этот процесс. Ошейник говорил о том, что весь план заключался в продолжении стабильных истязаний Нила. Как будто не этим они занимались последние шесть лет. У кого‑то большие проблемы с фантазией. Только вот слова о том, что Кевин был против, в эту картину не вписывались. Кевин не был против тогда. С чего бы ему быть против сейчас? Или Нил всё неправильно понял, и Кев в своей манере просто испугался плана Рико пойти против приказов Ичиро. Вот это уже похоже на правду. Но причём здесь вообще Кевин? Не вписывались и слова самого Рико, слишком похожие на бред сумасшедшего, чем на сочувственную тираду. Рико и сочувствие? Вещи несовместимые. Нил перебирал в голове возможные варианты происходящего на ближайшие минуты. Это было настолько несвойственно ему, что мысли постоянно утекали не в то русло, заостряя внимание на мелочах. Рико сохранил кучу листов из дневника Жана, но прочитал лишь одно предложение. Зачем оставлять остальное? Что Жан вложил в эти страницы и что ещё заинтересовало Рико? Со своего места было тяжело разобрать даже пару слов. Ближе к Нилу лежали листы на французском, но перевёрнутые буквы и размашистый почерк делали разбор практически невозможным. Вторым мешал запах. Нил чётко чувствовал феромон Рико, пропитавший каждый угол помещения, но феромона Грейсона, который стоял к нему ближе, не ощущал. Можно было бы предположить, что Грейсон безумный мастер самоконтроля, но гамма почти был уверен, что дело в блокаторах. Зачем? Тяжело было найти ответ, когда основные мысли были уже заняты совсем другим. Нил не думал о пытке, которую для него придумал Рико, хотя, наверно, эта скотина изрядно постаралась. Нил думал о секунде, когда опьянение от чужой неудачи заставит его потерять бдительность. — И не думай устроить здесь балаган, — Рико достал телефон‑раскладушку, наподобие того, который Нил разбил несколько дней назад. — Иначе я прикажу Дрейку вспомнить старые добрые времена. Телефон. По словам Мэтта, Эндрю прямо сейчас находился на вылазке с Дрейком. На изрядно затянувшейся вылазке.

/ Хуй ты отсюда шаг сделаешь, пока… /

«Эндрю в моих руках»

Можно было часами думать о том, где и когда именно он совершил ошибку. Но самый главный проёб озвучил Рико. Нил снова подпустил к себе слишком близко. Пока гамма был уверен, что Рико в силу своей слепоты тупо не замечает их чрезмерного общения, сам Рико это общение превращал в выгоду. Нил ждал момента, когда его поймают и придавят сапогом к полу. И дождался. Только всё происходит не так, как он рассчитывал. Недооценить своего врага — проёб дилетанта. Обесценить его существование — проёб Нила. А самое забавное в этой ситуации было то, что если их связь с Жаном была равноценной — они могли убивать и умирать друг за друга, — то с Эндрю всё иначе. Эндрю — это односторонний поводок, сдержать который способен только Нила. Эндрю плевать на Нила. Это не секрет. Нил впервые за много лет увидел что-то ценное и, даже не касаясь этого, мог разрушить. Нил тянулся через терновые плети, царапая кожу до крови, чтобы увидеть, поговорить, запомнить. Нил шагнул в бездну и потянул за собой того, кого нельзя было трогать. Сначала приходит злость. Та, что прожигает горло, как кислота, и шипит под кожей. На себя. На то, что снова оказался звеном, через которое всех ломают. Он ненавидит собственное дыхание, ненавидит дрожь в пальцах, ненавидит, что не может просто выстрелить и оборвать всё разом. Но злость выдыхается быстро. И вместо неё на дне остаётся что-то липкое, холодное, растекающееся под рёбрами. Не гнев, не боль. Что-то мерзкое, чужое. Оно не похоже на то, что он чувствовал, когда узнал о своём вторичном поле, когда Мэри так и не позвонила, когда Дрейк впервые испытывал Искру. Это другое. Это как если в венах вместо крови начинает течь ледяная слизь. Внутри кто-то медленно выдавливает воздух и следит, как он захлёбывается тишиной. Дрейк снова может дотронуться до Эндрю. Всё, о чём Эндрю не говорил, — снова станет явью. Как будто прошлое — это не цепь, а резинка. Её тянули, тянули, а теперь она хлестнёт обратно по самой больной точке. Холод проходит по конечностям, растекаясь льдом по венам. Пальцы немеют, дыхание спутывается. — Ахуеть, — голос Грейсона вспарывает вязкую тишину, вытягивая Нила на поверхность. — Какое же ты убожество, — добавляет Рико, не скрывая ни издёвки, ни удовольствия, ни презрения. И Нил почти уверен, что между этими фразами он упустил что-то важное. А потом в правом ухе — капли. Тот самый звук. Звук, который вползал под кожу, когда он был связан. Звук, под который ломали кости. Звук, наполняющий каждую пытку. Тихий, размеренный, противный, как метроном, отсчитывающий, сколько осталось от его сознания. Гамма не видит, но знает: капсула на ошейнике начала наполняться энфиром. Пропитанный презрением взгляд Рико. Удивление, мелькнувшее у Грейсона. И этот мерзкий, точный, липкий звук падающих капель… Всё это складывается в единственное чувство, от которого ноги сводит судорогой, а сердце останавливается, пытаясь провалиться куда-то ниже рёбер. Страх. Ужасное, бесформенное, душное чувство. Металл в языке стукнул о зубы. Тихо, но так звонко, что вибрация прошла до самого желудка, перекрывая дыхание. На миг показалось, будто этот звук выбил из головы все мысли, оставив там только пустую и гулкую. Взгляд упал на собственные, побелевшие от напряжения, пальцы. Кровь уже перестала течь и, высохнув, легла на кожу плотной алой коркой, попытаясь сама зашить. Сколько ещё боли Нил успеет причинить тем, кто меньше всего её заслуживает? Чья кровь сейчас засохла на его руках? Жана? Эндрю? Его собственная? Мысли вязли, бурлили, вспухали внутри черепа гнилой пеной, отбрасывая всё лишнее и оставляя только то, что резало изнутри. Что стоит Рико воплотить сказанное? Ничего. Ему достаточно щёлкнуть пальцами. Доказать в очередной раз, что само существование Нила — катализатор чужих трагедий, чужих изломов, чужих смертей. Нил тонул давно. Просто раньше это казалось привычным. Вода, темнота, пустота под ногами. Но теперь он тянет за собой других. Если уж падать на дно стоит прихватить с собой кого-то. Эндрю. Это имя отозвалось в груди ударом кулака в ребро. Эндрю, который ничего не знал. Эндрю, который не должен был оказаться здесь, в этом радиусе пламени. Эндрю, которого Нил сам, своими руками, подставил под прицел палача. Он не спас Жана. Он не спас самого себя. И он никогда не смог бы вычеркнуть прошлое Эндрю. Но он мог одно. Единственное. Не позволить сломать его снова. Пусть для этого придётся переломать весь мир вокруг. Пустить кровь рекой. Уйти самому, но не дать Дрейку дотронуться до него ещё раз. Нил поднял руку, глядя на засохшую кровь. Не важно чья. Важно, что следующая будет не Эндрю. — Испугался за сиротку Доу? Может, ему нравилось трахаться с братиком, и ты сделаешь ему одолжение. Нил не успел ничего ответить, хотя хотелось просто плюнуть Рико в лицо. Немного отрезвить и снова переключить всё внимание на себя. Слышать дрянь о себе намного легче, чем всю эту ересь, связанную с Эндрю. Грейсон с глухим ударом припечатал гамму к столу и рукой прижал шею. — Хватит перекладывать свои фантазии на других, — прохрипел Нил, ухмыляясь настолько, насколько позволяло положение, в которое его вжали. Воздуха уже не хватало, но язвительность всё ещё шевелилась на языке. — Особенно на фоне того, что единственный «братик», с которым ты так мечтаешь хоть как-то связаться, даже имени твоего не помнит. Ичиро на тебя смотрит как на мусор под ботинком, вот и дрочишь на чужие семьи, раз своей так и не обзавёлся. — Тебе, Натаниэль, повезло, — медленно протянул альфа. — Целых шесть лет понадобилось, чтобы ты наконец-то стал настоящей собственностью Гнезда. Представляешь? Он даже не успел осознать слова, как Грейсон двинулся. Зубы сомкнулись в районе ключицы, пробивая кожу глубже, чем Нил ожидал. Слишком глубоко. И почти сразу — жжение. Не обычная боль, а будто под кожу впрыснули кипящий песок, который расползался, прожигая каждую клетку вокруг укуса. Яд. Нил не сдержал хрип, который вырвался прежде, чем он смог заглушить его зубами. Боль раскаленным железом рванула по плечу, и пошла дальше, вниз, вдоль руки, простреливая её до самых пальцев. Мышцы скручивало, сводило, пальцы дернулись сами по себе. Грейсон углубил укус, смещая челюсть, продавливая кожу и плоть, оставляя метку, которая обжигала хуже самого яда. И от этого новый всплеск боли сорвал воздух из лёгких. Всё тело покрылось мерзкими мурашками, а нога дёрнулась так резко, что ударилась о край стола. Боль разливалась от укуса, как волна, которая не успевает отступить, прежде чем накатывает следующая. Руки гамма почти не чувствовал. Их сводило судорогой, заставляющей отбивать собственное колено. А потом голову пронзило тонким стержнем. Резкая, пульсирующая, разрастающаяся боль ударила за глазами. Зрение поплыло, края комнаты размылись. Цвета блекли, линии расползались, тени жили отдельной жизнью. И среди этой вязкой белой мутью появился диван. Проклятый белый кожаный диван. Яркий, как пятно света в тоннеле, куда его насильно притащили. Он плыл перед глазами, нереальный, слишком гладкий, слишком чистый. Звук. Где-то под грохот крови, под пульсирующие удары по черепу, под собственный рваный вдох… что-то звучало. Дрожащее и рвущееся наружу. Только через секунду — через вечность — до Нила дошло: Этот звук издаёт он сам. Скулёж. Глухой и гортанный, поднявшийся со дна горла, который он не смог задавить. Всё внутри взрывалось так яростно, что гамма на секунду перестал понимать, где заканчивается тело и начинается эта горящая, разрывающаяся на куски реальность. Яд не просто стекал по жилам. Он раздвигает их, ломая, растягивая, вырывая изнутри всё до последней жилки. Но страшнее боли было другое. То, чего Нил не чувствовал никогда. Сущность. Она всегда была частью его, спаяной с ним так крепко, что разницы между «им» и «ею» не существовало. Один организм, один голод, одна ярость, один инстинкт. Но сейчас… Она рвалась, пытаясь сорваться с цепи, которой никогда не было. Пытаясь вырваться из него самого. Отделиться. Убежать. Она выгибалась внутри, как раненый хищник, впиваясь в грудную клетку, скребя когтями по внутренней стороне рёбер. Она кричала инстинктом, раздирающим сознание: Вырваться Разорвать Не подчиняться Не умирать Нил чувствовал каждую её попытку уйти из-под его кожи, словно они не одно, а два тела, насильно сшитые вместе, и швы наконец рвутся. Эта боль была хуже физической. Хуже огня в венах. Хуже смерти. Он поднял руки — их трясло, пальцы скручивало судорогами — и обхватил своё тело, будто пытаясь удержать самого себя от распада. Будто руки могли удержать то, что рвалось наружу, выдирая куски его сущности вместе с плотью. Яд резал мышцы. Сводил ноги так сильно, что бедра дёрнулись под столом. Сердце снова сбилось, как сломанный метроном. Но хуже было ощущение, что он может раздвоиться, и одна часть уйдёт, а другая останется умирать. Нил не мог этого допустить. Потому что если он провалится, если даст сущности сорваться, первым, кого разорвёт этот мир, будет не он. Будет Эндрю. Эндрю, который не знал. Эндрю, которого втянули только потому, что Нил впервые за много лет потянулся к чему-то живому. Эндрю, на которого Рико смотрит как на игрушку, которую можно расколоть ради удовольствия. Эндрю, который должен жить. Хоть и без Нила. И гамма сжал себя сильнее, удерживая каждую вспышку ярости, каждое рвущееся движение сущности, что хотела только одного — бежать или убивать. Он удерживал её, удерживал себя, удерживал всё, чтобы это не разлетелось на куски. — Привыкай, Натаниэль. Сегодня ты стал тем, кем должен был быть всё это время. Собственностью.