Часть 19

Продром

Тема: Классификация болевых ощущений. Субъект: Натаниэль. Обладает обширным эмпирическим опытом в области перцепции боли. Наблюдения: Боль классифицируется по следующим параметрам: 1. Характер: Тянущая, режущая, жгучая, невыносимая (шоковая). 2. Источник: Механический (вывих, перелом), термический (ожог), химический (токсин), электрический. Анализ и субъективная оценка: Субъект проводит сравнительный анализ методик. Переломы, в частности назальных костей, оцениваются как более интенсивные, но с благоприятным долгосрочным прогнозом (полная регенерация тканей). Ожоги, напротив, оставляют постоянные физические отметины. Наибольшая степень неприятия зафиксирована по отношению к электрошоковому воздействию. Причина: диффузное поражение внутренних систем, исключающее возможность локализации и психологической адаптации. Вывод: Субъект демонстрирует готовность подвергнуться длительному термическому воздействию высокой интенсивности, чтобы избежать кратковременного электрического. Это подтверждает гипотезу об абсолютной непереносимости последнего. Мэтт постучал кончиком ручки о планшет, прицепил её на крепление, вырвал листок, спрятал комок в карман. Нет. Этого Рико точно знать не надо. И пускай нет даже намёка на подтверждение, что он уже не владеет всей этой информацией, но Мэтт не собирается лишний раз напоминать о слабых местах Нила. Нужно написать отсебятину, главное убедительно, псевдонаучно, чтобы растянуть на несколько страниц бред о том, как Нилу невыносимо больно от обычных щипков кожи. Хотя даже из такой безобидной ерунды Рико ухитрится вырастить самую тошнотворную пытку. Загонит крюки под кожу так глубоко, что металл войдёт в тело с влажным чавканьем, а затем подвесит его к потолку, убирая крюки по одному, пока центр тяжести не сместится настолько, что кожа разойдётся как переспевший плод, лопнувший под собственным весом. Что бы Мэтт ни написал гарантии нет, что он не сделает хуже. Но насколько хорошо Рико на самом деле знает Нила? Они знакомы слишком давно, ещё до того, как Нил попал в Гнездо. Возможно, даже с детства. Что успело тогда застрять в памяти, какие мелкие жесты, особенности и что из этого он сможет использовать, если пожелает, вывернув гамму наизнанку окровавленным мешком? Оставить этот проклятый листок пустым уже не кажется такой плохой идеей. Но хуже всего Нил переносит удары током, и если Мэтт не впишет это первым пунктом, обязательно допишет Дрейк. У Рико вообще странные желания. Заполнить анкету и перечислить все виды истязаний, от которых Нил открещивался всеми возможными способами. Либо он проверяет Мэтта на преданность, что более чем логично, если учитывать их отношения с Нилом, которые они особо и не скрывали, либо хочет задействовать всех, кто хоть как-то приближен к Нилу, просто чтобы в очередной раз напомнить, кто здесь хозяин. И это тоже имеет смысл, если речь идёт о Рико. Либо — и это самое поганое — ему действительно нужны самые действенные способы боли, те, от которых гамма полезет на стены. Застрявший в груди выдох всё-таки вырывается наружу, и альфа затылком откидывается на металлическую перекладину. Перед ним одна из двух дополнительных камер третьего крыла. Обе камеры служат изоляторами для омег, находящихся на грани полного раздрая и самовыпила. Когда-то Кевин так сильно упарывался судьбой проклятого крыла, что в конце концов было принято решение создать два «холодильника» — место, где омег могли буквально замораживать, чтобы они не расправили крылья и не превратились в бабочек, разбившихся о стекло. От обычных камер эти отличались постоянно низкой температурой, способной остудить любую голову до состояния безразличной пустоты, и огромным усиленным стеклом, занимавшим половину стены. Но главный секрет в звукоизоляции. Омега внутри слышал всё, что происходит снаружи, тогда как его самого невозможно было услышать. Так проходили терапии. Жалкое подобие помощи, больше похожее на то, как из осколков разбитой тарелки пытаются собрать кружку, не заботясь о том, что края режут пальцы. Гнезду требовалась форма. Не человек. Мэтт знает об этом месте слишком мало. Что-то видел вскользь сам, что-то со слов Нила. Но слухи отсюда выбирались редко. Две территории существовали бок о бок и при этом сторонились друг друга двумя трупами, разлагающимися на одном кладбище, но в разных могилах. Помимо анкеты боли Натаниэля Веснински, Рико ещё затребовал приготовить гамме убойный коктейль. Тройную дозу той самой дряни, что обычно Мэтт мешает Нилу, чтобы он чувствовал больше, мучился меньше по времени, и побольше блокаторов, которые будут введены сразу в вену. И ежу ясно, что такая дозировка блокаторов помешает регенерации, а тройная порция усилителя легко способна убить гамму болевым шоком, хоть это формально и невозможно. И если с усилителем он точно обломается, потому что пошёл к чёрту со своими экспериментами над Нилом, то блокатор вколоть всё равно придётся. Но здесь Мэтт тоже сделает по-своему. Дозировку он увеличивать не намерен. Отсутствие усилителя никто и не заметит. Мэтт почти уверен, что сбор энфира далеко не основная цель Рико. А вот отсутствие блокатора может сыграть с Нилом злую шутку. Если бы они уделили чуть больше внимания изучению его феромона, дали бы Нилу хотя бы один полноценный шанс научиться им управлять, сейчас это был бы отличный туз в рукаве. Но за шесть лет никто так и не догадался провести нормальный эксперимент и выяснить, насколько на самом деле опасен его феромон. Да, у альф от него болела голова, появлялась тошнота, случались внутренние кровотечения, сосуды сами выдавливали кровь наружу, но никто не умирал. Не было ни единого подтверждённого случая смерти. Зато был один подтверждённый факт. Абсолютная невосприимчивость одного альфы к феромону Нила. Нет никакого подтверждения, что Эндрю настолько особенный, насколько все хотят в это верить. С феромоном Нила сотрудникам приходилось сталкиваться лишь в самом начале, когда Рико ещё не придавал этому явлению должного значения. Тогда Нил намеренно пропускал приёмы блокаторов и использовал собственный феромон как едкий, удушающий рычаг давления на Рико, что позволяло ему диктовать свои правила, пусть даже короткими, опасными вспышками. Но этот рычаг был палкой о двух концах. Рико довольно быстро смекнул, что подобное нельзя оставлять без присмотра, и приказал Филу подмешивать блокаторы в еду. Сначала только Нилу, а потом начали подмешивать всем омегам подряд, потому что так действительно стало проще отслеживать их постоянный приём, а удобство здесь всегда побеждало здравый смысл. Никто даже не задумывался о последствиях, пока правда не всплыла с появлением Жана, чьё состояние резко и страшно ухудшилось от этой химической каши. Внутренности у него начали разлагаться быстрее, чем кто-то успевал открыть рот. А договорённость между Рико и Нилом касательно Жана была поставлена под сомнение. Мэтт не знает, чем именно тогда козырнул Нил, но своего он добился. Жан стал единственным омегой, чью еду больше никогда не приправляли допингами. Недоверие со стороны Рико было настолько привычным, что Нил даже не удосужился обратить внимание на то, что и в его еду по-прежнему что-то подмешивают. Но при всём этом Рико оставался той самой красной королевой из «Алисы в стране чудес», которая импульсивно орёт «казнить!», но забывает проверить, кого именно казнили. Он отдавал приказы, но не отслеживал исполнение, из-за чего со временем Нилу периодически, как и всем, доставалась еда без добавок. В итоге возник хаотичный, непредсказуемый режим приёма сильных препаратов. То избыток, то внезапный перерыв, то несовместимые дозы, смешанные в организме ядовитым коктейлем из кислот. Это больно ударило по способности Нила управлять собственным феромоном. Хотя порой эмоции и инстинкты всё ещё пробивали плотный заслон химии. За годы сменилось несколько поколений сотрудников, и если шесть лет назад Мэтт был уверен, что воздействие феромона Нила на них оставалось неизменным и предсказуемым, то теперь в Гнезде хватало лиц новых. Эндрю же стал примером того, что существуют альфы, которым всё это как с гуся вода. Ни головной боли, ни тошноты, ни внутреннего кровотечения, только холодный, почти раздражающий пофигизм. Можно, конечно, удариться в романтические фантазии и воскликнуть: «Вы что, слепые? Если истинность вообще существует, то Эндрю единственный, потому что Нил выбрал его, выбрал на самом животном уровне!» — но Мэтт слишком скептичен, чтобы глотать подобное без запивки. Он бы только пожал плечами и процедил: «Эндрю — это статистика. И чисто математически он не обязан быть уникальным». Взгляд альфы цепляется за ленивое шевеление за стеклом. Рыжие спутанные волосы покачиваются сначала в одну сторону, потом в другую, голова держится на нитке, протёртой до хруста. На стыке шеи и плеча рана от укуса распускается чёрной плесенью. Мэтт не медик, но даже он понимает: выглядит это очень, очень херово. Про историю укуса Мэтт знает лишь со слов Рико, который почему-то именно в этот раз не стал смаковать подробности, лишь коротко бросил, что у Нила теперь стоит метка и что временно он будет помещён в третье крыло. «Временно» — слово расплывчатое, мерзкое, и Мэтт не дебил: прекрасно понимает, что его можно читать как «пока не сдохнет», потому что из третьего крыла никто не возвращается. Плечи гаммы лениво перекатываются из стороны в сторону. Он медленно поднимает голову, веки дёргаются, слипаются от густой боли. Глаза остаются закрытыми, и Мэтт не уверен жмурится ли Нил от яркого света или от пульсации в черепе. Альфа ставит на оба варианта. И ещё он ставит на то, что Эндрю справился бы здесь лучше. Последствия меток, поставленных насильственным способом, да ещё и на редкой породе, про которую сведения хранятся только в архивах, написанных кровью на сырых страницах, — это всё территория Эндрю. Этот человек, скорее всего, защищал диплом на тему подобных мутаций или как минимум сдавал промежуточный тест, набитый физиологией, патологиями и всякой дрянью, которую нормальный человек и на картинках видеть не должен. А Мэтт? Мэтт не знает нихуя. Но именно ему Рико доверил дальнейшую судьбу Нила, очевидно рассудив, что химия и биология — это почти одно и то же, и что альфа, видимо, умеет ставить диагнозы одним взглядом, как будто человеческий организм для него прозрачная колба, в которой всё плавает аккуратными слоями. Хотя, если честно, в этом есть логика. Кто бы сомневался, что Рико провернёт что-то подобное, разлучив двух особей по разным, тщательно отмытым от крови вольерам. Гнездо уже несколько месяцев шепталось, что Нил и Эндрю связаны почти неприлично тесно, и, конечно, Рико решил, что разлучить их по разным территориям самый простой способ вернуть контроль. А теперь Мэтту приходится разбираться, как облегчить гамме жизнь, не сломав его здоровье ещё сильнее. Да, химия и биология действительно тесно связаны, но Мэтту куда ближе выуживание энфира и смешивание его в правильных пропорциях, чтобы получить идеальный продукт. Это он понимает, это его стихия. И сейчас приходится в уме перекидывать куски знаний, пытаясь понять: чем этот организм сейчас вообще дышит? Но все эти логичные умозаключения не делают жизнь Мэтта ни на грамм легче. Даже если он прав, даже если каждая его догадка совпадает с реальностью, он всё равно не знает, что можно сделать в таких условиях, которые даже к слову «полевые» не подходят. Переливание крови? Ха. Конечно. Отличная идея, особенно если забыть, что тут нет ни стерильности, ни донорской базы, ни оборудования, и что любое вмешательство, проведённое в третьем крыле, закончится раньше, чем успеют нагреть пакет крови. Промывание желудка? Потрясающе бесполезно. Яд давно разошёлся по тканям, выжрал себе пути кислотой и никакая промывка его уже не выловит. Мэтт ни разу в жизни, ни в учебниках, ни в отчётах, ни в кошмарных историях, не видел такой реакции на метку. И если отбросить профессиональные умозаключения, расчётные модели, формулы, таблицы и прочие попытки упаковать реальность в научные термины — просто посмотреть на Нила, на его кожу, на его дыхание, на выражение лица, — вывод становится отвратительно простым: Нил гниёт заживо. Он гниёт прямо сейчас, возможно даже не замечая этого. Затем гамма делает робкую, слабую попытку открыть глаза. Сначала они дрогнут под веками, потом он жмурится. И только после этого, с усилием, откроет их окончательно, дезориентированно проведя взглядом по комнате. Медленно осматривает всё вокруг, пока взгляд не споткнётся о Мэтта. И слабо, почти незаметно усмехнётся. Через мгновение он снова зажмурится и приподнимет плечо с укусом. Движение непроизвольное, будто в рану воткнули раскалённый крюк и дёрнули за него. Он чувствует. Значит, нервные окончания ещё живы. Значит, организм ещё борется. Нил что-то говорит, скорее всего ругается сквозь зубы, а потом резко выдыхает и откидывает голову на мягкую стенку. Теперь Мэтт смог заметить ошейник. Конечно… Все ради блага. Просто есть люди, которые любят жестокость, питаются ей как падальщики тухлым мясом, и Гнездо настоящий эпицентр подобной фауны, рассадник тех, кто находит в чужой боли такой же искренний восторг, как другие находят в музыке или редком вине. Хотя альфа прекрасно понимает, что безосновательной жестокости не существует. За любой, даже самой извращённой, всегда стоит что-то. Привычка, выученная необходимость, искривлённая логика выживания или пустота, которую нужно чем-то затыкать, пускай даже чужими криками. К другим у Рико жестокость хладнокровная. Он отмахивается от всех остальных, как от назойливых навозных мух, и усложняет им жизнь не ради развлечения, а по той простой причине, что ничего не потеряет, если это сделает, и ничего не выиграет, если воздержится. Его жестокость — это константа, фоновый радиационный фон, вредный, но привычный. К Нилу же всё иначе. Жестокость яростная, направленная, обжигающая струёй крови, бьющей из вскрытой артерии. Мэтт сам никогда не был фигурой на шахматной доске, достойной внимания, но птички ему как-то напели, что для верхнего мира Натаниэль Веснински уже мёртв. Стерт. Исчезнувший, растворённый в кислоте расплаты за предательство. Никто его искать не станет. Никто не рискнёт произнести имя вслух. Даже помнить о нём будут украдкой. И никто, действительно никто, никогда не узнает, что Нил ещё дышал, будучи уже мёртвым. Рико бесшумно прошёл мимо Мэтта. Остановился у стекла, встал почти вплотную, так, что его отражение и расплывчатый силуэт Нила за прозрачной преградой слились в один рисунок. В руках какие-то листы и Мэтту почему-то кажется, что эти бумаги пахнут сырой плотью. — Закончил? — бросает Рико, не оборачиваясь. Альфа посмотрел на пустой листок, из которого собственноручно выдернул все записи и мельком думает, что их надо сжечь по выходу отсюда. — В процессе. — И на каком этапе? Вопрос с подковыркой. Рико бывает безумно дотошным, когда ему не терпится разрушить чью-то жизнь, как ребенок, которому не терпится расковырять щель в стене, пока штукатурка не рухнет вся разом. — Анализ. — Не закончишь через час, закончит Дрейк. Он тоже знает достаточно и справится намного быстрее. Нил не реагирует на его голос, хотя Мэтт уверен, слышит прекрасно. С закрытыми глазами высовывает язык и медленно проводит им по разбитой губе, где узкая корочка крови уже успела подсохнуть. Улыбка Рико расползается в отражении стекла паразитной трещиной. Мэтт чувствует как изнутри скребёт грудную клетку. Появление Нила в Гнезде стало трещиной в привычном порядке, как если бы среди ровных слоёв гниющего мяса внезапно начала прорастать хищная жизнь. До Нила работа Мэтта была, по сути, скучной и предсказуемой. Омеги, доведённые до нужных кондиций, сами отлично генерировали норму энфира. То страхом, то паникой, то лотереями извращенных работников, в которых не участвовали только ленивые, Мэтт и Сет. Работники разыгрывали омегу, которого в ту ночь будут насиловать, и именно это рандомное «кому сегодня повезло» давало нужный всплеск гормонального коктейля. Мэтту же всё это было до омерзения неинтересно. Он пришёл в Гнездо с ясным пониманием, какое дерьмо здесь происходит, и его целью был научный интерес, а в придачу высокая, почти неприличная зарплата. Сексуальной ценности омеги для него не представляли вообще. Это была другая биология, другой пласт работы, и к нему у Мэтта не тянуло ни на уровне влечения, ни на уровне любопытства. Но Нил… ха. Нил стал первым настоящим подопытным. Первым случаем, который нельзя было подогнать под таблицу. Он оказался постоянным обитателем пыточной, существом слишком своевольным, слишком наглым, слишком безрассудным, чтобы бояться. У него не было страхов, а болевой порог был настолько высоким, что сначала мешал работе. Какие-то стандартные методы попросту не давали эффекта. Мэтту приходилось изобретать новое. Но энфир, который удавалось собрать с Нила… Мэтт никогда в жизни не видел такой концентрации действующего вещества. Чистейший, прозрачный, лишённый примесей, как кровь, пропущенная через фильтр и оставившая после себя только чистую биохимию, без крика и грязи. Было ли это связано с тем, что Нил не являлся омегой? Мэтт не знал. Он вообще слишком мало знал о той сущности, что жила в Ниле. Гаммы изучены примерно на ноль и Мэтту даже в голову не приходило, что именно с гаммой ему придётся работать чаще всех. Он не готовился к этому, не углублялся в тему, не предавал ей значения, и сейчас от собственной прежней беспечности его слегка подташнивало. Сущность Нила можно было описать одним словом — непредсказуемая. С помощью неравномерного приёма блокаторов, постоянного стресса организма, неадекватных условий жизни, которые давили на него годами, он будто придушил её ещё в зародыше. Придушил, но не убил. Оставил ей только минимальный набор функций, необходимых для выживания. Регенерацию, устойчивость психики, странную гибкость восприятия, такую, что многие на его месте давно бы сошли с ума, а он только повышал порог допустимого. Мэтт знает: за всё это время Нил не слышал внутренних позывов своей сущности. Она бы била тревогу, рвала изнутри, заставляла выбираться любой ценой, на желания самого Нила ей было бы плевать. Сущности — как дикие звери, лишённые четкого разума, живущие инстинктами. Сущность Нила годами подвергалась терзанию, её давили, ломали, морили. Логично, что она должна была сводить его с ума идеей побега, выть в голове, как раненая собака, требовать выхода из клетки. Но… Если их симбиоз был настолько сильным с рождения, что у сущности просто не было собственных желаний? Один разум на двоих, один инстинкт, одна модель поведения. Единство, которое либо гениально, либо патологично. И тогда сейчас, с попаданием альфьего яда в организм, могли начаться перемены. Разногласия. Трещины в единстве. Яд действует не только на тело. Он проползает под кожу, в подсознание, кислотой прожигает мысли. Он заставляет гореть изнутри, трещать по швам. Возможно, именно во время укуса Нил впервые почувствовал настоящий диссонанс. Отделение себя от того, что существовало в нём. Впервые сущность была несогласна молчать, несогласна подчиняться выработанному ими же ритуалу выживания. Тогда нынешнее состояние Нила можно было объяснить банально: перегрузка. Все системы отказывают, когда их мучительно дергают в разные стороны. Как если бы труп пытались дернуть за обе руки, стремясь разорвать пополам. Он устал. Поэтому он не реагирует на появление Рико, на голоса вокруг, на саму атмосферу, которая густеет ядом. Ему просто лень вдаваться в подробности, потому что даже лень требует энергии, а её в организме нет. Рико расправил листы бумаги и Мэтт против воли отвлёкся от тянущихся мыслей, в которых он последние минуты барахтался. — Слушай, — сказал альфа, и почти ласково начал читать. — Мне, сука, так нравится это читать… «Сегодня… кажется, мы с Мэттом выжали всё, что могли. Чуть меньше одной колбы». Это почерк Жана. Это его хрупкие, испуганные, но упрямые мысли, в которых Мэтт слышал эхо живого человека. — «Мэтт сказал, что Нил бы нас убил за это. Мне кажется, что это меньшее из того, что я могу сделать для него. Если я смогу сдавать двойную норму, то… Нил не скажет мне спасибо, но этот идиот слишком часто думает, что я из стекла и забывает о себе». — Рико наконец оторвался от надписей и перевёл взгляд на Нила, который всё ещё сидел с ровным дыханием, растворившись между болью и равнодушием. — Какой выгодный омежка был. Не зря тебе нравится такая… порода. На этих словах гамма медленно, почти нехотя, открыл глаза и посмотрел прямо на Мэтта. Потускневшие голубые радужки смотрели так, будто в глубине копошилась еле заметная смесь злости, разочарования и какой-то почти неживой усталости. Всё это было размытой дождем кровью на асфальте, но Мэтт видел больше, чем хотел бы. Нил смотрел так, словно говорил взглядом: «Мне плевать». Но следующее, выцарапанное изнутри: «Ты». Одновременно обвиняя Мэтта и размазывая его вину по полу. Да, Жан действительно периодически просил Мэтта собрать с него больше, попробовать закрыть хотя бы часть Ниловой квоты. В случае омеги процесс редко становился по-настоящему кровавым. Его самого выворачивало от одного вида крови. Но было одно «но». Энфир Жана всегда был слабее, чем энфир Нила, поэтому и требовалось его больше. Иногда ставки приходилось повышать, но Мэтт никогда не применял физического насилия, о том просил сам Жан, потому что любые лишние, нехарактерные раны Нил бы заметил сразу, а этого омега хотел меньше всего. Хотя, возможно, так для всех было бы проще. У Жана были свои, прогнившие под кожей, незаживающие психологические раны. Стоило только задеть одну ногтем и из него лился густой страх. Загонять Жана в клетку собственных демонов скребущихся крысами внутри черепа, Мэтту было мерзко, но всё это считалось вкладом в общее дело. И если бы он отказался… хер знает, какой бы способ придумал тогда Жан, с его навязчивыми идеями и саморазрушительным рвением. На самом деле эти практики работали. Нила действительно приходилось мучить реже, а Жан почти всегда обходился одним страхом крови. Почти. Потому что иногда Жан терял грань между реальностью и собственными фобиями и настойчиво требовал довести себя до состояния, которое балансирует между панической атакой, навязчивыми образами и чистым, нечеловеческим ужасом. Тогда Мэтту приходилось отказывать и каждый раз становится предателем, который не позволил ему «помочь». Такова цена доброты. Сейчас Мэтт уверен, что именно их «внеплановые практики» довели Жана до той нервной дрожи, до шугливых реакций, до ночных кошмаров, которые червями выедали ему мозг изнутри. Надо было отказаться тогда. Но выдержал бы Нил так долго? Оправдала ли цель средства? Мэтт не знает. Но взгляд Нила… да, его он заслужил полностью. — «…и если завтра получится собрать больше, я смогу…» — продолжал читать Рико, но гамма уже сидел с закрытыми глазами, уходя в себя. Рико поднял голову и приметил это. — Вырубился? — он стукнул по стеклу, и Нил едва заметно вздрогнул, как будто звук прошёл по нему иглой. — Даже неинтересно узнать про своего дружка? Альфа усмехнулся, скривил лицо, словно увидел что-то особенно отвратительное, задержал взгляд на Ниле ещё несколько долгих секунд и лишь тогда медленно, лениво повернулся обратно к Мэтту. — Ты ещё здесь, — спросил он, заранее не рассчитывая услышать ответ и даже не оставляя для него паузы, — Свободен. Мэтт, может быть, и был «свободен» в понимании Рико, но только не от того липкого и неприятного вопроса, который уже сейчас распухал в голове и обещал не дать ему заснуть ближайшие сутки. — Эта херня может его убить, — указал на чернеющую рану на предплечье Нила. Укус и правда выглядел так, будто к завтрашнему утру Нил умрет. Даже если Мэтт и не знал, как полностью остановить ту мерзкую цепь процессов, что уже распространялись по тканям плесенью по влажной стене, он хотя бы мог обработать рану, провести минимальный анализ и попытаться понять, чем именно его сейчас травит. Альфа обернулся, проследив за направлением руки, и равнодушно ответил: — Не думаю. Обычная метка на омеге. — Выглядит необычно. И Ни… Натаниэль не омега, — сказал Мэтт, стараясь говорить бесстрастно, хотя гложущая мысль, что Рико поставил его именно сюда не случайно, исходя из его «незаинтересованности» к Нилу, всё ещё цеплялась где-то под рёбрами ржавой проволокой. — Думаешь, шесть лет здесь его не убили, а от какого-то укуса он сдохнет? — Рико приподнял бровь, не скрывая ни презрения, ни раздражённого недоверия. — Шесть лет его никто не кусал. Альфий яд достаточно токсичен. В первые сутки он может потерять руку, во вторые перестать чувствовать ноги, а в третьи… — Не многовато переживаний об отбросе, которого уже списали со счетов? У Мэтта оставался всего один козырь. Если не сработает, придётся импровизировать, и желательно быстро. — Он до сих пор даёт самый ценный энфир. Мёртвым он его давать не сможет. Альфа немного наклонил голову. Эта информация, набрав вес, давила сверху, заставляя пересматривать мешанину своих выводов. Лицо дернулось, будто он попробовал что-то кислое, взгляд скользнул в сторону, и в конце концов Рико раздражённо бросил связку ключей Мэтту. — Осмотри его. Всё, что будешь применять, напишешь в отчёте. И только попробуй напиздеть, займёшь местечко рядом, — бросил он, разворачиваясь и направляясь к выходу из третьего крыла. — Ключ занесёшь мне. Вместе с отчётом. Мэтт медленно вошёл в камеру, и едва металлическая дверь закрылась за его спиной, как ощущение воздуха изменилось. Внутри было ощутимо холоднее, градусов на пять, не меньше. Он подошёл к Нилу и опустился на корточки, стараясь не создавать лишнего шума. Нил не отреагировал вовсе. Запястья привлекли внимание первыми. На коже остались грубые, красно-фиолетовые следы от наручников, въевшиеся в кожу. Ссадины на внутренней стороне пульсировали неприятным белёсым оттенком. Это тоже надо обработать. Аккуратно поднял гамме голову, удерживая её за подбородок. Разбитая губа выглядела хуже, чем ожидалось. По логике, повреждение было ещё вчера, и к этому моменту должно было хотя бы стянуться, оставить тонкий серебристый шрам. Так обычно работало тело Нила. Но рана всё ещё была открытой, запёкшейся ровно наполовину, а вторая половина выглядела разорванной изнутри. Это означало, что регенерация барахлит везде, а не только вокруг укуса. Нил лениво, через вязкий слой воды, открыл глаза и посмотрел на Мэтта. Укус выглядел… На коже чётко проступали следы зубов оставленные не челюсть живого существа, а капканом с рваными краями. По краям раны темнели участки некротизирующей ткани. Между зубчатыми отпечатками, из самых глубоких точек, медленно вытекала прозрачная жидкость с желтоватым оттенком — серозный экссудат, свидетельствующий, что рана начала переходить к ранней стадии гнойного процесса. Гнойное, отделяемое, малообъёмное, вязкое… А значит, если не вмешаться, через сутки пойдёт полноценная фаза расплавления тканей. И тогда заражение пойдёт по лимфе. С отвращённым интересом наблюдал, как один из пузырей серозного лопнул, оставив блеск на коже. Как восстановить регенерацию? Стимулятор мог бы помочь. По идее, он должен разогнать кровь, ускорить метаболизм, заставить организм воспроизводить клетки быстрее. Но проблема была очевидной: в ускоренном кровотоке яд тоже пойдёт быстрее, пропитает ткани так стремительно, что потом даже вырезать некроз будет поздно. Здесь нужен Эндрю. Эндрю врач. Эндрю разбирается. Эндрю, будь он здесь, сумел бы придумать что-то, что остановило бы процесс хотя бы временно. Он бы провёл анализ, выстроил цепочку, подал идею. И уже завтра, возможно, Нил пошёл бы на поправку. Но Эндрю здесь не было. И не будет. — Ты ему не скажешь. Мэтт повернул голову на звук. Сначала просто на звук, как на непрошеный раздражитель, а уже через секунду, смысл слов прорезал сознание. Ему. Раньше можно было бы задаться вопросом: Кому именно? Если бы Жан был жив. Но теперь вопрос не стоял. Ну естественно. Мэтт даже не удивился. Конечно, речь о нём. О том единственном, кто сейчас мог бы спасти Нила от яда… Но не смог бы спасти его от того, что происходит в Гнезде. А узнав — непременно попытается. Из «скорой помощи», которую Мэтт мог организовать прямо сейчас, у него было немного. Флакон гексахлорина-Р — антисептика нового поколения, который в лабораториях называли кожным растворителем патогенов, потому что действующее вещество не просто обеззараживало поверхность, a проникало в микротрещины эпителия, выжигая там те бактерии, что пытались закрепиться, — и плотный рулон стерильных бинтов. Гексахлорин-Р отличался едким, щиплющим кожу составом. Он ускорял коагуляцию плазмы на повреждённых участках и подавлял распространение анаэробных паразитов, но в рану подобного размера он должен был впиться, как кислотный песок. Этого было мало, но лучше, чем ничего. Мэтт достал всё это и без лишних движений начал работать. — Естественно. Когда облил рану гексахлорином, Нил резко скривился и зашипел сквозь зубы, выдыхая горячий воздух, который паром поднялся в промороженной камере. Реакция была мощной. Мышцы рвано сыграли под кожей, кисть дёрнулась. Согласиться с просьбой Нила, решение, мягко говоря, непредсказуемое. Неизвестно, когда шайка Дрейка вернётся со своей вылазки. Неизвестно, что будет через час. Неизвестно, доживёт ли Нил до этого момента. Но Мэтт слышал про случай в столовой ещё в первые дни появления Эндрю в Гнезде. Мэтт видел, как Эндрю смотрел на Нила. Полная поглощенность сторожевого пса, чьё тело замерло в готовности. Так смотрят только на то, без чего нельзя дышать. И Мэтт знал, что по возвращении Эндрю первым делом подойдёт к нему и спросит. А значит, Нил был прав в своём желании оставить правду при себе. Такая правда не просто рискованна. Она может подписать приговор обоим сразу. Эндрю не из тех, кто будет миролюбиво ждать, пока остальные выработают достойную стратегию. Нил дёрнулся и резко вскинул прикованную к стене руку, указав пальцем прямо на укус, как на обвинение. — Сет видел. Мэтт на несколько секунд застыл, позволяя фразе прожечь себе путь в мозг. Нил говорил коротко, его мыслительный аппарат работал через слой плотной, засохшей крови, а дыхание приходилось экономить так же тщательно, как воду в пустыне. И всё же по тому, как он морщил лоб, криво наклонял голову то в одну, то в другую сторону, альфа мог почти физически представить, как внутри черепа Нила гремит и звенит. — Когда? — В кабинете Рико, — гамма хрипло прервался, скривился, медленно втянул воздух. На пару секунд его губы расползлись в слабой усмешке. — Забежал… чего-то хотел… так и застыл в дверях с ебалом долбаёба, пока не выгнали. — Думаешь, расскажет? Мэтт знал слишком мало об обитателях Гнезда, потому что в таком месте общение само по себе превращалось в ненужную роскошь, а разговоры без общей цели гнили закончились, ещё до того, как начинались. Но Сет… Сет был отдельным экземпляром. С ним трудно было разговаривать не потому, что Мэтту не хватало энтузиазма в вопросах насилия (тут он как раз прекрасно выдерживал общий ритм), а потому, что Сет был мудаком в чистейшем, первозданном виде. Любая беседа с ним ломалась на середине слова и рушилась в тишину. Он бесился уже от самой идеи, что кто-то здесь может иметь возможность с ним заговорить. Хотя Мэтт и сам не стремился набиваться тому в друзья. Просто… если посмотреть внимательнее, цель Сета была очевидна. И однажды Мэтт совершил ошибку. Решил намекнуть Сету, что если заметил он, то смогут заметить и другие. К разговору тот, конечно, был не готов. Как и всегда. Смысл доходил до него вязко, и когда дошёл, Сет вспыхнул мгновенно. Подошёл к спокойно курящему Мэтту, выбил сигарету из пальцев и, сжав воротник футболки, рванул его к себе.

/ Дохуя внимательный, да? Ещё раз рот откроешь не по делу, я тебе ебало так перекособочу, что ты с затылка жрать

будешь /

Выдержке Мэтта тогда мог бы позавидовать даже буддийский монах, прошедший через голод, холод и десятилетия медитаций в одиночестве. Сдерживаться было легко. Он прекрасно понимал, что Сет, сам того не осознавая, просто превращал собственный страх в ярость. Сет не умел различать реальную угрозу и дружеское предупреждение. Он вообще плохо различал что-либо, кроме собственных болезненных рефлексов. — Нет… нет. Но… — Нил снова зажмурился, будто от удара, и лишь через мгновение продолжил сквозь зубы. — Он должен Эндрю… может, что-то взбредёт в голову. Заткни его. Ага. Легко. Да Сета и то не спросишь, как у него день прошёл, а уж заткнуть… Это было из той же оперы, что попытаться засунуть руку в мясорубку и надеяться, что она по доброте душевной остановится. Зная Сета, Мэтт вообще с трудом представлял, что такого мог сделать Эндрю, что тот теперь ему «должен». Хотя нет, кое-какие предположения зудели. Мэтт помнил, как сразу после течки Нила Эндрю отправили в правое крыло, и хоть истинную цель этой ссылки ему так и не удалось выудить, звенья цепочки складывались слишком уж соблазнительно, позволяя дорисовать картину самому. — Это самоубийство, — сказал альфа, больше заполняя сгущающуюся тишину, чем обозначая реальное положение дел. — Не говори мне о самоубийстве, — со злостью выдохнул Нил, на грани рычания. — Вообще какого хуя вы с Жаном… — Такого, что он писал правду, — оборвал Мэтт, замечая боковым зрением, как из раны снова сочится прозрачная жидкость. Снова плеснул на рану раствором, и Нил зашипел, выгибаясь от боли, будто его кожу обрабатывали не антисептиком, а кипящей кислотой. Мэтт продолжил говорить поверх этого шипения, делая вид, будто оно просто фон. — Ты дебил, который не умеет оценивать собственные силы. — Как будто качай ты из меня больше, мы бы не пришли к этому. — К этому ты пришёл сам. И нехуй думать о том как бы было если бы. Лучше думай как тебя отсюда вытащить. — Живым? Никак. Эта псина не успокоится пока не повесит мою голову на стену как трофей. — Ага, а рядом будет висеть белобрысая бошка твоего личного доктора. И Нил затих. Кстати… А что будет с Эндрю? Почему его здесь нет? Почему Рико допустил ошибку и посадил лишь одну переменную, а вторую оставил разгуливать на воле под ручку с Дрейком? Что будет с Эндрю по возвращении? И чем дольше Мэтт смотрел на Нила, тем отчётливее понимал: если бы Нил не хотел оказаться здесь — его бы здесь не было. Никогда. Нил не из тех, кто сдаётся. Не из тех, кто ложится на пол и ждёт, когда его прикончат. Не из тех, кто станет игрушкой Рико, не из тех, кто будет молчать, когда его ведут в цепях. Если бы попал сюда силой, не реагировал так спокойно на появление Рико сегодня, даже когда тело прибивает усталостью. И если он сидит — значит, есть причина. Но какая? Мэтт провёл языком по внутренней стороне зубов, пытаясь собрать всё воедино. Единственное, что могло сломать Нила — это не его боль. Не угроза собственной жизни, потому что свою жизнь он ценил приблизительно так же, как пустую ампулу. Можно выбросить и взять новую. Его мог остановить только удар по самому уязвимому месту. Угроза такая чёрная, такая безоговорочная, что даже для Нила она стала непреодолимой. Да. Именно так. Нил пришёл сюда не потому, что его поймали. Не потому, что он ошибся. И не потому, что он сломался. Он пришёл сюда, потому что кто-то поставил на кон Эндрю. Поставил так, что Нил не мог ни сопротивляться, ни бежать. И теперь он сидит здесь, гниёт от яда, сгорает, ползёт к границе собственной регенерации, потому что выбрал не себя. И это удивительно. Нил поднимал на уши всё Гнездо каждый раз, когда Жану хоть издалека маячила опасность. Ради развлечения, подыгрывал новому шавке Рико. Тому, который так старательно подлизывался, будто мог своими жалким усердием вылизать место поближе к хозяину. Гамма вообще все шесть лет нарушал правила, плевал на распорядки. Выстраивал свои собственные законы и держал всё Гнездо под почти незаметным, но очень плотным теневым контролем. Старые привычки, да? Но в ключевой момент, когда любой бы зубами готов был держать систему за горло, пока она не захрипит, Нил почему-то не стал ломать её. Вместо этого он согнулся. Добровольно. Словно пытался своей болью заткнуть дыру, в которую могла провалиться чужая жизнь. Жертвенность всегда была в Ниле. Она цвела в нём чем-то неправильным, болезненно прекрасным, рваная, ещё мокрая, свежая рана, которая светится теплым цветом под кожей и притягивает взгляд. Но раньше это происходило на его условиях. Он решал, кому, когда и сколько от себя отрезать. Он управлял тем, как глубоко позволял резать себя, ровно настолько, чтобы оставаться в игре, чтобы не дать никому почувствовать его слабость. А сейчас… Сейчас он подписался на всё. Был готов вытряхнуть себя из собственной кожи, если это остановит угрозу. И он реально думает, что Эндрю просто… — Он уедет. Это, блядь, просто бред. — Чувак, он шагу отсюда без тебя не сделает. — Херня. Ему плевать. Мэтт помнит, кого послушал Эндрю, когда Дрейк приказал притащить Жана внутрь, чтобы посмотреть, как тот будет захлёбываться от искры. Помнит, как Нил тогда смотрел на Эндрю, будто если тот посмеет выполнить приказ, то последствия будут необратимы. Мэтт видел, как Эндрю инстинктивно шагал вперёд, стоило только кому-то перегородить им путь в коридоре, будто закрывал собой, готовился к ответу или к удару. Неважно. Это был рефлекс собаки, вставшей между хозяином и угрозой. А ещё Мэтт помнил то странное состояние Эндрю, которое легко принять за нервозность, если не знать деталей. Но Мэтт поговорил с Рене. Узнал, как Эндрю влетел к ней, буквально разорвал тишину камеры, требуя ответы. Любые, хоть какие-нибудь, лишь бы облегчить судьбу Нила во время течки. Все эти мелочи, на первый взгляд, можно спутать с самоуверенностью или, если смотреть узко, с попыткой спасти собственную шкуру. Своеволие, пересечение границ… Да, можно списать. Но если отойти на два шага, посмотреть на картину целиком, собрать все детали, крупицы, интонации, жесты, все эти почти невидимые нити… Эндрю слишком сильно начинает походить на Сета. На ту самую версию Сета, у которого есть только одна цель: защитить то, что ему дорого, и разорвать любого, кто осмелится приблизиться. Нил думал, что на него плевать тому, кто за эти стены бы когтями вгрызся. И это, блядь, просто бред.