Часть 20

Дисфункция

Вчерашний день отпечатался у Мэтта в голове липким слоем. Он по пунктам мог перечислить, что именно успел натворить. Первое: он забрал несколько пузырьков из кабинета Эндрю. Лекарства, растворы, таблетки, ампулы, обрывки бинтов — всё, что могло хоть как-то облегчить Нилу жизнь или хотя бы отсрочить ту финальную точку, к которой он уверенно ковылял на полусогнутых. Но этот простой поход в медкабинет превратился в целый, блядь, квест. Кабинет был логовом зверя, охраняющего свои запасы так ревностно, что готов задушить любого, кто сунется без разрешения. Эндрю явно из тех людей, которые не впускают в систему ни капли порядка. Складывалось ощущение, что альфа специально организовал свой кабинет таким образом, чтобы ни одна живая душа не смогла помочь кому-то в экстренной ситуации без его голоса за спиной. Он считал, что любое неправильное вмешательство способно убить. И, если подумать, не так уж он и ошибался. Хуже всего было то, что Эндрю содрал названия с половины пузырьков. Вообще непонятно зачем. То ли чтобы никто не шарился по его запасам без спроса, то ли чтобы, если что случится, никто не рискнул сыграть в угадайку с медикаментами. От этих баночек, лежавших в одной куче без единой подписи, тянуло ощущением лаборатории маньяка, готовящего собственный яд, лишь бы никто не прикоснулся к его пациенту. В итоге Мэтт проковырялся там почти час, перелопатив всё к чёртовой матери, вытаскивая баночки, открывая крышки, вдыхая запах, от которого лёгкие покрывались тонкой слизью, пока наконец не собрал для Нила хоть какой-то базовый набор. Руки к тому моменту уже тряслись от злости и понимания, что если он ошибётся хотя бы в одной дозировке, то Нила можно будет выносить отсюда в мешке. Второе: Мэтт сунул Рико бумажку, на которой аккуратная ложь была намотана слоями бинтов на разлагающейся ране, где под марлей уже наверняка кишат личинки. И эта ложь могла сойти за истину для любого, кто слишком сильно хочет верить в собственные домыслы. Отчёт о болевом пороге Нила, его реакциях, его спадах и предполагаемых психологических триггерах — всё это было художественным вымыслом, написанным под давлением необходимости и тревожности. Рико, разучившись читать или возомнив себя профильным психологом, способным по одним межбровным складкам вычислить ложь, потребовал зачитать написанное вслух. Мэтт, натянув на лицо самое пустое выражение, начал читать. О том, что Нил больше всего не любит воздействие высоких температур на тело, потому что ожоги заживают неровностями, стягивают кожу струпом и постоянно напоминают Нилу о том, кем он приходится, и что любое тепло для него сродни клейму, вновь и вновь обжигающему память. Звучит убедительно, нет? Вполне достаточно убедительно, чтобы затмить реальность. Про воздействие тока Мэтт так и не упомянул, почти с молитвой о том, что Рико забудет о такой незначительной мелочи. А если и вспомнит, Мэтт всегда сможет сказать, что это и так было очевидно. Нелюбовь Нила к искре пела визгом ножа по стеклу на всё Гнездо, так что скрывать тут особо нечего. Рико выслушал, скривил губы, сделал заносчивый вид, будто понял хотя бы треть написанного, хотя Мэтт половину слов выдумал на ходу, не особо даже задумываясь, совместимы ли термины в одной фразе. Потом приказал оставить листок, и с характерным жестом, отмахиваясь от мухи, отпустил. А альфа, выходя из кабинета, всё не мог отделаться от ощущения, будто вручил в руки Рико не листок, а замедленную бомбу, уже тикающую где-то под сердцем Нила. Третье: он за весь день так и не нашёл Сета. Обошёл коридоры Гнезда, заглядывал в тёмные ниши, где обычно обитали сигаретный дым и раздражённое дыхание Сета, проверил даже те места, куда не заходят без крайней нужды. Пусто. Сета проглотила сама бетонная утроба здания, оставив после себя только эхо раздражения. Сегодня искать придётся снова, будто у Мэтта реально нет дохералион камер с омегами и ему не надо сутками мешать энфир. Вчера Нил был противоречив и непоследователен в собственных высказываниях. С одной стороны, уверял, что Эндрю на него плевать, с другой, просил не раскрывать альфе, где он сейчас находится, и ещё требовал заткнуть Сета. Если исходить из шаткой логики самого Нила, то какой тогда смысл что-то скрывать от Эндрю, если тому действительно всё равно? В той вселенной, которую Нил себе вырастил в голове из тончайших стеклянных нитей, пахнущих пылью и смертельной наивностью, Эндрю, услышав о том, что с ним сейчас происходит, должен был демонстративно зевнуть и продолжить обход оставшихся пациентов. Вот так, да? Или же Нил окончательно пробил дно логики, ударившись головой о донный ил, подняв облако густых, тягучих, болотных мыслей, и рассуждал, что Эндрю его судьба может разве что слегка потревожить. Потом. В будущем. Мол, уедет туда, куда он собрался, проживёт год или два, и только потом, сидя в уютном доме за чашкой ароматного чая, вдруг вспомнит, что когда-то давно существовал Нил, чуть-чуть украшавший его скудные будни в Гнезде. Подумает о нём вскользь, вдохнёт тяжело и, поймав лёгкий приступ сентиментальной тошноты, скажет себе: «ну и бог с ним», после чего спокойно продолжить свой уютный вечер. Вот так, да? Да бля, это такая нелепица, что у Мэтта от одного только воспоминания червями шевелится раздражение под кожей. Хотя, если быть справедливым, Нил сейчас настолько выбит из колеи, что у него и правда нет ресурсов нести ответственность за свои слова. И с этим остаётся только смириться, не пытаясь понять. Вот так выглядело вчера. А сегодня новый день. И Нил по-прежнему жив. И по-прежнему в таком состоянии, в каком живым оставаться преступно трудно. Гамма, всё так же прикованный к стене, вдруг резко оглядывается. Мэтт автоматически прослеживает направление его взгляда и упирается в пустую противоположную стену камеры. Безнадежная пустота, что даже воображению сложно за неё уцепиться. Альфа возвращает взгляд к гамме и видит, как тот нахмуривается, всё ещё вглядываясь в пустоту, пытаясь разглядеть сквозь бетон что-то для Мэтта недоступное, что-то, что может шевелиться только в его голове. А потом медленно опускает налившуюся свинцом голову. Лицо проваливается в тень, и Мэтту на мгновение кажется, что Нил стекает внутрь себя. Хочется спросить — что это было? Обычный нервный тик, пустяковый рывок измученного тела, или же полноценная звуковая галлюцинация. Эта мысль шевелится внутри одновременно из двух источников. Из научного интереса и из свернувшейся, пахнущей чем-то испорченным, тревоги. Если он спросит, Нил услышит. В этом нет сомнений. И Мэтт даже сможет прочитать ответ по губам. Но проблема в том, что услышит не только он. Нет уверенности, что Рико поставил лишь одного сторожа. И создавать лишние вопросы сейчас было так же глупо, как наклониться над капканом, чтобы проверить, хорошо ли он захлопывается. В любом случае, время спросить будет. Стоит только подождать. Рико, по всей видимости, не посчитал нужным официально уведомлять окружающих, что совсем недавно получил диплом по специальности «бесшумное появление» или какого-то аналогичного дерьма с претензией на мастерство. Мэтт находится в Гнезде немного дольше, чем тот существует в нынешнем виде, и до сих пор отлично помнит времена, когда альфа, только дорвавшись до высокой должности, обожал устраивать утренние и вечерние обходы. Проверки, демонстрации власти или просто ритуальные прогулки по клеткам, чтобы напомнить всем, кто здесь бог. Тогда на нём были до безумия неудобные берцы, тяжёлые, как надгробные плиты, и каждый шаг отдавался по металлическому полу мерзким, раздражающим, вбивающим гвозди в череп, ритмом. Зато все заключённые знали, сколько сейчас времени, не глядя на часы: по шагам Рико можно было сверять режим дня точнее, чем по сигналу тревоги. Со временем эта привычка утратила свою показную актуальность, и Рико стало крайне редко возможно поймать за пределами собственного террариума. Правда, в последние несколько дней он всё чаще начал радовать себя визитами в третье крыло. Разумеется, не без причины. Рико проходит мимо Мэтта без приветствий, даже не удостоив его взглядом. Ключ сухо щёлкает и он заходит внутрь. Нил поднимает голову и смотрит. Видимо, в этот раз Рико решил поговорить с глазу на глаз или, скорее, насладиться иллюзией интимности момента, когда жертве не на кого смотреть, кроме него. Мэтту остаётся только наблюдать за этим немым диалогом снаружи, тщетно пытаясь читать по губам, вылавливая обрывки смысла кусками мяса из мутной воды. К этому дню подготовка вышла более основательной. Мэтт потратил время на поиск ящика, в который можно было сложить всё из медицинского, в чём он был хотя бы относительно уверен. Рико не стал бы требовать список самых болезненных для Нила воздействий, чтобы потом не применить их на практике. Это не его стиль. Значит, будет кровь, будет боль, будут раны. Всё как обычно. За исключением одного. Мэтт в принципе уже отвык заниматься последствиями. Даже в те времена, когда Эндрю ещё не занимал пост медика, Мэтт старался наносить гамме как можно меньше сложных повреждений, после которых приходится шить, вскрывать, вычищать, ковыряться в живом теле. Он всегда предпочитал боль, которая уходит, а не ту, что гниёт изнутри. Рико такого милосердия не проявит. Поэтому в ящике теперь покоятся стерильные бинты, пропитанные антисептиком до резкого химического запаха, шприцы с обезболивающим и противошоковыми растворами, флаконы с коагулянтами для остановки кровотечений, ампулы с антибиотиками, иглы разной толщины, зажимы, лейкопластырь, ножницы. Шоу за стеклом переживает своё начало вскрытием старого нарыва. Рико размеренными шагами подходит к Нилу и что-то говорит. Мэтт не слышит слов, но прекрасно видит постановку: угол наклона головы, расслабленные плечи, интонацию, которой разговаривают с вещами. Нил в ответ ухмыляется. И если за все эти годы Мэтт хоть чему-то научился, так это читать Нила по мельчайшим телесным реакциям, по тому, как дёргается угол рта и как напряжение ложится в скулы. В ответ альфе он буквально произносит: «И это всё, на что ты способен? Слабо». И это настолько по-ниловски, что Мэтт даже не сомневается в собственной интерпретации. Провокации для Нила как кислород. Можно часами читать ему лекции о последствиях, о том, как его выходки ломают окружающих и возвращаются к нему же в виде боли и крови, но исправить его всё равно невозможно. Где-то в параллельной вселенной точно такой же Нил работает в миграционной службе и своими вопросами доводит людей до нервных срывов, не моргнув глазом. Рико опускается перед Нилом на корточки. Явно не в попытке быть на одном уровне, а в откровенном нахождение в зоне досягаемости, в пределах удара. И вот ещё одно подтверждение тому, что Нил оказался здесь добровольно. Руки прикованы к стене, но ноги абсолютно свободны. Пнуть Рико сейчас было бы одной из самых безумных, самоубийственных провокаций. Но кто такой Нил, чтобы отказывать себе в удовольствии? А он отказывает. Значит, что-то держит. Рико сидит к Мэтту спиной, и нет ни малейшей возможности услышать, что именно он говорит. Но реакция Нила не заставляет себя ждать. Он инстинктивно бросается вперёд резким, звериным рывком, будто тело опережает мысль. Наручники, удерживающие его, дёргаются и по инерции удара откидывают Нила назад, но прежде чем это происходит, он успевает выплюнуть Рико в лицо что-то поистине свирепое. Настолько яростное, что даже по губам разобрать невозможно. Альфа на долю секунды отшатывается, ровно в тот момент, когда Нил делает выпад. И, видимо, собственный инстинктивный страх так бесит, что вся злость тут же обрушивается на единственного подопытного. Пальцы Рико с силой впиваются в место укуса на шее. Туда, где кожа уже воспалённая, тёмная от засохшей крови и сукровицы. Вдавливает их внутрь, раздвигая края раны, копается в сыром мясе, разламывая корку, под которой всё ещё живое и чувствительное. Кровь тут же начинает сочиться, стекая по ключице и впитываясь в ткань. Нил орёт. Мэтт не слышит ни звука, но видит это по тому, как рвётся рот, как напрягается шея, как боль проходит по телу волной, заставляя его биться. Тело ходит ходуном, пока чужие пальцы методично расковыривают чернеющую рану, превращая её из укуса в нечто бесформенное и гниющее. Рыжая голова бьётся о мягкую обивку — снова и снова, будто он пытается выбить из себя сознание, а ноги судорожно стучат по полу, отбивая рваный ритм. Мэтт смотрит и уже знает: всё, что лежит в ящике, сегодня понадобится. В ту же секунду, когда Нил прикусывает нижнюю губу, Рико грубо хватает его за щёки, пальцами впиваясь в скулы так, что кожа белеет, и силой разжимает ему рот. О, нет. Под ламповым светом во рту Нила блеснула маленькая металлическая бусина. В голубых глазах кислотная ярость. Сжимает челюсти и через щёки зубами давит на пальцы Рико, причиняя себе больше боли, чем способен причинить ему. Кровь выступает у края губы, тонкой линией, и Мэтт замечает, как она дрожит при каждом вдохе. Рико оборачивается к Мэтту, не отпуская Нила, и пальцем второй руки указывает куда-то левее головы альфы. Мэтт оборачивается, уже зная, что там увидит. На стене напротив, между двумя камерами-холодильниками, висели инструменты для быстрой починки оборудования. Их раньше постоянно теряли по всему корпусу, и потому решили развесить всё в самом видном месте. Сейчас Мэтт смотрел на строительные клещи. Ими, по сути, здесь было нечего чинить. Зато ими можно было ломать. Вероятнее всего, у этих инструментов изначально было не только профессиональное назначение. Для гаммы всё это не было в новинку. Подобные пытки давно стали рутиной, частью распорядка, и Мэтт действительно верил, что к боли можно привыкнуть. Главное — постоянство. Прокручивает эти мысли в голове, пока тянется к клещам и снимает их с крюка. Металл холодный, тяжёлый, неприятно тянет руку вниз. Идёт к двери, открывает её и заходит внутрь, чувствуя уже знакомый холод. — Отлично. Вколи ему эту херню для улучшения эффекта, — произносит Рико, продолжая сверлить Нила взглядом. — Довыёбывался? Дай угадаю: у этой гниды не хватило яиц тебя пометить, и он решил сделать это так. Гамма медленно поднимает взгляд, губы всё ещё разжаты чужими пальцами, кровь блестит на зубах, и хрипло, но с кривой усмешкой отвечает: — Завидуешь? Для тебя-то радость если никто не перепутал с мусорным мешком. Рико ухмыляется, словно действительно оценил шутку, хотя Мэтт слишком хорошо знает: единственная радость — возможность ответить Нилу болью. Пока альфа смакует момент, Мэтт достаёт из кармана шприц с тем самым пустым раствором, о подмене которого Рико никогда не догадается. Он опускается на корточки и только сейчас замечает, что колба с энфиром почти полна. Вкалывает Нилу раствор в руку и снова поднимается, ощущая, как внутри всё неприятно сжимается. Феромон Рико сгущается вокруг вязкой завесой. Подойти ближе значит почти гарантированно блевануть. Наверное, будь Мэтт обычным альфой, в нём бы включились какие-то древние инстинкты. Вызов, агрессия, желание вцепиться в горло. Но Мэтт доминант, да ещё и на блокаторах, и потому всплеск чужого феромона вызывает лишь муторное подташнивание. — Посмотрим, что от тебя останется, — говорит Рико и просовывает клещи в рот гамме. Всё заканчивается в ту самую секунду, когда раздаётся резкий, отвратительный звон. Металл сцепляется с металлом. Клещи с хрустом смыкаются на пирсинге, и Мэтт видит, как штанга дёргается, натягивая плоть леской. Рико резко дёргает руку назад. Металл вырывается вместе с плотью. Штанга вылетает изо рта, оставляя за собой кровоточащую пустоту, и вместе с клещами отлетает в сторону. В голубом взгляде ослепляющая ярость, будто он злится не на жестокость Рико, а на сам факт того, что у него посмели что-то отнять. Тёмная кровь начинает литься рекой, захлёстывает подбородок, капает на грудь, разбивается о пол липкими пятнами. Мэтт невольно цепляется взглядом за то, что осталось от языка Нила: рваный, раздвоенный обрубок, дёргающийся в конвульсиях, пока кровь пузырится и хлюпает при каждом судорожном вдохе. Это можно зашить. Срастётся ли — уже другой вопрос. Сможет ли Нил когда-нибудь снова говорить или ему придётся осваивать язык жестов, как новую форму существования, проблема размытого, туманного будущего. Сейчас же всё куда проще и примитивнее. Надо остановить кровь, собрать края, вернуть ткани на место. Гамма тяжело дышит, каждый вдох пробивает грудную клетку изнутри, царапая рёбра. Смотрит на Рико так, что желание вцепиться ему в глотку читается безошибочно. Ему больно, это очевидно. Но на фоне общего коллапса организма болевые центры, кажется, уже перегружены: лимбическая система работает на износ, стрессовая реакция смещает приоритеты, и гипоталамус выбрасывает в кровь такую дозу катехоламинов, что боль глохнет, уступая место концентрированной ярости. Рико смотрит в ответ, и Мэтт ловит себя на мысли, что если он решит продолжить, придётся торчать здесь до самого утра, буквально удерживая Нила над пропастью, в которую его методично сталкивают. Но Рико плевать. — Как же они меня бесят, — шипит он и резко сжимает череп Нила ладонями, запрокидывая голову вверх, вдавливая большие пальцы прямо в глазные яблоки. Нил дёргается, крутит головой, жмурится изо всех сил, пытаясь избавиться от давления. — Сука, не смей смотреть мне в глаза! Пальцы впиваются глубже, и ясно, что ещё немного и вся эта ярость, скопившаяся в голубых радужках, вытечет вместе с кровью и стекловидным телом. Время дробится на секунды. Мэтт почти протягивает руку, готовый вмешаться, но Рико останавливается сам. Зло, с силой откидывая голову Нила назад, в мягкую обивку стены. — Нет, — произносит почти задумчиво и кивает собственным словам. — Следующее ты должен увидеть. Гамма моргает, морщится. Сплёвывает скопившуюся во рту кровь и лишь по чистой случайности не попадает в Рико. Мэтт бы поставил на что угодно: будь у Нила возможность говорить, он уже довёл бы альфу до точки, после которой тот не смог бы остановиться. Рико проводит ладонями по мягкому полу, размазывая кровь, в которой сам успел испачкаться. Окровавленные клещи с вырванной серьгой, тянущиеся за ними красные разводы, липкие отпечатки пальцев — всё это выглядит как идеально выстроенная афиша дешёвого, но пугающе честного фильма ужасов, где никто не притворяется, что здесь есть счастливый финал. На мгновение Рико становится тише. Смотрит на Нила и ухмыляясь задаёт вопрос: — Интересно… — тянет, будто кому-то, кроме него, действительно интересно. — На что же он готов ради тебя? Он. В какой-то момент имя Эндрю стало табу для стен морозильной камеры. Ни Рико, ни сам Нил его не произносили. По крайней мере при Мэтте. Казалось, что существовал только один объект, не нуждающийся в имени. И этот вопрос лишь укрепляет сомнения Мэтта в том, как именно Нил здесь оказался. Гамма сначала медленно качает головой, будто не расслышал. Потом раздаётся тихий смешок больше похожий на бульканье, захлёбывающееся в крови, и он снова мотает головой, отрицая. Если бы Мэтт не удостоился сомнительной чести влезть в искривлённый бред Нила, он бы решил, что это: «Иди нахуй» Но если чуть покопаться в хитросплетениях этой рыжей головы, жест читается иначе: «Ничего» Потому что Нил ещё не дошёл до той стадии самоанализа, когда начинаешь сканировать не только себя, но и окружающих. Он до сих пор не видит того, что не заметить может только слепой: Эндрю сделал бы для него ровно то же самое. Он сидел бы сейчас в соседней камере, отдавая себя без остатка. Хотя, зная Эндрю чуть лучше, Мэтт понимает, что тот не стал бы идти на поводу у системы. Он бы попытался устранить проблему, просто не зная с кем связывается. Ответ Рико не устраивает, в каком бы виде он его ни интерпретировал. Видно по кислой гримасе и ещё сильнее сузившимся глазам. Но, видимо, на сегодня у всех просто не осталось сил. Рико встаёт, бросает Мэтту короткий приказ всё убрать, снова кидает ему ключ и уходит, оставляя после себя кровь, тишину и ощущение, что это был лишь пролог. Наверно, это не худшее из всего, что могло произойти. Наверно, стоило бы надеяться на лучшее и вообще не задумываться о настоящем, сделать вид, что всё это временно. Наверно… Да в пизду. Мэтт выходит, подбирает ящик со всем необходимым и, возвращаясь, захлопывает за собой дверь с глухим звуком. Нил выглядит как те самые пешки из подвалов дешёвых боевиков, из которых выбивают информацию до тех пор, пока они перестают напоминать людей. Лицо почти целиком залито кровью, подсохшей местами тёмными корками, которые трескаются при каждом движении. Волосы спутаны потом, грязью и кровью, слипшиеся в жёсткие пряди. Изо рта медленно тянется розовая слюна, капает на грудь и пол. А про след от укуса лучше вообще не говорить. Вчера Мэтту казалось, что хуже уже некуда, но сегодня Рико своими пальцами расковырял рану до размеров кратера. Края расползлись, ткани потемнели, и если приглядеться чуть дольше положенного, начинает казаться, что рана дышит отдельно от Нила. Альфа тяжело выдыхает. Ставит ящик рядом, опускается перед Нилом на корточки, затем садится ниже, почти на пол, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Перчатки, раствор, бинты. Начинает обрабатывать раны. И снова мысль гвоздём под ноготь простреливает лобную долю. Здесь нужен медик. Мэтт, конечно, может зашить. Может вколоть Нилу успокоительное, антибиотик, вещество, о существовании которого никто не должен знать и которое никогда не появится ни в одном отчёте. Может сделать всё по инструкции, выжать максимум из того, что у него есть под рукой. Но нет никаких гарантий, что он не сделает хуже. Альфа говорил правду, когда сказал, что Нила никогда не кусали. Его организм сейчас — это калейдоскоп непредсказуемых реакций: яд, стресс, хронические повреждения, сорванная регенерация, и всё это перемешано в одну адскую смесь, с которой Мэтту приходится иметь дело вслепую. А Нил задачу не облегчает. — Ты можешь его не провоцировать? — спрашивает альфа, вытягивая руки на свет и щурясь, пытаясь поймать ниткой крошечное ушко иглы, которое упрямо ускользает, насмехаясь. Не то чтобы Нил сейчас реально мог ответить. Вопрос вырвался сам, на автомате, как рефлекс, в попытке удержаться за иллюзию нормального диалога. — Могу, — скомкано отвечает Нил. Мэтт замирает. Секунда и поднимает на него взгляд. — Но зачем? Я и так его терплю. Слова складываются в чёткую фразу, и Мэтт слышит ответ так ясно, будто Нилу вовсе не мешает язык, разорванный надвое, распухший, забытым после морозилки куском мяса. Значит, он мог говорить. Мог, но не стал. Это… прогресс. Сомнительный, но всё же шаг. Откровенно, в масштабах всей этой изломанной, вывернутой наизнанку вселенной, Мэтту плевать. Нил всего лишь интересная особь, набор редких реакций и патологий, который пытается своими бинтами и кровью привлечь внимание, как лабораторная крыса, стучащая лапами по стеклу. И всё же это Нил. У гаммы есть удивительная способность заставлять людей либо ненавидеть себя до скрежета зубов и желания размозжить ему голову о бетон, либо любить так же безусловно, до готовности лечь рядом и сдохнуть. Чего-то среднего не дано: каждый, кто с ним сталкивался, рано или поздно доходил до одной из этих крайностей. Поэтому будь это кто угодно другой, любой безымянный подопытный, очередная биомасса из камер, Мэтт бы давно махнул рукой, сказал Рико, что у него своей работы дохуя, чтобы ещё носиться с кем-то, кто сам роет себе могилу зубами. Но это Нил. И его семь минут в аду, повторяющиеся второй день подряд, и мерзкое, липкое чувство под кожей подсказывает Мэтту, что эти «семь минут» могут в любой момент растянуться в вечность или оборваться. Альфа не настолько к нему привязан, чтобы убивать за него. Но в голове он всегда оставляет место для одного, почти мистического, но надёжного плана его спасения. Просто потому, что если Нил умрёт, это будет неправильно. Не героически, не громко, а тупо и бессмысленно. Как если читать книгу и внезапно обнаружить, что последнюю главу вырвали с корнем, оставив рваные края и пустоту. Мэтт не сможет с этим смириться. Поэтому он здесь. И будет здесь до конца. Нитка наконец проваливается в ушко, и альфа выдыхает сквозь зубы, поворачивается к Нилу и жестом показывает открыть рот. Тот следит за иглой мутным, тяжёлым взглядом, потом переводит его вниз, на пол, где в луже крови и слюны поблёскивает вырванная серьга. — Вставь, — говорит и кивает на неё. О да. Конечно. Зашить язык, разодранный в мясные лохмотья, и заодно воткнуть обратно кусок металла. Любовная лирика на грани идиотизма и фанатичной привязанности, приправленная мазохизмом. Мэтт, конечно, понимает всю эту логику, если это вообще можно назвать логикой. Но он, блядь, не медик. Да и любой нормальный медик на такое посмотрел бы, выругался и вышел из камеры. — Чувак, это плохая идея. Сегодня альфа чемпион по подбору правильных слов. На самом деле ему хочется сказать что-то куда более честное, вроде «иди ты нахуй, мне и так хуёво». Но стоит ему снова посмотреть на Нила, и его собственное «хуёво» мгновенно сжимается до размеров пылинки. Нил смотрит с выражением из серии: да ладно?! Будто до этого все идеи были просто охуенные, одна другой лучше, а эта внезапно провалилась ниже плинтуса. И ведь не поспоришь. Можно, конечно, начать рассказывать, что Рико снова её вырвет, что это очередное хождение по замкнутому кругу боли, где каждый виток глубже предыдущего. Что в следующий раз он на этом не остановится и просто вырвет Нилу язык. Но пугать Нила болью… Это такой же провальный план, как пытаться утопить рыбу или отучить огонь жечь. — Ты её проглотишь и пизда. Вот это уже цепляет. Мысль потерять в собственном желудке единственную вещь, оставленную Эндрю, может заставить Нила пересмотреть собственные желания. И это работает. По его лицу проходит сомнение. Брови сходятся, лоб морщится. Всерьёз прикидывает, способен ли желудочный сок растворить металл или, наоборот, так будет даже надёжнее, спрятать поглубже, где никто не достанет. Мэтт даёт ему время. Опускает руки и просто наблюдает, не торопя. — Тогда забери. Тяжёлый выдох снова выкатывается из груди. Руки тянутся к ящику, к марлевым салфеткам. Мэтт подхватывает серьгу через ткань и она тут же окрашивается в красный, как промокашка, впитавшая чужую плоть. Кладёт обратно в ящик. — Не потеряю, — говорит для убедительности. — Надеюсь, — отзывается Нил. И уже когда руки Мэтта оказываются у него во рту, он начинает говорить прямо с ними, не давая процессу начаться: — Он вернулся? Он. Снова. Мэтт мысленно ругается. Пропустил сегодня негласную табличку на двери третьего крыла с запретом на имя Эндрю. И самое странное — все действительно понимают, о ком идёт речь, без уточнений и пояснений. — Нет. — А Сет? Сет подвальная крыса, испаряющаяся в трещинах Гнезда. — Сегодня найду. — Ок. Гамма снова широко открывает рот, и Мэтта удивляют сразу две вещи. Первая — как сильно он привык к виду разорванного мяса. Его больше мутило от феромона Рико, чем от этого зрелища. Вторая — как легко Нил согласился. Может, он не заметил, что прошли целые сутки. Может, для него это один бесконечный день, слепленный из мяса, крови и боли, без границ и пауз. Поэтому он и согласился так просто, будто просил Мэтта об этом всего пару минут назад и сейчас лишь уточнил. Неизвестно. Мэтт протыкает ткань иглой и сразу чувствует, как давно он этого не делал. Кожа языка слишком мягкая, рыхлая, скользкая. За неё трудно зацепиться, зато легко проткнуть. Игла входит почти без сопротивления, с влажным ощущением разрывает тонкую плёнку. Кровь тут же выступает, делая поверхность ещё более склизкой. Нил морщится, но не как человек, которому зашивают рану, а как от укуса комара. Вероятнее всего потому, что центр боли сейчас смещён. Плечо, разодранное пальцами Рико, пульсирует так, что всё остальное тонет на его фоне. Работа подходит к концу. И Нил тут же, на пробу, шевелит языком. Из краёв швов снова начинает течь кровь тонкими дорожками, будто рана не согласна с решением её закрыть. — Необычные ощущения, — говорит он уже куда разборчивее. — Пизди поменьше, — вырывается у Мэтта. Не из злости, а из опасений, что вся эта хлипкая конструкция может развалиться в любой момент. — Спасибо за совет. Так и сде… Не успев договорить, гамма внезапно раздувает щёки и Мэтт едва успевает отдёрнуть руки, как его выворачивает. Густо, с надрывом, смесью желудочного сока и крови, тёплой, кислой, с металлическим привкусом, который даже на расстоянии чувствуется так отчётливо. Рвота тяжёлыми спазмами, каждый из которых скручивает Нила пополам, тянет за прикованные руки, заставляя цепи звякать. Кровь в этом месиве не яркая, а тёмная, разбавленная кислотой, похожая на ржавую жижу, и Мэтт невольно отмечает, что часть швов на языке снова начала кровить. Альфа ждёт. Не лезет, не суетится. Просто считает вдохи, пока тело Нила само выбрасывает из себя всё лишнее, пока спазмы не редеют и не сходят на нет, оставляя после себя только дрожь и сиплое, рваное дыхание. Когда всё заканчивается, Мэтт достаёт бутылку воды. Откручивает крышку, подносит горлышко к губам и осторожно наклоняет, промывая ему рот. Вода тут же окрашивается розовым и вытекает обратно, стекая по подбородку и шее. Заставляет его пить, небольшими глотками, контролируя каждый, и ждёт, готовый к тому, что снова вырвет. Но этого не происходит. Нил лишь сглатывает болезненно, и дышит через нос. Мэтт ещё несколько секунд держит бутылку наготове, потом убирает её в сторону. Дальше укус. Может сколько угодно обрабатывать поверхность, но что там внутри, под кожей, в разорванных слоях, куда вгрызлись чужие зубы и пальцы, — не знает никто. И это злит. Рана выглядит отвратительно: края рваные, неровные, расползшиеся, будто кожу не порвали, а долго жевали. В глубине темнеет влажное мясо, уже начинающее наливаться мутной, тревожной припухлостью. Антисептик жжёт, и Нил шипит сквозь зубы. С каждой секундой кажется, что он становится бледнее. Цвет уходит с лица, из губ, оставляя после себя сероватую, нездоровую бледность, как у человека, у которого заканчиваются внутренние ресурсы. Надо его накормить. Просто потому что Мэтт вообще не знает, кормили ли за всё это время. Хотя с таким языком — хер поешь. Но попытаться стоит. Заканчивает с укусом, фиксирует повязку настолько аккуратно, насколько это вообще возможно в таких условиях, и только после этого берёт новую марлевую салфетку. Выливает на неё остатки воды и начинает протирать Нилу лицо с шеей. Смывает кровь, слюну, следы рвоты. Слой за слоем, пока под всем этим не проступает кожа. Когда всё наконец закончено, альфа поднимается, собирает ящик с медикаментами, и прежде чем выйти, тянется к ошейнику. Колба с энфиром почти полная. Он аккуратно снимает её, заменяя на пустую, Потом хватает клещи и выходит из камеры. Запирает дверь на ключ, ибо слишком много здесь тех, кто с радостью заглянул бы в проклятое крыло просто ради того, чтобы доделать начатое. Мэтт не собирается оставлять Нила без защиты даже на лишнюю минуту. Отбрасывает клещи на пол и покидает третье крыло. Проходя мимо своей лаборатории, альфа заходит внутрь, оставляет ящик и колбу на столе и, не задерживаясь, идёт дальше. В столовую. Нилу сейчас подошёл бы суп. Горячий, жидкий, не требующий жевания. Что-то, что можно проглотить, не разрывая заново уже и без того искалеченный язык. Но выбирать — это роскошь. Если ничего подходящего не будет, придётся импровизировать, давить, разводить, превращать еду в подобие кашицы, лишь бы она не застряла поперёк горла. Коридоры неестественно пустые. Дрейк, уезжая, забрал с собой почти весь персонал, и эта тишина начинает складываться в слишком логичную цепочку мыслей. Мэтт ловит себя на том, что почти уверен: Рико специально настоял, чтобы свидетелей было как можно меньше. Особенно, чтобы рядом не было Эндрю. Как с Грейсоном, когда его просто выкинули из Гнезда на несколько дней, вычеркнули из реальности после смерти Жана и перед возвращением Нила. В столовой судьба, по какому-то гнилому сценарию, подсовывает Сета. Мэтт к этому разговору не готов. Точно не после того, как он буквально собирал Нила по кускам, удерживая его тело от окончательного распада. Но чем быстрее с этим разберётся, тем быстрее исчезнет сама необходимость думать о Сете и его существовании. Альфа сидит за одним из столов, методично поглощая обед. Хорошо, что он один. Хотя в этом нет ничего удивительного. Сет почти всегда один, ему действительно хватает общения с одной из меченых омег правого крыла. Об этом лучше не упоминать. Проходит к раздаче, берёт поднос, даже не глядя, что именно оказывается в тарелке. Вся эта еда всё равно предназначена не ему. Сейчас она всего лишь прикрытие, повод находиться здесь, чтобы внезапное появление рядом с Сетом не выглядело подозрительно для любого, кто может сюда заглянуть. Когда Мэтт садится напротив, Сет поднимает взгляд. На мгновение почти удивление, но оно тут же сменяется раздражением. — Сет, здорова, — Мэтт решает не размазывать вступление. У Сета на лбу тикает таймер терпения, красными цифрами отсчитывая секунды до взрыва, — Ты что-то видел. — Отъебись, — ответ прилетает быстрее, чем Мэтт успевает осмыслить собственные слова. Наверное, Мэтту стоит начать пить успокоительное. Он вообще-то по жизни достаточно уравновешенный, но в последнее время всё вокруг сговорилось проверять предел выдержки, тыкая грязными пальцами. И Сет совершенно не тот субъект, на которого он готов тратить остатки нервной системы. Точно не тогда, когда ладони всё ещё помнят склизкое, податливое ощущение разорванной плоти, а в ушах застрял надрывный звук, с которым Нила выворачивало наизнанку. Мэтт в третий раз за этот грёбаный день тяжело выдыхает, пытается выпустить из лёгких не воздух, а накопившуюся злость, и говорит заметно мягче, чем позволила бы его внутренняя система аварийного реагирования. — Чувак, я просто хочу сказать, что тот, кого ты видел, не хочет, чтобы ты это расска… — Какого хуя ты не понимаешь значение слова «отъебись». — Сет перебивает, и в его голосе появляется что-то новое, липкое. Смесь нервозности и желания свалить первым, пока почва под ногами не пропиталась кровью, — Мне в рот не въебались твои желания. — Не мои, — автоматически поправляет Мэтт, хотя мозг уже застрял на интонации Сета, прокручивая её снова и снова, как заезженную плёнку. Странно. Альфа резко выдыхает, сжимает кулаки, костяшки белеют оголенными костями под содранной кожей, и Мэтт уже готовится к удару, который, он знает, не последует. Не сейчас. Потому что интонация всё ещё не сходится. Сет какой-то… не такой. — От-е-би-сь, — повторяет по слогам, вбивая каждый гвоздем, и смотрит так, что становится ясно: если продолжить ковырять эту рану, включится привычный режим Сета. Тупой, прямолинейный, с кулаками вместо аргументов. А дальше драка, кровь, лишние глаза. Выбора он не оставляет. Просто смахивает поднос с едой, как мусор, и уходит, оставляя после себя глухой лязг посуды и ощущение, будто в Гнезде стало на один градус жарче. Сет вроде бы тот же самый, но что-то в нём перекосилось, будто внутри кто-то резко провернул рычаг. Думать об этом сейчас нет ни сил, ни времени. Рико вскоре потребует ключ обратно, а значит, нужно просто идти дальше. В лаборатории всё можно разложить по пустым склянкам, замаскировать под препараты, засунуть в ящик с медикаментами. Мэтт уже миллион раз таскал еду к себе. Ни у кого это не вызывало вопросов. А дальше, как большая, хреновая мама-птица, попытаться накормить Нила так, чтобы тот не выблевал всё обратно, не захлебнулся собственной кровью и желудочным соком. Потому что убирать всё это, в любом случае, придётся Мэтту.