Часть 21

Регрессия

— Точно, — Нил щёлкает пальцами, и из-за того, как вывернута его прикованная рука, сухой звук приходится Мэтту прямо в ухо щелчком костяшкой по черепу, — Я здесь уже был. Вчерашний день закончился сразу двумя почти приятными новостями. Во-первых, половину того, что выдали в столовой, удалось впихнуть в Нила без потерь. Он упирался капризным ребёнком, огрызался, что Мэтту доставляет извращённое удовольствие смотреть, как из него лезет кроваво-кислая жижа, но спустя несколько минут пререканий всё же сдался, открыл рот и позволил себя накормить, пусть и с выражением мученического превосходства. Вторая новость оказалась куда практичнее: распоряжение Рико оставить ключ у Мэтта. Альфа не делегировал доступ, а аккуратно спихнул всю ответственность за то, что происходило с Нилом, за все его раны, истерики, возможные осложнения и будущие трупные пятна. Оно и к лучшему. Сейчас Мэтт с самого утра пришёл к Нилу проверить язык, как он заживает, и что происходит с укусом, который хоть и был зашит, всё равно выглядел куском тухлого мяса, забытым на солнце. Язык, на удивление, за ночь почти пришёл в норму. Мягкие ткани срастались быстрее, и после еды у организма, видимо, появились силы залатать хотя бы одно из ранений. Тело выбирало, что спасать первым. — Когда? — спрашивает Мэтт. Гамма задумывается, покручивая пальцем прикованной руки, перебирая воспоминания, смахивая лишнее пеплом с сигареты, и пытаясь вытащить нужный кусок из общей каши. Потом снова резко щёлкает пальцами и с лёгкой, совсем ему не свойственной улыбкой отвечает: — Когда на меня набросился Сид из первой. Помнишь? Примерно года полтора назад, — морщится, явно сомневаясь в датах, — Он ещё орал, что убьёт Рико, думая, что этим меня заденет. Больной, блядь. А потом нас спихнули сюда, потому что у этого окончательно поехала крыша, а меня, как всегда, не жалко прихватить за компанию. Мэтт помнил Сида. Взбалмошный омега, ростом чуть выше Нила, с вечно дёргающимися плечами и глоткой, которая сутками не закрывалась. Орал, как всех ненавидит, как все должны гореть в аду, как его родители — далеко не последние люди — когда его найдут, всем будет очень и очень плохо. Только таких здесь не бывает. Одну треть омег, попавших в Гнездо, продавали собственные родственники. Вторую треть отлавливали на вылазках. Человек исчезал бесследно, не оставив ни крика, ни следа. А третью покупали прямиком из детских домов. Как того пацана, недавно разбившего голову о стену, оставив на бетоне размазанное красное пятно, похожее на неудачный отпечаток ладони. Сид был отловлен бездомной собакой на пустой улице. Родня — сплошные алкоголики, круг друзей — уже не круг, а пунктир, и ни одного объявления о пропаже по телевизору. Мэтт знал это просто потому, что три года назад Гнездо было гораздо громче, и любые новости здесь смаковали костями с сырым мясом, обгладывая до хруста. Три года назад. Или даже чуть больше. Нил ошибся в дате. Сид пробыл в Гнезде всего несколько месяцев. Умудрился задушить себя собственной пижамой, в которую тогда одевали всех омег. За ночь он перепробовал многое, но именно удушье оказалось удачным. Нил тогда сказал о его смерти всего одну фразу.

/ Ну, хотя бы наконец заткнулся /

У них действительно были конфликты. Сид часто орал на всё крыло, что Нил грёбаная подстилка, убеждал остальных омег, что он скрытый шпион, которого держат здесь, чтобы выуживать из них информацию. Как будто это кому-то было нужно. Они и правда сцепились в коридоре. Сида вели в один из кабинетов, а Нил шёл с Мэттом на очередную пытку. Нельзя сказать, что Нил его не провоцировал. Периодически он даже подтверждал слова Сида, просто чтобы тому быстрее снесло крышу и он придумал что-нибудь по-настоящему интересное. Но вот где Нил ошибался — ни Сида, ни его после той потасовки не отправляли в третье крыло. Омег из сторонних корпусов никогда не перемешивали с теми, кто уже был здесь. Третье крыло отдельный организм, живущий по своим законам, не впускающий никого чужого. Нил никогда здесь не был. По крайней мере, не в роли заключённого. И Мэтт помнит, как сам, собственными руками, всю следующую неделю расковыривал раны, оставленные Сидом, слой за слоем. Не из садизма, а чтобы просто не наносить новые. — Не был. Ты подрался с Сидом, и вас просто растащили. — А потом отправили сюда, — кивая, продолжает Нил, будто договаривает очевидное, — Ты реально не помнишь? Этого не было. Реально не было. — Чувак, Сид сдох года три назад, и сюда вас не отправляли. Кому это вообще нужно? — Альфа говорит медленно, как объясняют детям. — В тот же день я расковыривал царапину вот тут, — тычет пальцем в скулу Нила, — после него. А ты трындел, что приёмы у него скотские. Так всё и было. Гамма тогда долго распинался о том, что Сид, неделями отращивал ногти ради своего звёздного часа. Просил Мэтта не раскрывать слишком сильно, чтобы шрам остался поменьше, потом, морщась, дотронулся до затылка и вытащил оттуда клок рыжих, спутанных волос, застрявших в засохшей крови. Только Нил сейчас был настолько настойчив в своей неправоте, настолько цельный и уверенный в собственном бреде, что Мэтту приходится подавить естественное желание посмотреть на него как на идиота и вместо этого ждать, не всплывёт ли в нём хоть тень сомнения. — Нихера не так было, — протестует, даже не пытаясь скрыть раздражение. — У тебя какие-то проблемы. Спроси у Жана! Он тогда громче всех орал, что я идиот и сам нарвался. Он сто процентов помнит, как было. Мэтт на секунду теряется. Он ждёт какой-нибудь запоздалой реакции, осознания, что Нил сболтнул лишнего. Но гамма продолжает смотреть прямо, вздёрнув брови, абсолютно уверенный в своих словах, как человек, опирающийся на бетон, а не на гнилые доски. Погоди. Что сейчас вообще происходит с Нилом? Какого хуя он выдумывает воспоминания и требует, чтобы Мэтт спрашивал у мертвецов? Внутри всё стягивается тугой пружиной. Так говорить можно только тогда, когда сам веришь в это до костей. Но это неправда. И Мэтт это знает. Он тянется и кладёт ладонь Нилу на лоб. Кожа обжигает. Болезненно горячая, как плохо остывший металл. И теперь весь он выглядит иначе. Лицо стянуто, глаза блестят слишком ярко, дыхание рваное, тело варится в собственных соках. Мэтт прокручивает это в голове почти автоматически. Токсины, попавшие в кровь, уже давно не ограничиваются периферией. При длительном воздействии они могут пробивать гематоэнцефалический барьер, вмешиваться в работу гиппокампа и лобных долей, нарушая консолидацию памяти. Мозг начинает латать дыры тем, что есть под рукой, склеивая воспоминания рваной плотью. Старые события смещаются, накладываются на новые, реальные факты подменяются удобными иллюзиями. И это очень плохо. — Нил. — Мэтт. — Жан мёртв. Зависает на несколько секунд. Потом усмехается так, будто Мэтт просто неудачно пошутил, но попытка засчитана. Мотает головой, смотрит с сомнением, чуть прищурившись. — Нет, — отрицает, продолжая медленно качать головой. А потом повторяет, уже твёрже: — Нет. И вот это реальная проблема. Физические отклонения ещё хоть как-то укладываются в зону контроля Мэтта. Он может обрабатывать раны, сшивать мясо, колоть антибиотики и надеяться, что организм не подведёт. Но психологические сбои не его территория. Даже на секунду сложно представить, что сейчас творится в голове Нила, какие воспоминания для него реальны, а какие сожраны лихорадкой. И что будет, если пустить всё на самотёк, ведь, по большому счёту, другого выбора нет. Единственная «практика» в психоанализе была на Жане и то в формате медленного разрушения. А ломать всегда проще, чем чинить. Разрушить можно за минуты, а вернуть иногда невозможно вовсе. — Сколько ты здесь находишься? — спрашивает Мэтт наконец, просто чтобы хоть примерно понять масштаб потерь. — Я… Альфа достаёт фонарик из ящика. Запрокидывает голову Нила, удерживая её за подбородок. Луч врезается прямо в глаза. Зрачки реагируют, но с опозданием. Нехотя сжимаются под светом. Мозг получает сигнал с задержкой, через слои воспалённой ткани, и так и не доходят до нужного размера, застревая где-то посередине. Плохо. — Хэй, — голос Рико раздаётся за стеклом, растягивая гласные ножом по мокрому мясу, — смотри, кого я привёл. Звук бьёт в спину. Оборачивается медленно, шея залита застывающим цементом, и взгляд сразу выцеливает невысокую фигуру Рико, которая на фоне, почти монолитного Дрейка выглядит ещё компактнее. Между ними Рене. Омега из восьмой камеры. И, насколько Мэтт знал, одна из немногих, кто держался рядом с Нилом. — Если уж мы затеяли большую стирку, то начинать надо с этого. Дрейк слегка встряхивает Рене, и её тело дёргается плохо сшитой тряпичной куклой, в которой наполнитель сбился в комки. Но пустые глаза всё равно чётко направлены на гамму. Вот что Нил должен был увидеть. Если бы Мэтт сейчас взялся собирать сухую статистику по сбору энфира, мысленно пробегаясь по всем камерам правого и левого крыла, Рене действительно оказалась бы аутсайдером. Её показатели в последние месяцы едва дотягивали до минимальных, как у любого обитателя Гнезда, который застрял здесь слишком надолго. Человек может привыкнуть к чему угодно. Тело — особенно. Организм адаптируется под извращённую стабильность. Омега перестаёт бояться на уровне инстинкта, потому что приходит к липкому выводу — её не убьют. Не пока она ресурс. Но с некоторыми эта схема ломается. Кто-то, осознав постоянство своего пребывания, начинает бояться уже не боли и не наказаний, а самой перспективы жить так дальше. Годами, десятилетиями, до полного стирания личности. Такие, как Рене, видели снаружи что-то настолько хуже, что здесь могли бояться только смерти. Со всем остальным смириться, как с хронической гнилью. Нельзя утверждать наверняка, но Мэтт подозревал, что дополнительным балластом делала Рене её слепота. Трудно бояться того, чего ты не видишь. Когда мир — это звук, прикосновение и запах, фантазия не рисует тебе монстров с острыми зубами, она просто ждёт удара. Удивительно здесь было только одно. Желание Рико вообще копаться в отчётах, которые альфа сдавал каждую неделю. Хотя, если быть честным, куда проще было признать другое: даже если бы аутсайдером оказался кто-то иной, сейчас Дрейк всё равно держал бы именно Рене. Просто так совпало. — Какого… Хуя. Мэтт почти физически слышит это, застрявшее где-то между стиснутыми зубами, продолжение в голосе Нила. Сейчас гамма, скорее всего, вообще не понимает, что происходит, и это не фигура речи. Учитывая его проблемы с воспоминаниями, которые больше напоминали перемешанный, прокисший винегрет из чужих лиц, обрывков событий и ложных связок, Мэтт всерьёз сомневается, что Нил вообще помнит, кто такая Рене. Хотя, возможно, эти сбои накроют позже. Сейчас же Нил просто не понимает, зачем она здесь и что именно сейчас будет происходить, хотя всё очевидно. — Со мной всё хорошо, Рыжик. — Удивительно спокойный голос Рене оседает в легких. — Держи хвост пистолетом. Если ты сойдёшь с ума, кто будет доставать всех этих уродов? Рико усмехается и спиной опирается о выступ в стене у стекла. Делает ленивый жест рукой — мол, смотри внимательнее. И только сейчас альфа замечает засохшую грязь на одежде Дрейка. Земля, пыль, слипшаяся с потом, въевшаяся в складки ткани. Даже не успел сбросить с себя внешний мир. Видимо, Рико притащил сюда сразу по прибытии и нельзя сказать, что Дрейк от этого в восторге. Руки альфы ложатся на голову Рене так же, как вчера руки Рико ложились на голову Нила, и большие пальцы без спешки начинают вдавливаться в глазницы. Мутные глазные яблоки поддаются не сразу. Белки наливаются красным, тонкая оболочка трескается, и влажный хлюпающий звук разносится по камере, раздавленным слизнем между пальцами. Костяшки уходят глубже, продавливая мягкое содержимое, пока глаза не начинают выползать наружу, растягиваясь липкими нитями, похожими на тянущийся гной. Крик Рене прокатывается по третьему крылу, отражается от стен и оседает мурашками на коже Нила. Он дёргается вперёд, под лязг цепей, выкрикивая что-то, сначала к ним, потом к ней, сбиваясь, захлёбываясь словами. Мэтт не разбирает ни слога, хотя Нил находится ближе всех. Альфа видел пытки тысячу раз. Участвовал. Он умеет смотреть на жестокость, как на мёртвую оболочку, туго стянутую стальными нитями профессиональной отстранённости. Но сейчас его мутит не от вида. От запаха. Непонятно как, и вообще возможно ли это, но феромон гаммы пробивается сквозь стену блокаторов, которые Мэтт вколол ему по прибытии. Тонкой, ядовитой утечкой. Внутренности скручивает колючей проволокой, заставляя желудок сжиматься в болезненный спазм. Во рту появляется привкус меди и желчи. Мэтт сам сейчас блеванёт кровью. Концентрация ничтожная, но она есть. И это невозможно. Нил продолжает орать, но до Мэтта все звуки доходят через плотную вату. А до тех, кто за стеклом, не доходят вовсе. Там только немое кино, в котором рот Нила рвётся криком, а звук давно вырезан. — Ой, да ладно, — Рико хмыкает, наклоняя голову. — Это была её самая бесполезная часть. Дрейк убирает руки, и тело Рене сразу же теряет форму, сваливаясь на пол безвольным мешком. Удар влажный, не похожий на падение живого человека. Скорее на то, как шлёпается на кафель сырое мясо, выскользнувшее из рук. — Перестарался, — произносит Рико без всякой эмоции, когда эхо падения окончательно тонет в стенах. На Нила сейчас смотреть не хочется. Мэтту хватает першения в горле и тугого, ледяного узла в желудке, стягивающего внутренности от остаточного давления его феромона, будто кто-то завязал органы в морской узел и медленно подтягивает концы. А потом сзади раздаётся звук, подозрительно похожий на то, как кто-то захлёбывается или давится собственной слюной. Потом ещё один, звонче и яснее. А за ним гортанный смех, резким ударом гильотины по шее. Мэтт редко слышал смех Нила. Обычно тот ограничивался ленивой усмешкой, приподнятым уголком губ. Но сейчас Нил смеялся. По-настоящему. С закрытыми глазами, с рвущимся дыханием, не мог остановиться и выдавливал из себя этот смех сквозь боль, кровью из разорванной раны. Он смеялся так, словно смех был последним, что у него ещё не отняли. Следом от стен отражается довольный смех Рико. Проклятое крыло впитывает звуки губкой, и Мэтт чувствует, как у него медленно, по капле, съезжает крыша. — Гены пальцем не сотрёшь, да? — бросает Рико, оборачиваясь к Дрейку, и тот отвечает ему коротким, одобрительным кивком. Мэтт уверен, что дело совсем не в этом. За такой короткий срок психика Нила переживает такое количество встрясок, что ни одна нервная система не способна их переработать без последствий: постоянная гиперактивация симпато-адреналовой системы, скачки кортизола и катехоламинов, перегрузка миндалевидного тела, которое больше не фильтрует угрозы, а орёт тревогой на всё подряд, и параллельный отказ лобных долей, отвечающих за контроль и связность мышления. В таких условиях мозг начинает спасаться, как умеет — фрагментацией, диссоциацией, подменой реакций, выбрасывая наружу не ту эмоцию, что внутри, а её изломанное, вывернутое отражение. Смех — лишь следствие противоположной эмоции, которую Нил испытывает на самом деле. Это не радость и не веселье, а реактивный сброс, короткое замыкание между болью и ужасом, когда напряжение становится таким плотным, что психика перегретым предохранителем просто перегорает. Есть риск, что в какой-то момент она съедет настолько, что Нил либо полностью обнулится — станет пустой, дышащей оболочкой с глазами, либо, наоборот, начнёт переживать каждую эмоцию на предельной громкости, будто с него содрали кожу и оставили оголённые нервы на ветру. Альфа уже знает, как потратит сегодняшнюю ночь. Нужно рыть хоть где-то, хоть что-то. Записи, отчёты, обрывки чужих наблюдений, любую информацию о том, как удержать человека на грани и не дать ему сойти с ума раньше времени. Хотя провернуть это будет почти невозможно, учитывая, что нервы гаммы каждый день пропускают через мясорубку, проверяя, сколько ещё волокон выдержит, прежде чем порвётся всё сразу. — Всё имеет свой конец, Рыжик, — Рико передразнивает спокойную манеру Рене и поворачивается к Дрейку. Говорит ему что-то значительно тише и уходит, ставя жирную точку в представлении. А Дрейк наклоняется, зацепив ногу омеги, и тащит её прочь. Звук волочащегося по бетону тела отражается от стен и ещё долго не даёт тишине вернуться. Нил уже не смеётся, но яркая и болезненная улыбка всё ещё режет ему лицо трещиной по стеклу. Глаза не открываются, голова мотается из стороны в сторону, раскачивая грязные, слипшиеся рыжие волосы. Есть уверенность, что Нилу нужно поспать. Это базовое, почти примитивное решение, далеко не та помощь, которая ему действительно нужна, но хотя бы способ на время выключить мысли, дать мозгу перестать жевать одно и то же кровавое месиво. В ящике есть колба со смесью седативного и мышечного релаксанта. Мутный раствор, способный выключить любого, если вколоть без церемоний. Альфа достаёт всё необходимое, набирает жидкость в шприц и без предисловий вводит иглу под кожу. Нил не реагирует на прокол. Ни вздрагивания, ни напряжения, только голова с каждым новым махом качается всё ленивее, пока окончательно не повисает. По лбу скатывается капля пота и с липким звуком падает на мягкий пол. Градусник Мэтт в кабинете Эндрю так и не нашёл, но в этом уже нет особой необходимости. Какая бы ни оказалась температура у гаммы, она давно перевалила допустимую норму. Сначала Мэтт находит жаропонижающее. Вкалывает его следом за транквилизатором. Потом взгляд цепляется за незаконченную работу, и он возвращается к ней. Из хорошего: место укуса заживало. На коже больше не выступала прозрачная жидкость, значит, распространение удалось хотя бы притормозить. Из плохого: ткань срасталась неровно, бугристо. Из худшего: чернота блекла, но всё ещё присутствовала, въевшаяся в кожу ожогом от кислоты, оставляя впечатление, что под поверхностью что-то продолжает гнить. Из пиздеца: высокая температура, сбои памяти и подмена реальных эмоций говорили о том, что укус, скорее всего, не пройдёт для Нила бесследно, даже если внешние повреждения полностью заживут. Мэтт знает, что метку ставил Грейсон, и старается не представлять, какая дрянь течет у того в крови. Хотя, возможно, гамма бы так отреагировал на любой укус. Скорее всего, здесь сыграло роль внутреннее сопротивление. Нил заставил сущность склонить голову, и теперь она не хочет помогать. Что-то из разряда: пожинай свои плоды, ублюдок. А возможно, она просто умирала. Как животное, облитое кислотой. Не сразу, растворяясь изнутри, пожирая нерв за нервом и сводя Нила с ума без единого шанса вырваться из собственного тела. Вариантов было миллион, и ни один из них нельзя было с уверенностью назвать верным. Врачи составляют анамнез, чтобы определить болезнь и её динамику. Мэтт строит догадки, опираясь на обрывки школьной биологии и собственный опыт наблюдения за тем, как человеческий организм ломается под давлением. Руки работают по отработанной схеме. Мэтт открывает Нилу рот и щёлкает языком. Как и ожидалось, от продолжительного истошного крика и напряжения повреждённый язык снова начал кровить. Густая жидкость собирается во рту, как в чаше. Он обрабатывает язык, потом снова возвращается к месту укуса, тщательно пытается вычистить грязь из раны. Это всё, что можно сделать сейчас. На самом деле — нет. Но это всё, что Мэтт может позволить себе сделать без последствий. Если повезёт, Нил проспит до самого утра. Потом его снова нужно будет покормить. Попробовать поговорить. Попробовать направить, если там ещё есть кого направлять. Сейчас же альфа собирает ящик и выходит из камеры, запирая её на ключ. На полу тянется кровавый след, уводящий не в сторону двери корпуса, а глубже, в самую сердцевину третьего крыла. Значит, Дрейку дали указания заранее как утилизировать. Левое крыло встречает суетой, по которой Мэтт не успел соскучиться. Коридор пуст, но шум стоит такой, будто стены набиты людьми под завязку. Как в братском домике в день посвящения первокурсников, когда крики, смех и чужие страхи перемешиваются в один гулкий комок. Сегодня ещё нужно успеть сверить весь приход и разобраться с тем, что придётся подгонять до нужной концентрации, а что можно упаковывать в первозданном виде, не трогая. Восьмая камера лишилась омеги, соответственно, объём снова уменьшился. Есть ли у Рико в голове идея компенсировать это, мучая Нила сильнее, чтобы залатать бреши в отчётах, — неясно. Ясно лишь одно: это был самый показательный поступок Рико. Пусть и просчитанный заранее, но всё равно импульсивный. Ребёнку дали волю, и он решил сжечь все свои игрушки, не понимая, что за новые родителям придётся платить. Может сложиться впечатление, что Рико живёт эмоциями. Он действительно не умеет отказывать себе в удовольствии, даже прекрасно понимая, что за это придётся расплачиваться потерями. Нил как-то говорил, что Кевин бы справился лучше, что у того хватило бы мозгов и холодной дисциплины. Мэтт так не думает. Гнездо живое. Пропитанное страхами, ненасытностью, яростью, желаниями и отчаянием, оно дышит огромным организмом с разлагающимися внутренностями. Гнездо живое. Оно выдыхает яд и питается болью, как падальщик, которому мало просто плоти и ему нужна агония. Гнезду нужен кислород эмоций. Плохих и хороших, истеричных и тихих, лишь бы они были настоящими. Кевин бы справился с практической частью. Он бы превратил Гнездо в монотонную, отлаженную машину без своевольных всплесков, с чёткими нормами и требованиями, превышающими человеческие возможности. Но сколько бы такая машина прожила? Сколько времени прошло бы, прежде чем своим строем не довёл бы жадных до жестокости тварей до ручки, когда любой вдруг осознаёт, что и пластиковой вилкой можно перерезать горло, если действовать быстро. Нил как-то сказал, что из Гнезда нет выхода. Ни для работников, ни для заключённых. Все варятся в одном котле, в одном жирном, мутном супе, из которого дорога только наверх. Если вообще есть. Кевина убили бы через год или два. Просто потому, что он превратил бы Гнездо в клетку и для персонала тоже, не позволяя им реализовывать свои желания, а лишать тварей привычного корма опаснее, чем выпускать их на свободу. Рико же создавал иллюзию вседозволенности. И по мнению Мэтта, это было куда практичнее. Людям нет смысла бунтовать, если их всё устраивает. Если здесь они могут делать то, за что на воле давно бы сидели за решёткой. Нил говорил про отчёты, про дурость, про ошибки, про слепоту. А Рико тем временем подпускал Эндрю всё ближе, загоняя металлический крюк в сердце Нила глубже и основательнее, с каждым днём проверяя натяжение, чтобы в один момент просто дёрнуть. И кто теперь дурак? Сильный толчок между лопаток прилетает ровно в тот момент, когда Мэтт оказывается напротив двери в лабораторию. Воздух выбивает из лёгких рывком и грудную клетку сжимает железными тисками. Тело отбрасывает вперёд. Плечо врезается в дверь, и та распахивается с сухим треском. Ноги делают ещё один шаг по инерции, спотыкаются, и ящик вместе с Мэттом летит на пол. В ту же секунду дверь захлопывается, и сверху наваливается живой вес, не дающий даже попытки подняться, прижимающий к полу. И кто теперь дурак? Блядь, я. Появления Эндрю ещё никогда не сопровождались холодным металлом у горла. По крайней мере, для Мэтта. — У тебя есть одна попытка, — знакомый голос окончательно подтверждает догадку. Одна попытка ответить верно на вопрос, который ещё даже не был задан. Мэтта пугает, как проблемы с Нилом заставляют его мозг работать с запозданием, словно между мыслью и реакцией пролегает слой свернувшейся крови. Полчаса назад он видел Дрейка и не подумал о том, что Эндрю тоже вернулся. Надо было постараться, чтобы не сложить эти два факта в одну цепь. Ещё сильнее пугает то, что Эндрю всегда начинает диалоги с середины. И, учитывая, что он врач, выбор шеи не показной жест и не запугивание. Один точный порез и Мэтт лишится голоса, а следом и жизни, буквально за минуту. — Маловато, если не знать вопрос. Эндрю лениво наклоняется вперёд и втягивает носом воздух. Твою мать… — Новый парфюм, Мэтт? — Альфа тянет имя, одновременно сильнее надавливая лезвием. Чисто теоретически: какая доля вероятности, что Мэтт находился достаточно близко к Нилу, чтобы пропитать одежду его феромоном во время казни Рене? Нет, не так. Какая доля вероятности, что Эндрю вообще способен уловить этот ничтожный запах, который даже теоретически не должен был осесть на футболке и теперь медленно теряет терпение, высказывая своё недовольство остриём ножа? Блядь. Сто процентов. — Притормози, — шипит Мэтт, ощущая, как волосы на затылке тянут сильнее, будто кожу собираются содрать вместе с черепом. Эндрю продумал всё. Застиг врасплох, навалился резко, намереваясь закончить драку одним точным движением. Физически он слабее Мэтта. Если бы не холодное лезвие у горла, альфа давно бы скинул его с себя, вдавил в пол и услышал, как хрустят суставы. Эндрю это знал. Знал и то, что Мэтт сидит на блокаторах и использовал это знание. Даже с поднявшимся шумом в коридоре крик бы не услышали. Здесь всегда шумят трубы, вентиляция, шаги, крики в других камерах. — Нила сегодня забрали из-за течки. Фраза ложится между ними тяжёлым, но ровным пластом. Самое примитивное и при этом до отвратительного правдоподобное оправдание его длительного отсутствия. Оно объясняло и запах, который Мэтт не чувствовал, но который для альфы был красной тряпкой. Отсутствие Эндрю в Гнезде легко объясняло необходимость экстренно убрать Нила. Во-первых, ради сохранения целостности персонала. Во-вторых, ради сохранения самого Нила. Даже до отъезда Эндрю тот успел пережить приличную взбучку, и внезапная течка могла добить его так же, как и в прошлый раз. Разорвать изнутри, заставить тело работать против самого себя. — Третья течка подряд за последние шесть лет, — произносит Эндрю безэмоционально, но пальцы снова натягивают волосы до тупой боли, отдающей в основание черепа. — Блядь, да! — раздражённо рычит Мэтт, начиная терять терпение, — Чувак, твоё появление её разбудило. Думаешь, твоё отсутствие не может сработать так же? Это, блядь, биология. Твоя стихия. Эндрю замирает на несколько секунд. Чуть ослабляет хватку, и Мэтт наконец может вдохнуть глубже. — И в моём кабинете ты не был? — За вопросом раздался грохот удара по ящику. А вот это уже стоит запомнить. Мэтт на секунду прокручивает в голове свалку в медицинском кабинете. Опрокинутые поддоны, разбросанные инструменты, полупустые коробки. Из кабинета Эндрю пропало всего несколько пузырьков. Ладно, намного больше, но отсутствие которых нормальный человек в этом хаосе бы даже не заметил. По крайней мере, не сразу. А Эндрю не просто заметил. Он успел связать пропажу с отсутствием Нила, притом учитывая, что медицинский кабинет официально оставался открытым для всех на случай экстренной помощи. Более того, он каким-то образом сумел приписать сюда ещё и феромон Нила. Нил говорил, что Эндрю на него плевать. Ага. Верим. Спина Мэтта, прямо сейчас выдерживающая удушающее давление чужого веса, с этим категорически не соглашалась. Как и сам Мэтт. Эндрю было, блядь, настолько не плевать, что вопросы он начинал с нападения, минуя любые прелюдии. Хорошо ещё, что он не пошёл сразу к Рико, а сначала решил заглянуть к «друзьям» и для ясности приставить нож к горлу. Очень хорошо. — Он разбил голову, — почти правда, думает Мэтт, — упал, ударился, проснулся — гипс, сечёшь? Все мои запасы ты забрал, пришлось экстренно вернуть. — И почему я должен тебе поверить? Да я хуй его знает! — А с чего я должен тебе что-то доказывать? Лезвие сильнее вдавливается в кожу, оставляя горячую, пульсирующую линию. — У твоего горла нож. По-моему, весомая причина. А то я забыл. — Мне нечего больше тебе сказать. Альфа говорит это спокойно, хотя внутри всё сжимается мясом под прессом. Потому что если дать слабину, Эндрю почувствует. А если почувствует — доведёт до конца. В голове Эндрю всё это могло сложиться в предельно простую, почти математическую цепочку, и тогда сразу становилось ясно, почему именно Мэтт оказался первым кандидатом на вопросы. Эндрю не было несколько дней, но от пыток Нила никто не отстранял. Механизм продолжал работать мясорубкой без кнопки «стоп». Отсюда и необходимость лезть в медицинский кабинет, выгребать всё нужное, хватать на бегу, не сортируя. Только вот после любой пытки Нила всегда возвращали в камеру. В сознании он был или нет, не имело значения. По окончании его доставляли на законное место мешком с отбросами, который положено убрать туда, где он числится по описи. А сейчас нулевая оказалась пустой. За этот час Эндрю, вероятнее всего, прошерстил все места, куда Нил теоретически мог слинять после пытки, причём не один раз, а по два. И, не обнаружив Нила нигде, он неизбежно упёрся в вопрос его целостности. Либо гамме настолько плохо, что его экстренно госпитализировали, хотя даже в коме Нил оставался в Гнезде, просто под более плотным надзором. Либо от Нила просто ничего не осталось, кроме пустующей нулевой камеры и этой тишины, в которой слишком хорошо слышно собственное сердцебиение. А длительное отсутствие Мэтта только подливало бензин в костёр, разгоняя мысли до абсолюта, заставляя нервы Эндрю натягиваться жилами, готовыми лопнуть от одного неловкого движения. Отсюда и такая агрессивная реакция. Эндрю поднимается, решив всё же поверить. Или сделать вид. И будто специально, на прощание, оставляет на шее Мэтта неглубокий порез. Мэтт поднимается следом, оборачивается, прижимая ладонь к шее, чувствуя, как под пальцами кожа расходится и начинает медленно сочиться, и успевает зацепить взглядом лишь спину альфы, обтянутую грязной одеждой для спецвылазок. В голове сам собой всплывает образ Нила. Кипящая кожа, ошпаренная изнутри. Чернеющий укус, расползающийся плесенью. Безумный лающий смех. Что было бы, узнай Эндрю правду? Мэтт не хочет об этом думать. Гнездо живое. Оно дышит, переваривает, реагирует. Оно питается эмоциями, как падалью. И если бы Эндрю узнал правду, оно бы захлебнулось жаждой крови.