Часть 22

Дисритмия

713 Если прокрутить в голове всё количество омег, прошедших через Гнездо, их число давно перевалило за восемьсот. Большую часть сожрало проклятое крыло. Но даже если считать без него, сухая цифра всё равно упрётся где-то в районе трёхсот. Не сходится. Если присвоить именно Нилу порядковый номер с момента попадания, цифра теоретически могла бы оказаться верной, но и это маловероятно. Слишком много тел между, слишком много потерянных отсчётов. Можно было бы списать на миллиграммы и предположить, что это намеченное количество энфира, которое с него собираются выжать… Тоже вряд ли. Это не могли быть дни или часы. Потому что это нахуй никому не нужно. Тогда что это? Надпись была перевернута, но все равно читалась. Очевидно, что написаное было адресовано заключенному. Кто-то убил кучу времени, выводя буквы и цифры в обратном порядке.

713 Цифра была написана кровью. Скользким, быстрым подчёрком, в самом углу огромного стекла. Кровь ещё не успела окончательно свернуться и начала тянуться тёмными жилами вниз. Мэтт мог лишь косвенно предположить автора, но даже эти варианты начинали гнить в зародыше, стоило попытаться их удержать. Причину можно было понять, только вычислив, кто это написал. А понять было почти невозможно, учитывая количество работников, вернувшихся с вылазки. Поэтому оставалось только забить и ползти глазами дальше по стеклу. 1. Никогда не прикасайся без разрешения. 2. Выполняй приказ с первого раза, без вопросов и задержек. Если сказано «сделай» — делай. 3. Не плачь и не выказывай слабость. Будь тихим. 4. Исправляй ошибки молчанием и служением. 5. Не держи секретов и не имей тайных связей. Предательство карается быстрее, чем спасение. 6. Не смотри альфе в глаза без прямого разрешения. Взгляд без дозволения — вызов. Глаза опущены — знак покорности. Знакомая надпись. Всё та же кровь, всё тот же сладковатый оттенок, расползшийся по половине стекла. Рисовали щедро и капли, стекающие вниз, добавляли происходящему первобытной жути. И цифры, и правила писал один человек. Это было видно сразу. Но с разной скоростью. Текст выводили медленно, смакуя каждое слово, втирая в поверхность. А цифры нервно, как если бы рука дрогнула или торопилась закончить. Нет сомнений: это очередной приказ Рико. Персонально для Нила. Если вспомнить руки, вдавливающиеся в глазницы Рене, большие пальцы, уходящие в мягкую, податливую плоть, легко догадаться, чья это кровь. Тогда ещё легче догадаться, кто писал. Дрейк. Хотя Мэтт сомневался, что тот вообще умеет писать. Именно поэтому тело Рене утащили вглубь Гнезда, а не отправили в основную утилизацию. Кровь должна была быть свежей. Зачем Дрейк присвоил Нилу номер? И подчёрк такой… слишком круглый, почти курсивный. Совсем не подходящий громиле Дрейку. Хотя в жизни, как и в Гнезде, случается всякое. Мэтт выдохнул и присел на корточки, опираясь спиной о холодную бетонную стену. Воротник кофты чесался и бесил, тёр шею, напоминал о порезе, но это был самый быстрый способ скрыть следы дружелюбия Эндрю. Рико играл по своим, извращённо удобным правилам, находя откровенно забавным кроить Нила под законы проклятого крыла, подгоняя живое тело под лекало, вырезанное не по размеру и оставляющее лишнее мясо снаружи. Если раскинуть мозгами, сами правила существовали только на красной двери, а значит, омеги не могли их прочитать. Они могли лишь слышать их из уст работников и усваивать через боль пузырящимися под кожей ожогами. Именно работники видели эти правила. Видели подтверждение собственной власти, читали их как инструкцию к эксплуатации и пользовались этим с сытым удовольствием. С Нилом же всё было иначе. Рико хотел, чтобы он видел. Хотел, чтобы строки врезались в сознание ржавыми гвоздями, ломая последние воспоминания о том, что когда-то гамма стоял выше. Хотел, чтобы Нил видел последствия собственных действий, видел их ежедневно, каждый раз, поднимая взгляд. И, надо признать, у Рико это получалось. Нил сидел всё на том же месте, с руками, прикованными к стене. Пальцами вцеплялся в собственные волосы и с силой тянул их в разные стороны, пытаясь выдрать из головы болезненные мысли, намертво впаянные в череп. Подтягивал к груди сначала одну ногу, затем опускал её и притягивал другую. Всё это выглядело так, будто с гаммой говорил кто-то, кого Мэтт не видел, а Нил не хотел слышать. Один раз они с Жаном уже доходили до этого. Переборщили. Омега тогда забился в угол и начал полностью повторять такие же движения. Те же покачивания, те же хватательные жесты, тело становилось кривым отражением чужого безумия. Когда Мэтт понял, что перешёл грань, подошёл к Жану, положил руку ему на плечо и слегка встряхнул, пытаясь выдернуть из оцепенения. Через несколько секунд неподвижности Жан бросился на него, оставляя на руках горячие царапины. Потом очнулся так же внезапно, как напал. Смотрел на Мэтта с недоумением. Вообще не понимал, что он здесь делает и кто оставил эти следы. Вот ещё одна причина, почему с Жаном они больше никогда не доходили до этой стадии. Что же делать с Нилом, если его состояние в разы хуже? Если Жан проходил через свои кошмары годами, постепенно стираясь, то Нил проживал их сейчас, в реальном времени, без пауз и передышек. Любая манипуляция, направленная на «улучшение», могла сыграть роль выстрела в лоб. Целая ночь ушла на попытку вытащить из памяти школьную и университетскую программу. Невозможно было рассматривать Нила как гамму. Тогда решений просто не существовало, потому что такого в программе Мэтта не преподавали. Но если допустить, что после появления Эндрю организм Нила начал смещаться в омежью сторону, тогда варианты появлялись. Психика омег была мягче, чем у альф, но именно за счёт этого — куда более гибкой. Их эндокринная система вырабатывала значительно больше нейромедиаторов, подавляющих развитие панической реакции: серотонина, эндорфинов, окситоцина — веществ, которые по законам биологии должны были сглаживать травматический опыт, затормаживать закрепление болезненных воспоминаний и ускорять возвращение к базовому, выживательному состоянию. Омега по природе своей имела одну ключевую цель — продолжение рода, вне зависимости от внешних условий. Поэтому мозг был настроен на быстрое переключение: как только уровень стресса превышал допустимый порог, происходил выброс гормонов, вызывающий кратковременную «вспышку» — оглушающий нейрохимический откат, подавляющий развитие паники. За этой вспышкой следовала относительная стабилизация: картинка выравнивалась, дыхание приходило в норму, сознание переставало рваться на куски. Именно это позволяло омегам Гнезда не сходить с ума сразу. Не рассыпаться в первые дни. Но если ужас становился закономерной цепочкой, если сущность начинала понимать, что условия для выполнения базовых функций безнадёжно неблагодарны, механизм ломался. Сигнал тревоги не отключался, а застревал, заставляя омегу питаться страхом и паникой, как хлопьями на завтрак. Если рассуждать в этом ключе, Нилу была нужна полноценная терапия. Невозможная в этих условиях. Но как экстренная мера могла сработать та самая вспышка. Встряска. Грубое возвращение к реальности. Возможно, даже отрезвляющая пощёчина. Что-то резкое, физическое, выбивающее мозг из замкнутого круга. Что-то, что заставит систему откатиться к первоначальным настройкам, прежде чем она окончательно сгниёт изнутри. Сильный удар о стекло раздаётся так внезапно, что Мэтт вздрагивает всем телом, как от удара по позвоночнику молотком. Первое, что бросается в глаза: размазанные буквы правил, ещё совсем недавно выведенные каллиграфически на стекле. В полной сохранности осталось только последнее правило и набор цифр. Потом Мэтт видит Нила. Тот вскинул голову и весь вжался в мягкую стену, пытаясь раствориться в ней, стать частью обивки, лишь бы исчезнуть из этого пространства. Огромные голубые глаза смотрят на Мэтта, но сквозь него, не фокусируясь. Грудь поднимается слишком рвано. Внутри не хватает воздуха, а пальцы только сильнее впиваются в рыжие волосы, сминая их до побелевших костяшек. Альфа заставляет себя отвести взгляд правее. Туда, где посреди комнаты остановился круглый, громоздкий предмет, выбивающийся из общей картины своей неправильностью. Только через несколько секунд, вглядываясь в размытые очертания, он с острым уколом осознания понимает: Голова. Короткие волосы слиплись в грязные пряди, склеенные ещё влажной кровью паклей. Кожу на месте шеи выдрали, оставив рваный край, где мясо торчало лоскутами. Белёсые обрывки сухожилий тянулись растянутыми нитями, между сгустками тёмной крови. Запах ударил следом. Тёплый, металлический, смешанный с чем-то сладковато-гнилым, от чего во рту мгновенно горчит. И этот запах явно исходил не от отрубленной части тела. Он не был локальным, не цеплялся за конкретный источник, как это обычно бывает с кровью или гниением. Он впитывался в кожу, забивался под ногти, оседал глубже слизистых. Прямо в мозгу, минуя носовые пазухи. Как по заказу, в помещение вплыл Рико. Именно вплыл, слишком расслабленно для человека, у которого феромон стоял такой концентрации, что воздух начинал дрожать. На лице играла ленивая улыбка, совершенно не совпадающая с происходящим. В руке держал деревянную палку, конец которой был уже тёмным от крови. Не обращая внимания ни на Мэтта, ни на Нила, ни на стекло с остатками правил, альфа подошёл к голове. Встал в стойку для игры в гольф, чуть примерился, проверяя расстояние, и с резкого замаха отбил голову, с влажным хлопком отправив её обратно в стекло. Удар вышел тяжёлым с отвратительным звуком, когда плоть встречается с твёрдой поверхностью. Нил вздрогнул, то ли от повторившегося глухого удара, то ли от осознания представленной картины. Мэтт оцепенел, полностью позволяя ситуации развиваться дальше. Бывают моменты, когда пиздец происходящего зашкаливает настолько, что единственно возможная реакция — замолчать и смотреть. Рико явно не волновала порча чьих-то рукописных трудов на стекле. По направлению его взгляда было ясно: куда больше его интересовало, куда именно укатится отбитая голова после рикошета. Она прокатилась по полу неровно, подпрыгивая, оставляя за собой размазанный след, и остановилась в нескольких шагах от Мэтта. А потом, словно в издевательской замедленной съёмке, повернулась лицом вверх. Грейсон. Лицо было перекошено пустой гримасой, мышцы застыли в неправильном положении. Губы посинели, кожа приобрела восковой оттенок, а в глазах, мутных и стеклянных, отражался свет ламп, превращая их в две мёртвые лужицы. — Ничего, да? — Альфа с ядовитой усмешкой повернулся к гамме, хотя тот выглядел так, будто ориентировался скорее на звуки, чем на смысл. Как собаки, не понимающие слов, но считывающие интонацию. Нил чувствовал, что Рико не в духе, и Мэтт отсюда слышал, как у него отбивает сердце. Это было противоестественно. Любой, кто сейчас посмотрел бы на Нила, увидел бы неправильное. Он вжимался в мягкую поверхность, запрокинув голову, сжимая прикованные ладони до дрожи и подтянув к себе согнутые ноги. Лицо выражало ужас, перемешанный с полным непониманием. И любой, кто не знал Нила достаточно долго, сказал бы: сейчас он — чистое, кристаллизованное олицетворение страха. Неправильное. Рико же эта картина откровенно веселила. Он наконец добился желанной цели. Всего-то стоило отрубить кому-то голову и запустить ею в Нила. Хотя, если быть честным, Мэтт со сбоями, но всё же мог объяснить такую реакцию. Вероятнее всего, тело Нила сейчас переживало окончательный распад согласованности. Тело и мозг больше не работали как единое целое. Мир для него дёргался, дышал, ломался, слипался в уродливую мозаику. И всё это последствия всего лишь какого-то маленького укуса… Вот поэтому Мэтт и не пошёл в медики, хотя такая перспектива у него была. Это же ахуеть можно! Сколько непредсказуемых реакций выдаёт организм и что со всем этим делать, до сих пор толком не понятно. Отвлекаясь от гаммы, взгляд снова падает на голову Грейсона.

/ На что же он готов ради тебя? /

— Интересно, кто ему рассказал? — произносит Рико, и Мэтт чувствует, как эти слова скатываются по позвоночнику металлическим треском.

/ У твоего горла нож. По-моему, весомая причина /

Эндрю. Эндрю каким-то образом узнал об укусе, и о том, кем именно он был поставлен. Значит, всё действительно хуёво. Нетрудно догадаться, откуда именно Эндрю это узнал. Не то чтобы Сет клялся на мизинчиках молчать. Мэтт просто удивлён, что после вчерашнего разговора его голова до сих пор находится на шее. Вся загвоздка была в том, что единственный официально посвящённый персонаж, если не считать самого Рико и его хвостика Дрейка, снующего между двумя крыльями, оставался только Мэтт. И это была вторая удивительная вещь за сегодняшний день. Потому что, несмотря на то что Рико явно дошёл до той же логической цепочки, голова Мэтта всё ещё была на месте. Хотя, возможно, это ненадолго. Рико резко поворачивается с Нила на Мэтта. — Неважно. Главное, что проблема уже устранена. — Гамма дёргается ударом тока, будто на короткую долю секунды сумел вынырнуть из собственного персонального ада и врезался лицом в ад настоящий. Но уже в следующую секунду его взгляд снова рассыпается, бегая по камере, цепляясь за стены, потолок, тени, теряя к Рико весь интерес, словно тот перестал существовать. — Как удобно, что восьмая камера освободилась. Реверсия надзора. Когда-то давно в Гнезде ввели практику наказаний, больше похожую на больную попытку придать насилию вид системы. Одно из таких наказаний заключалось в том, что альфу, по вине которого погибала омега, помещали в её камеру и подвергали бессмысленным, но предельно жёстким экспериментам. Цель была призрачной и заранее мёртвой: выжать энфир из организма, физиологически неспособного его производить. Заставить тело вырабатывать гормон, для которого нет механизма, было всё равно что требовать от трупа дыхания. Но реверсия надзора озвучивала только одно правило: уничтожаешь — заменяй. Рико поначалу пытался таким образом выровнять цифры, сократить смертность, а заодно и расходы. И это действительно работало. Первое время. Потом омеги поняли, что ножи висят не только над их шеями. И очень быстро сообразили, что этим можно пользоваться. Жизнь омеги стала ценнее жизни альфы. И самым страшным было то, что они это осознали. Такой уклад не мог существовать в Гнезде. Он ставил под сомнение всю иерархию. Экспериментальный режим отменили, но страх его возвращения сделал своё дело. Альфы пришли к выводу, что нужно быть аккуратнее. Старшее поколение вбивало новичкам простую идеологию — омеги мусор, с ними можно делать что угодно, главное не переусердствовать. Это оказалось самым практичным вложением в будущее. Мэтт вспомнил обо всём этом, только проведя параллель. Омега из восьмой камеры мертва, а Эндрю занимает её место, даже не будучи причастным к смерти. Давненько в Гнезде не было заключений альф. Наблюдая за Рико, за тем, как тот снова повернулся к Нилу и с жадностью впитывал агонию забитого щенка, Мэтт вдруг понял: Гнездо адаптируется под своего хозяина. Они одинаково питаются болью, дышат чужим страхом, задыхаются от жажды крови. Только если у гниющего здания нет врагов, лишь сосуды и органы, работающие на его поддержание, то у Рико враг есть. И он находится по другую сторону стекла. Сначала альфа слышит шаги и лишь затем боковым зрением выхватывает массивную фигуру Дрейка. В руке дребезжит металлическое ведро, внутри которого лежит что-то длинное. Альфа переступает через голову Грейсона, будто это не отрубленная часть тела его друга, а обычный камень на дороге. Взгляд у него живее, чем вчера, и куда злее. Они вместе направляется к двери и по пути Рико кивает Мэтту, приказывая идти за ним. И, трезво оценивая состояние Нила, феромоновый фон Рико и выражение лица Дрейка, Мэтт с абсолютной точностью понимает: с последствиями всего этого он не сможет сделать ничего. Гамма реагирует на новых гостей, резко оборачиваясь и отшатываясь в сторону. От ведра в руках Дрейка поднимается пар, заметный даже на фоне ледяного воздуха камеры. Рико проходит вперёд и снова опускается перед Нилом на корточки. — Нихера его колбасит. Ты чё ему вколол? — Дрейк поворачивается к Мэтту. Ничего. — Немного порядка, уважения и дисциплины, — голос Рико опережает его. — Если б я раньше знал, что тебя нужно просто пометить… Бля, хорошо, что раньше не знал. Голова Нила то резко поднимается, вжимаясь в плечи, то опускается и мотается из стороны в сторону. Губы плотно сомкнуты, глаза смотрят куда угодно, только не на альф. Мэтту срочно нужны несколько минут где-нибудь у моря. Под шум прибоя и слепящее солнце. Просто постоять, подышать, вымыть из головы запах гари и железа. Рука Рико отводится в сторону, приказывая Дрейку подать предмет. Ведро неустойчиво опускается на мягкий пол. Заглядывает внутрь, достаёт плотную варежку и вытаскивает металлический прут. Мэтт писал в отчётах, что Нил хуже всего переносит ожоги. Раскалённый металл ясно говорил о том, что Рико решил проверить это лично. Пытки горячим железом входили в стандартный набор. Они давали всего несколько миллилитров энфира. Значительно меньше, чем ток. Всё это было знакомо. Единственное неизвестное — как организм Нила отреагирует сейчас, когда он работает неправильно. Не почувствует боль или, наоборот, захлебнётся ею. — Знаешь, что самое смешное? — Альфа замедляется, давая Нилу время ответить. Тот молчит, уставившись в пол. — Ты так долго капал мне на мозг, угрожал, вёл себя как ёбаный начальник, что я реально начал верить — у тебя есть власть. А на деле судьба просто притушила заносчивого сучонка и сунула его мне в руки. Чувствуешь иронию? — Дрейк одобрительно хмыкает. Нил чуть поворачивает голову, будто его дёрнули за нитку. — Сейчас кое-что ещё почувствуешь. Мэтт ожидал удара по уязвимым местам. Запястья, внутренняя поверхность бёдер, рёбра, солнечное сплетение, ключицы, низ живота. Всё то, где тело реагирует быстрее мозга. Но раскалённый металл медленно ложится на шею, прямо на место желёз внутренней секреции. Время останавливается. Мэтт видит всё покадрово. Как кожа сначала белеет, затем темнеет, как поднимается пар, как плоть вздувается и лопается пережаренным мясом. Голубые глаза распахиваются, и нечеловеческий крик разрывает камеру. Слёзы текут из уголков, язык, едва заживший, снова разрывается и заливает рот кровью. Она течёт по подбородку, смешиваясь с криком и хрипом. Ноги бьются о мягкий пол, наручники лязгают, металл по металлу. Рико давит сильнее. Гамма вслепую выбрасывает ногу и попадает альфе в грудь, отбрасывая его на несколько метров. Запах палёного мяса смешивается со сладковатым душком гниющей плоти. Мычание, наступившее после крика, резонирует по рёбрам, и рушатся последние негласные правила Гнезда, оседая на пол пеплом сожжённой кожи.