Вернутся к фанфику
Прикосновения (XIX в. | флафф)
20 июня 2024, 23:41 Миша прикосновений всегда сторонился. Так получилось, что ему с ранних лет приходилось постоянно защищаться: на его земли претендовала то Орда, то Речь Посполитая, то мелкие кочевые племена — он привык постоянно быть начеку, а еще твердо уяснил — когда тебя касаются, ты уязвим, а уязвимость — это всегда больно.
Эти простые закономерности спасали ему жизнь пять веков кряду, так что менять ничего он не собирался. На контакт он шел с неохотой, и даже с самыми близкими держал дистанцию: от Смоленска приходилось порой едва ли не прятаться, например; Митя же понял все быстро и не лез уже сам. Что до Камалии, то близости хоть в каком бы то ни было виде у них никогда не было. Справедливости ради, они и поженились только по настойчивому желанию Ивана Васильевича. Нет, Московский понимал, конечно, что для России этот брак выгоден, как ни крути, но желания-то ему это не прибавляло.
Так и жил почти семьсот лет. А потом появился он, Александр Петрович Романов.
Петровское создание, наивное творение, получившее все буквально мгновенно — если не сломавшее ему жизнь, то уничтожившее ее смысл точно. Мишу можно обвинить в мстительности, гневе, зависти — но только если сам никогда не терял ничего одномоментно. Кто-то скажет — от титула столицы больше проблем, да и то лишь простое слово, — а Миша ответит, что он за это звание цеплялся, оно ему жизнь спасало, он костьми за Россию не раз ложился, продавая самого себя, и заслуживал этой короны, хоть бы и фигуральной.
Как бы то ни было, сделанного не воротишь — и Московский начал пытаться принять. Выходило со скрипом, конечно, но в переломный момент Миша просто сделал то, что должен был.
Бросая на сухую траву зажженную спичку, он думал об Орде — о самых страшных пожарах; о мгновениях, когда он горел, потому что был слаб. Думал о Твери, из-за которой предал законы Божьи в первый раз. Думал об Александре, о новой столице, не заслуживающей такой участи. Он свое уже потерял, и больше у него ничего не осталось — пришел час расплаты.
Очнулся Московский через три года. Раскрыл глаза, не могущий пошевелить и пальцем — до того слабо было тело, — и наткнулся взглядом на широко распахнутые серые глаза.
Московский подумал: «Красивый», — глядя на то, как солнечные лучи переливаются на его блестящих темных локонах, освещают его бледное лицо.
— Михаил Юрьевич очнулся! — воскликнул он и бросился на выход.
А тот уже опять потерял сознание.
Придя в себе окончательно, Миша столкнулся много с чем: с разрушенным, но активно восстанавливающимся городом, с новыми храмами в честь Благословенного императора. С возмужавшим Александром. И, учитывая, что он не сомневался в скорой победе, последний факт стал для него наиболее шокирующим.
Они сближались — медленно, но верно. Московский часто уезжал к себе, но всегда возвращался — к тому, кто неожиданно скоро стал ему близким другом. Возможно, даже больше.
Они давно переплелись душами: обсуждали друг с другом все, что их тревожило, и находили успокоение. В общем-то, в их общении осталась только одна недосказанность.
Миша не мог рассказать об этом, наверное, даже себе. Это значило признать свой позор, свою испорченность, — а перед нежным, чувственным Александром обнажать такого себя совсем не хотелось.
К тому же, тот и сам все видел. Как Миша вздрагивал от мягких касаний к лицу, как каменел при прикосновениях к шее — и как рефлекторно бил по рукам за даже случайные дотрагивания до спины. О первых пунктах он отмалчивался, говоря, что все нормально; за последнее, конечно, извинялся. Опускал глаза, закусывал щеку, невесомо проводил пальцами по плечу — и исчезал. Хорошо, если на несколько часов, а не дней.
Он понимал, что это не дело. Их отношения давно перешли черту дружеских, но и от того самого их отделяла будто непреодолимая стена. Саша понимающе улыбался, садился в кресло и доставал очередной томик Радищева или Ломоносова, предлагая почитать вслух. Миша в такие моменты ненавидел себя еще больше.
— Можем попробовать, знаешь, — сказал он однажды в один из таких вечеров. — Если хочешь, — поспешно добавил, грешным делом надеясь, что тот откажется.
— О чем ты?.. — не договорил Романов, поднимая взгляд от книги: Московский уже не сидел на кровати, прислонившись к изножью, как обычно, а лежал на спине, оставив свешиваться ноги. Отложил произведение, медленно подходя к… возлюбленному?.. Саша надеялся, что может так его называть. — Ты уверен?..
В ответ Миша только неопределенно пожал плечами и прикрыл глаза. Романов осторожно присел рядом, заглядывая ему в лицо; невозможно было не заметить, как тот изо всех сил пытался расслабиться.
Шли минуты за минутами, и Московский успел решить, что Александр не имел ни малейшего желания что-либо делать, и хотел уже подняться, назвать затею глупостью и предложить выпить чаю, как его руки, чуть повыше локтя, невесомо провели ладонью. Он вздрогнул — скорее от неожиданности, чем от неприязни, — но Романов замер, ожидая, что Миша пойдет на попятную.
Поняв, что этого не произойдет, он провел снова, по тому же месту, но уже решительнее; Московский сделал над собой усилие и остался лежать смирно. Пока через одежду — жить можно.
Саша тем временем проверял границы дозволенного: аккуратно проводил по рукам, не касаясь обнаженных кистей, плечам, груди; мягко надавливал, будто массируя, и рисовал круги. Осмелев, дотронулся до ладони — сперва самыми кончиками пальцев, после — полностью накрыл и чуть сжал, переплетая пальцы.
Миша надеялся, что его лицом не выражает всего его состояния сейчас — ничего страшного не происходило, конечно, но он не мог перестать ждать… подставы? Ножа в спину, удара?
Боли.
Он почувствовал, что Саша нависает прямо над его лицом, и слегка приоткрыл глаза: и действительно, столкнулся с серыми тучами над Невой. Тот глядел задумчиво, чуть испуганно, и наконец тихо спросил:
— Миш… а можно тебя поцеловать? — и замолчал, быстро отводя взгляд и начиная поглаживать их сложенные вместе ладони второй рукой. — Ничего страшного, если нет, я просто…
— Давай, — тихо выдохнул Московский, вновь закрывая глаза, готовясь почувствовать на своих губах чужие. Горит сарай — гори и хата.
Его щеки нежно коснулись, но тут же оторвались — а через секунду Саша, не выдержав, стал покрывать поцелуями все его лицо — лоб, веки, щеки, нос — легко, осторожно, трепетно, боясь причинить хоть толику дискомфорта. Будто он сейчас был не с древней столицей Руси, а с хрупкой барышней. И отчего-то от этих мыслей не становилось противно — даже совсем наоборот.
Миша почувствовал, как в уголках его глаз собираются слезы, и мысленно усмехнулся: «Надо же, приласкали — и как расчувствовался!» — и завращал глазами под веками, пытаясь сбросить их.
А Саша едва-едва проводил по лицу Московского, его волосам — жидкому золоту, рассыпавшемуся по покрывалу. Зацеловывал, не в силах сдержать овладевающие им чувства, получив долгожданное позволение. Мягко опустился ниже, к шее, и не успел толком коснуться, как вдруг тишину разрезал всхлип — тихий, но Романов, и так всегда бывший внимательным, а сейчас — особенно, услышал.
Резко оторвавшись от приоткрытого из-за сползшего кравата участка, он перевел глаза на лицо Московского — и замер в ужасе.
Тот плакал.
Он умудрился довести Москву, сильнейшего воина и объединителя земель, до слез!
Быстро отпрянув, Саша слез с кровати, заборомотав:
— Михаил Юрьевич, простите, пожалуйста! Мне уйти? Или хотите чаю? Позвать вам врача? Михаил Юрьевич?.. — последнее он добавил еще тише, почувствовав, как его за запястье крепко схватили и притянули назад: Московский, приподнявшийся на локте, растрепанный и раскрасневшийся, смотрел на него глазами, подернутыми пеленой слез, и тихо, но четко сказал:
— Продолжай.
И снова упал, закрывая глаза.
— Михаил Юрьевич, с вами все хорошо? Может, все же оставим это? — засуетился Романов, беспокойно заглядывая ему в лицо, и тот слабо усмехнулся:
— Обращения эти дурацкие оставь.
И резко дернул, роняя Александра на себя, и сжал в объятиях, крепко прижимая.
— Знаешь, меня никто так никогда не целовал.
И он не врал: Митя в детстве целовал его как брат, и то редко — чай, мужчину растил, а не девчонку какую, и сам им был, — а потом… Миша целовался, конечно, — приходилось, но это всегда ощущалось мерзко. Пошло. Грязно.
А Саша…
Московский перекатился на бок, укладывая Романова рядом с собой, и уткнулся носом ему в плечо.
— Миш, — улыбнувшись, выдохнул Саша, и успокаивающе провел ему по волосам, запуская в них пальцы и мягко надавливая на кожу.
Московский вздохнул и вжался в Романова еще сильнее, пряча уже все лицо.
— Я тебя люблю, — прошептал тот ему на ухо, продолжая убаюкивать, перебирая волосы.
Миша не нашел в себе сил на ответ, и просто коротко поцеловал его в шею — и для них обоих это было красноречивее любых слов.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!