Вернутся к фанфику

Красный день календаря (2022 г. | hurt/comfort)

21 июня 2024, 23:37
      Александр с самого утра понял, что день не задастся.       С середины октября он пребывал в неком напряжении — такое с ним было постоянно с самого 1917.       Как бы то ни было, своего взвинченного состояния он старался не показывать, и на то был ряд причин.       Во-первых, он, пусть и не был больше столицей российской, оставался столицей культурной, и воспитание в свое время получил достаточное, чтобы понимать: своим поведением он не должен портить настроение окружающим — это попросту моветон.       Во-вторых, ему, как бы ни хотелось отрицать, нужно было работать. Пока он все еще оставался центром Ленинградской области, нужно было контролировать порядок не только у себя, но и у всех пригородов; да и после, когда его место займет Софья, а он сам станет городом федерального значения, дел у него не уменьшится — наоборот, рядом будет трудоголик Миша, который будет бдить денно и нощно, не позволяя тунеядствовать. А Саша, погружаясь в уныние и тоску по дням минувшим, мог проходить так хоть полгода, совершенно не выходя из дома, если не напиваясь в хлам.       Это, кстати, было «в-третьих». Вместе с Мишей они еще в начале нулевых договорились, что употреблять он бросит. Пить, конечно, тоже следовало бы перестать, но он был взрослым человеком и никто не мог ему вовсе запретить прикладываться иногда к бутылке, но он пообещал делать это пореже и в умеренных количествах, и срываться не хотелось самому Романову: стыдно было бы не только перед Московским, но и перед самим собой.       В-четвертых, он понимал, что прошло уже больше ста лет. Понимал, что все устали выслушивать его нытье по этому поводу. Понимал, что у Миши было и без того много забот.       Понимал, и пытался вести себя как ни в чем не бывало. С 24 октября хотелось просто лежать и смотреть в стену — он заставлял себя подниматься, идти в офис, обсуждать с инвесторами проекты «Эмпериума», вводить Гатчину в хитросплетения административных отношений, варить на выходных борщи и улыбаться Мише…       Тот, кстати говоря, вел себя донельзя благородно. В обычные дни его было за уши от Саши не оттащить — мог прийти и с порога утянуть в поцелуй, подталкивая к кровати. Теперь же были только объятия — теплые, надежные, так что Романов хотя бы в них мог забыться снами без сновидений — без кошмаров о кровавой резне, кумачовом полотне и крейсерных залпах.       Александр был за это благодарен — правда благодарен, и собирался расплатиться сразу же, как прийдет в норму — а это случится, как он знал, числу к пятнадцатому ноября. Можно было самостоятельно приехать в Москву, заблаговременно забронировав столик в каком-нибудь ресторане в Сити, а после продолжить вечер, удовлетворив весь накопившийся в Мише голод.       Да, он обязательно так и сделает.       Как только перестанет испытывать это отчетливое желание никогда больше не просыпаться.              Так вот, состояние Романова с утра было в общем-то объяснимым, но сегодня его мрачность достигла своего пика: заставка будильника сменилась экраном блокировки, где на фоне фотографии Финского залива и рядом с цифрами, сообщающими, что было ровно восемь утра, красовалась дата.       7 ноября.       Среда.       Романов застонал и зарылся лицом в подушку, подтягивая к себе телефон и одним глазом наблюдая, как открывается чат с Московским, от которого уже пришло пожелание доброго утра в сопровождении с эмодзи солнца. Фыркнув, он, еле попадая на нужные клавиши, ответил:       «И тебе доброго утра и хорошего дня.»       На большее его просто не хватило.       Благо, никуда идти сегодня было не надо: требовалось лишь составить отчет — или хотя бы начать его наконец — о программе «Жилье и городская среда». До конца года оставалось два месяца, но они пролетят незаметно, и Центр снова будет выедать мозг требованиями предоставить всю нужную документацию для закрытия квартала до праздников. Романов проходил через это достаточное количество раз, и повторять опыт не хотел — не то чтобы обычно он специально тянул до последнего, просто так складывались обстоятельства.       Есть не хотелось совершенно, и пусть Саша знал, что отказ от завтрака не дает полноценно начать день, он только выпил чашку пустого черного кофе — тот хранился здесь для Миши, но Романову нужно было окончательно сбросить остатки сна, прошедшего рвано и беспокойно.       Просидев за столом около получаса, заторможено глядя в стену, он наконец привел себя в какой-никакой порядок — умылся, сменил ночной костюм на более приличный светлый и мягкий трикотажный, расчесался и попытался улыбнуться отражению. Последнее вышло скверно, но стараться было особо не для кого, так что Александр, махнув рукой, уселся в кресло с ноутбуком в руках.       Пришла пора перестать откладывать неизбежное и проявить себя как добросовестную столицу округа, пусть и без пяти минут в отставке.              Он не знал, сколько прошло времени — в какой-то момент его мысли с жилых комплексов и общественных пространств перешли на вещи куда более личные и мрачные.       Александр вспоминал семью. Вспоминал Николая Александровича, его детей — а особенно Алексея. Вспоминал их первую встречу — младенца-цесаревича на руках своей очаровательной матушки Марии Федоровны. Вспоминал их последний разговор — накануне расстрела, в темной комнате дома Ипатьева.       Он не мог перестать корить себя. Эти мысли постоянно вились на подкорке его сознания, куда он силой их загонял — но в такие дни, как этот, они вылезали и захватывали все его существо.       Не уберег, не предвидел, не защитил.       Он, столица великого государства, допустил падение империи, — да что там! — смерть собственной семьи на своих же глазах. За два дня все его чаяния о восстановлении мощи государства, созданного его отцом, рухнули, рассыпались в прах. Семь выстрелов разделили его жизнь на «до» и «после»: не подкосили — убили, ослепили на долгие четыре года.              Александр склонился, пряча лицо в ладонях. Экран компьютера давно погас, но он не обратил на это внимания.       Комнаты пустой квартиры давили, и ему очень хотелось позвонить хоть кому-нибудь, только бы не чувствовать себя таким одиноким. Но для Дениса он должен был оставаться отцом, сильным и уверенным, — если он еще не окончательно потерял возможность так называться после девяностых. А Костя бы, конечно, постарался его успокоить — даже спросил бы, не нужно ли приехать, — но стал бы винить за произошедшее себя, а они не для того восстанавливали отношения, чтобы бредить старые раны. Нет, в их с Ураловым истории не было никакого ХХ века — они из имперского XIX шагнули сразу в демократический XXI.       А Миша… Он, прежде всего, много работал — и, в отличие от Романова, уж точно не мог сбежать от этого. Да и Саша прекрасно знал, что его мытарства давным-давно довели Московского до белого каления — он уже не раз давал это понять. Да, то было в пресловутом ХХ веке, когда ясные Мишины глаза были подернуты красной коммунистической пеленой, но наверняка он и сейчас не смог бы понять, какой толк был убиваться по смертным, ушедшим сто пять лет назад. Москва пережила гораздо большее — и Романов понимал, насколько ничтожны его печали по сравнению с тем, через что Первопрестольная проходила еще будучи совсем ребенком. А еще он понимал, что Миша и так делал для него безумно много, и ему совестно было требовать больше.       Так и оставалось сидеть, пока мысли не сожрут окончательно — а потом посмотреть на часы, понять, что для работы час поздний, приготовиться ко сну и провести еще одну ночь, не смыкая глаз и раздумывая о прошлом, вороша в памяти лица тех, что теперь людям покровительствовали с Небес.              Раздалась резкая трель, и Саша дернулся всем телом.       Кто-то звонил в дверь.       Небрежно сбросив с колен ноутбук, он подошел к глазку, после чего, переполошившись, быстро завозился с замками и отпер квартиру, с улыбкой — хоть бы более-менее искренней! — делая шаг назад.       — Миш? — мягкий поцелуй в щеку, на что тот довольно жмурится и разувается. — Ты чего здесь?       — Тебя захотел увидеть, — улыбается уголками губ, совсем как раньше, и уходит в ванную.       Саша же — на кухню, ставить чайник.       — Голодный? — громко спрашивает, стоя перед открытым холодильником. — Есть пирог. Будешь?       И, не дожидаясь ответа, достает и несет к микроволновке.       — Саш… — тянет Московский, не в силах сдержать улыбку. Подходит сзади и обнимает, кладя подбородок на плечо, шепчет на ухо: — Я выходные до конца недели взял.       — А как же работа? — удивляется Романов, чуть поворачивая голову. — Нет, я рад, конечно…       — Потом, — отмахивается Миша, зарываясь носом в каштановые кудри.       Саша только ведет плечом и улыбается — впервые за день по-настоящему. Он действительно рад: Миша с собой приносит какой-то особенный уют, которого не добиться простым ремонтом. Романов бы хоть до понедельника так простоял — прижимаясь к широкой груди, окруженный сильными руками, согреваемый сердцем столицы.       Но увы, микроволновка неприятно пищит, и Саша возвращается к изначальному вопросу, вынимая тарелку с разогретой едой:       — Ты со сметаной, сладким чаем? Или салат порезать? — и пальцами проводит по обнаженным мишиным предплечьям, скрестившимся на его животе.       Тот мягко разворачивает Романова к себе лицом — и смотрит на него влюбленным-влюбленным взглядом, как в далеком XIX веке. Из его глаз нежность можно ведрами черпать — и то всего не соберешь. Обхватывает сашино лицо ладонями, большими пальцами проводит под глазами, говорит чуть грустно:       — Плохая ночь?       — Не спалось, — хмыкает Саша. Он знает: Миша причину прекрасно понимает, но оба они ее озвучивать не станут.       Московский трепетно целует его в щеку, затем в губы — почти невинно, сладко, — и тянет вон из кухни, не отпуская от себя дальше, чем на пару шагов.       Ведет в спальню: свет не включает, оставляя комнату в некотором мраке из-за осенних туч за окном. Романов догадывается, что сейчас около часа дня, но темно, будто все семь.       Миша садится на кровать, снова тянет Сашу на себя: устраивает себе на колени, на этот раз просто обнимая, ладонями очерчивая круги у него на спине, — и, не удержавшись, целует снова — опять в губы, все так же нежно.       Саша упирается рукой ему в плечо, лицо отворачивает и опускает глаза.       — М-м-м… Давай позже? Я сейчас не в настроении, извини, — смотреть на Мишу стыдно.       — Нет-нет, — быстро говорит тот и тянется назад, к одеялу, которое Романов с утра так и бросил, не застелив кровать. Нащупав его, подтягивает к себе, накидывает Саше на плечи — тот сидит с потерянным взглядом, смотрит на Московского, будто впервые, а глаза на мокром месте.       Миша его аккуратно укладывает рядом с собой, заворачивает поплотнее, волосы с лица убирает и целует — в лоб, щеки, веки.       — Ты ни в чем не виноват, заря моя… — шепчет, пытается успокоить.       — Миш… — сорвано шепчет Романов и срывается — утыкается ему в грудь. Тот чувствует, как намокает его рубашка, слышит приглушенные всхлипы и гладит по волосам, говоря тихо-тихо:       — Они бы по-любому пришли, понимаешь? Ты не мог их остановить. Но ты выстоял, продержался, — ты такой сильный, Саш, настоящая столица, и ты это звание заслуживал, как никто другой…       — Я тебя так люблю, — всхлипывает Романов и целует уже сам — смазано, оставляя на губах соленый привкус. Обхватывает шею, прижимается всем телом и заходится новой волной: — Прости меня, ради Бога прости, я стараюсь, правда стараюсь!..       — Тише, тише, — Московский опускает голову ниже, упираясь лбом в лоб Романова. — Тебе не за что извиняться: я все понимаю, всегда буду рядом, доверься мне…       И Саша, рвано выдыхая, роняет последние слезы; закрывает глаза, целует в последний раз — куда дотягивается, в подбородок, и, задышав ровнее, засыпает, убаюканный мишиным бормотанием, тихо говоря напоследок:       — Спасибо.       — Не за что, заря моя, — и целует в макушку.       «Люблю тебя больше жизни».              

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!