2

Дурка, конечно, козырная – других слов не подобрать. Во-первых, до неё ещё нужно было добраться, на лодке, за борт которой Олег крепко держался одной рукой. Он не боится воды, даже любит поплескаться в теплой речке или море. Последние несколько лет — это действительно было море, когда они с ребятами выбирались в портовый город и могли шляться по улочкам, рынкам, морскому берегу день напролет, а ещё купаться в теплой солёной воде и дурачиться. Иногда их забавы выглядели со стороны скорее, как массовые драки: здоровенные мужики в трусах – хорошо если в них – пытаются утопить друг друга - зрелище превосходное, громкое и мокрое. В общем, воды Волче не боится, но вот лодки не любит. В них ещё и укачивает до жути. Целая крепость, отведенная под психиатрическую лечебницу для особо опасных и невменяемых. Волкова встречают на входе здоровенные мужики, которые тут и за санитаров, и за охрану, видимо, шмонают его на предмет оружия, но не находят ничего. Двое других сопровождающих, непосредственно от Хольта, остаются ждать снаружи. Крепость для умалишенных, в которую Олег входит неспешно, медленно, озираясь по сторонам немигающим взглядом, словно затаившийся хищник, вызывает странные чувства. В нос ударяет стандартный пропитанный чистотой запах больницы, но по внешнему виду скорее напоминает тюрьму: металлические сетки то тут, то там, деление на сектора, санитары-охранники, впрочем, которые способны скрутить только беззащитных, едва ли смогут справиться с кем-то, кто может дать отпор. - Здравствуйте, Вас ожидают, - приветливая медсестра возникает на пути как-то резко, неожиданно, с натянутой улыбкой. Будто Олег не в больницу приехал, а в пятизвездочный отель заселяется – нет нужды так стараться, он даже выглядит… просто. Джинсы, футболка, кулон в виде клыка болтается на шее, а сверху тёмная потрепанная временем кожанка, когда Олег её покупал на блошином рынке, то она была ему ужасно велика, а теперь, спустя время, наконец-то стала как раз. Волче вместе с санитарами следуют по коридору, отведенному непосредственно для передвижения персонала. Тут огромные окна с двух сторон защищенные решётками, вид из которых не шибко воодушевляет – вода, ещё вода, далекий Питер с разводными мостами и сверкающим куполом Исаакиевского собора. Люди здесь отрезаны от остальных. Наверное, это и правильно, учитывая контингент. Только что-то Волкову подсказывает, что никто из них до момента попадания сюда слюни не пускал. Пока они двигаются по коридору, он с интересом разглядывает тех, что вывели на «прогулку» в светлый холл: амбалы на колясках, которых всех перекосило, а у одного из них вязкая слюна стекает из края рта вниз на беленькую больничную рубашечку. Кто-то расхаживает из стороны в сторону, бесцельно, бездумно шарахается переставляя ноги с характерным шаркающим звуком. Включен телевизор – Олег не знает наверняка, но слышит звуки природы и видит, как некоторые из пациентов, задрав голову, смотрят куда-то вверх. Со стороны холла начинает доносится сначала громкое невнятное бормотание, перетекающее в несвязную речь и наконец-то в крики. Олег замирает. Один из пациентов такой седой, хоть на лицо достаточно молодой, вскакивает, орёт, гавкает, дёргается, в попытках освободить руки из смирительной рубашки. Глаза застилает пелена безумия. Санитары в холле тут же спокойным шагом устремляются, чтобы скрутить его, но мужчина впивается в руку одного зубами, кусает, рычит. Приглушенный стук. Олег останавливается, но обзор ему тут же закрывает один из сопровождающих. Крики. Лай. Потом, судя по короткому стуку невысоких каблуков, прибегает медсестра. Пациенты сами начинают подвывать, заражаясь возникшим беспокойством. Слышится протяжный скулёж – взбесившемуся ставят укол и тот потихоньку начинает успокаиваться. Олег не видит, только слышит и дорисовывает неприятные глазу образы. - Нам сюда, - дружелюбно отзывается сопровождающая их девушка, о которой Волче уже успел позабыть. Немигающий ледяной взгляд серых глаз упирается прямиком в неё. Открыта очередная дверь с крепкой решеткой, за ней другая, деревянная, самая обыкновенная, которая ведёт прямиком в тёмный коридор, в конце которого виднеется маленькое окошко, откуда пробивается единственный естественный источник света. Сверху загораются лампочки с лёгким потрескиванием. Крепкие стены. Металлические двери, за которыми спрятаны особо опасные пациенты. - А где лечащий врач? – голос хриплый, севший от долгого молчания и, если честно, неприятного, даже жуткого зрелища. Молоденькая медсестричка идёт вперёд, вышагивает, звук её каблуков разлетается по длинному коридору, отскакивает от стен, утопает в эхе. У них особый дресс-код на каблуки? Или личные предпочтения главного врача? - У него сейчас пациент, но Вениамин Самуилович охотно примет и поговорит с Вами позже, - улыбка, вежливый голосок, какая-то непомерная тупость во взгляде и лёгкое бренчание связки ключей в тонких ручках. Один санитар остаётся в начале коридора у входа, а второй следует по пятам. Останавливаются перед входом в палату, напоминающую камеру, с малюсеньким оконцем. Девушка вставляет ключ в скважину, несколько раз поворачивает и с тяжёлым басистым скрипом открывает дверь. - Прошу, - едва ли не задорно приглашает пройти внутрь. Олег тяжело смотрит на неё, но медсестра не поддаётся этому взгляду. Волков делает шаг в палату. В нос ударяет неприятный запах сырости, затхлости, пота. Такое чувство, что здесь почти не убираются. Даже ему бывалому наёмнику хочется быстрее уйти. Но, дело даже не в самой обстановке, а скорее в том, что здесь содержат того, кто сам того не ведая спас ему жизнь в пустыне. - Он сейчас спокоен, поэтому если Вы желаете пообщаться тет-а-тет… - Желаю, - резко бросает Олег, не находя в себе силы пока отыскать взглядом хрупкую фигуру Серёжи. Сквозь замыленный взгляд замечает рыжее пятно на фоне серо-жёлтых стен. Рвано вздыхает и остаётся в одиночестве. Странные они, хоть на входе досмотрели, а оставляют наёмника с психом. Этот самый псих сидит, прислонившись боком к холодной решётке, не шевелится, не реагирует, будто бы и не дышит. Волков смотрит. Взгляд фокусируется на грязных пальцах рук, что впиваются в решётку мёртвой хваткой. Ногти погрызены – хотя Серый терпеть не мог такое, всегда старался ухаживать за ними на руках и ногах, мог грызть кожу вокруг, когда сильно нервничал, но не ногти. Волосы сальные, местами криво подстрижены и спадают на похудевшее лицо. Олег будто бы не узнает Серёжу. Будто не его тревожный лис с гениальными идеями и солнечной улыбкой. Это замученный человек. Замученный, забитый, содержащийся в отвратных условиях. - Җаным, - тихо зовёт, замечая, как тело перед ним вздрагивает, подавая хоть какой-то признак жизни. Напоминает уж скорее предсмертную судорогу прибитой фаланги. Дышать становится трудно, в горле застревает ком. Олег позабыл каково это быть человеком: чувствовать, переживать, бояться и испытывать странную давящую боль в груди. После того, как на его глазах разорвало ребёнка, а он сидел весь в ошметках мяса, крови, в мелких осколках костей и каких-то ещё выделений – весь мир словно сжался до основного животного инстинкта – выжить любой ценой. И ему неловко стоять здесь, в страхе подойти и обнаружить, что это Разумовский. Тот самый. Его Разумовский. Волче делает несколько шагов, замирает, а потом медленно опускается на корточки. Пальцы касаются руки, вцепившейся в прутья. Она ледяная. - Серёж, что же они с тобой сделали? – ответа на шелестящий шёпот Волкова не следует. Он оглядывается через плечо и видит зеркальные стены. Издевательство какое-то, как напоминание о том, что пациент здесь никто, подопытное животное в клетке. Олег накрывает пальцы ладонью, но слышит только судорожный вздох. Вторая рука тянется к рыжим волосам, касается грязных, но каких-то ломких прядей. Он помнит их мягкими, рассыпчатыми, густыми. Опускается на пол совсем, садится напротив. Пропускает обе руки через прутья и кладёт горячие грубые ладони с мозолями на похудевшее лицо. Прикосновение сродни омовению в прохладных водах оазиса, после долгих дней скитаний в пустыне. Олег вышел к своим спасительным водам. Аккуратно приподнимает лицо, желая заглянуть Серому в глаза. Тонкие губы искривлены или от боли, или от подступающих рыданий, глаза закрыты, веснушки на лице стали совсем бледными и как-то затерялись. Мучительный излом бровей ломает что-то и внутри Олега, причиняя невероятную боль, которая за собой рождает злобу на весь этот проклятый мир. Собственное дыхание становится каким-то неровным, рваным. Свист в ухе уже невыносим, из-за чего правая часть лица слегка подёргивается, а глаз начинает болеть. Олег заставляет сделать себя глубокий вдох и выдох, чтобы успокоиться. Нельзя предстать таким перед взглядом Серого, нельзя доставлять ему ещё более серьезных переживаний. - Серёженька, взгляни на меня. Ну же, сөеклем, - ласково требует, продолжая удерживать лицо Серёжи в ладонях, как самое дорогое сокровище. Так ведь и есть. В его чертовой жизни нет ничего и никого дороже Разумовского. И сейчас, Олег осознает это остро. В погоне за своими амбициями, попытками найти себя в этом мире и доказать Серому, что тоже чего-то стоит, потерял уже имеющийся дар. Маленькое солнышко угасает. Ресницы его лиса задрожали, а потом он медленно, болезненно начал открывать глаза. Олег готов поклясться, что, когда уезжал у Разумовского были синие глазища. Такие синющие, как васильки, или как воды Тихого океана, они их видели только на картинках в интернете. Сейчас на него мучительно взирали жгучие янтари, которые точно уловив неладное, вновь скрылись под тяжестью век. - Олег, - потрескавшиеся губы едва заметно приоткрылись, со вздохом роняя обращение к Волкову. Голос такой же хриплый, севший, принадлежащий уж скорее взрослому мужику, а не Серому. Олег пару раз моргает, вспоминая об этой функции, когда слизистую начинает печь. Разумовский ведь и сам давно не маленький мальчик, они сверстники. И порой, Серёжа принимал куда более взрослые решения, нежели Волков. - Я здесь, - двигается совсем вплотную, склоняется, большими пальцами оглаживает нежную кожу, старательно придерживает голову и всматривается в знакомые, но почему-то чужие черты лица. Сознание и тело до странного немеют, лишая полноценного понимания, что их долгожданная встреча случилась. Разумовский больше ничего не говорит, только прерывисто дышит, - Мой хороший, скажи хоть что-нибудь. Хочешь, я заберу тебя? Хочешь? Уедем отсюда, подальше ото всех. Хочешь? – слова лихорадочным шёпотом падают куда-то на пол, на границе холодного бетона и мягкого пола палаты, на которым сидит Серёжа. Волков стены здесь снесет, заберёт Разумовского, утащит в какую-нибудь волчью нору, которую только отыщет. Будет защищать, оберегать, откормит по новой. Им должно хватить тех денег, что Олег заработал в Сирии, а если выполнит задание Хольта, то ближайший год смогут жить спокойно, хоть и экономно. Им не привыкать. - Гром… - Что? - Гром, - слово доносится откуда-то из груди, таким низким басом, почти демоническим. Волче не понимает. Он хмурится. Потом Серёжа открывает синие глаза, и Олег убеждается, что эти янтари лишь игра собственного разума и лишнего волнения от встречи. Но в этой синеве читается неподдельная паника, страх. Разумовский резко приходит в движение, моментально отстраняясь, отскакивая на четвереньках в противоположную сторону и уползая в дальний угол. - Тебя нет! Тебя нет! Нет! – ладони зажимают уши, волосы скрывают искривленное болью лицо. Серёжа весь сжимается со страху, как это делал в детстве, когда его в очередной раз загоняли в угол мальчишки и начинали бить. Воспоминания врезаются в память острым скальпелем, препарируя его собственную беспомощность и насвистывая на ухо слова обвинений. Если бы Олег был рядом, он бы уберег Серёжу. - Серый, ты чего? – дверь сзади скрипнула, на пороге показался мужчина, ростом примерно с Олега, в дурацких таких очках, с аккуратной бородой и уложенными волосами. Он деловито сунул руки в карманы халата, смотрит не на Волкова, но на Серёжу. - О, я смотрю, Вы уже пообщались? – заинтересованно тянет Вениамин, медленно проходит в палату, подходит к прутьям и тоже присаживается на корточки рядом с Олегом. Волков не сводит с него холодного, пропитанного ненавистью взгляда. Да этот мужик ловит какой-то свой отдельный кайф, наблюдая за страданиями Серого, достаёт из кармана красную таблетку, зажимает между двумя пальцами и демонстрирует, как какую-то вкусняшку. - Серёжа! – зовет, растягивая губы в улыбке. Неприятный отрезвляющий холодок бежит по спине, заставляя Волкова начать медленно приподниматься, словно готовясь к броску. Доктор даже не смотрит на него. Свернуть бы ему шею. Приходится отвлечься, когда видит, как Серый отлипает от угла, начинает робко ползти к Рубинштейну – фамилию Олег вычитывает на съехавшем бейдже. Когда оказывается ближе к доктору, то закрывается рукой от Олега, припадает к прутьям боком, так, чтобы не видеть Волкова. Открывает рот. Психиатр вкладывает красную таблеточку, проталкивает пальцами дальше, давит на корень языка. Серый глотает, слегка кашляет и затем затихает. - Умница, отдыхай, - эти же пальцы вытирает о рыжие волосы Разумовского, поднимается и направляется на выход, молчаливо приглашая Олега последовать за ним. Взгляд у Волче становится совсем диким, зрачки сужаются до маленьких черных точек. Он встаёт, выходит, оставляя Серёжу одного. Дверь со скрипом закрывается, что-то болезненно обрывая внутри. Олег резко поддается вперёд, намереваясь схватить доктора за шиворот и несколько раз приложить головой о холодные стены, но сверху наваливаются двое санитаров, выкручивая руки и заваливая наёмника на пол. Боль простреливает в плечо, ухо начинает нещадно свистеть, а бедро болеть. Один из здоровяков фиксирует ноги, придавив икры массивным коленом. Волче дёрнулся, оскалился, злобно зашипел. - Некрасиво вести себя так в гостях. Если хотите поговорить, лучше бы Вам успокоиться, - психиатр всё же оборачивается, клонит голову набок и от улыбки не остаётся и следа. Олег тихонечко клянется себе, что когда-нибудь размажет это лицо по земле. Волков затихает, лишь шумно дыша через нос. Кабинет Рубинштейна выделяется на фоне всей больницы по истине дорогим и продуманным интерьером. Наверное, так можно выразиться, но находиться здесь неприятно. Пахнет искусственным напылением, деревом, дороговизной и лишь немножечко больницей. Мебель тёмная, тяжелая, пригвождает к месту даже самых стойких. А потолки высокие, уходящие ввысь. Всё в этом кабинете призвано сотворить из пациента жалкую букашку, ничего не значащую в этом огромном личном мирке психиатра. Тот расстёгивает халат, теперь видна и рубашка, и тёмно-коричневая жилетка. Он здесь царь и бог – Олег улавливает этот немой мотив, сквозящий в каждом движении доктора, в запахе его парфюма, и в том, как цокает каблучками Софочка – так Рубинштейн обратился к ней, с просьбой сделать кофе. - Будете? – запоздало спрашивает доктор у Олега. - Нет, - также чуть запоздало отвечает Волков, заканчивая взглядом обводить стены и теперь ища куда бы можно было сесть. Вениамин Самуилович же не спешит помочь в этом деле. Дожидается, пока рыжая высокая медсестра принесёт небольшую чашечку с белым блюдцем и поставит на широкий дубовый стол. Рубинштейн отпускает Софу, она же коротко улыбается и мерно отстукивая каблуками выходит из кабинета. - Каблуки ужасно раздражают, - вздыхает психиатр, делая глоток. - У вас так все медсестры ходят, - подмечает Волков неотрывно наблюдая за мужчиной. - Верно, - коротко усмехается, - Не люблю, когда неожиданно подкрадываются. А ещё, по характерному темпу цоканья можно вычислить кто именно идет, - мужчина снимает халат, оставляя его на спинке кожаного кресла, закатывает рукава и обходит стол. Затем минует Олега, двигаясь уверенно в сторону метронома. Неужели Рубинштейн его совсем за идиота держит? Волков следит взглядом, наблюдает как психиатр устанавливает нужную частоту. - Музыкальное сопровождение? - Так легче отслеживать темп и ритм беседы, - снисходительно тянет губы в лёгкой улыбке психиатр, удерживая внимание Волкова на себе и метрономе, а затем возвращаясь к столу, снова отпивая кофе из чашки, - Тем более, это успокаивает собеседника. Не так ли? Олег молчит, на какое-то время и впрямь подвисая, с интересом наблюдая за движением маятника, а затем снова разворачиваясь к Рубинштейну. - Чем болен Сергей? – Волков медленно моргает. - Присаживайтесь, - наконец-то указывают на изящный стул с подлокотниками и мягким сидением. Олег садится, располагаясь расслабленно, расставив ноги по ширине. Ухо неприятно гудит. Волков едва заметно кривит уголок губ, - Я не могу Вам сказать. Врачебная тайна. - Как-то она у вас выборочно работает. Пустить пустим, а сказать не скажем, - клонит голову набок. Перед глазами медленно появляется будто бы зеркальная стена. Олег сосредотачивается на ней. Смотрит вглубь себя, но не выстраивает контакта с Рубинштейном. Врач начинает приближаться, что-то бормоча. Олег глушит его, старается не вслушиваться, лишь создавая определенный для себя отбор по ключевым словам. Внимание на какой-то миг рассеивается, когда теплые пальцы психиатра ложатся и тычутся в лоб. Волче смотрит тяжело из-под тёмных бровей. - По щелчку пальцев Вы заснете, и мы познакомимся поближе, - голос Рубинштейна вдруг делается низким, глубоким, с намерением воздействовать на Олега. Щёлкает пальцами, но Волков лишь медленно моргает, напоминая в этот миг крайне недовольную ящерицу. Психиатр щёлкает ещё раз, но нужного эффекта не добивается. Мужчина медленно пятится к столу, бросая взгляд за спину Олега. Неудавшийся пациент садится ровнее. - Какой приятный ритм. Тик-тик, тик-тик, - Волков ведёт пальцем в такт метронома, не испытывая никакого волнения, а странное состояние дереализации оставляет его. Взглядом впивается в не менее пораженного Рубинштейна, тот, разумеется, прячет какой-то нездоровый восторг и удивление за слегка улыбчивой маской, - Что, доктор, не работает? - По правде, такого исхода не ожидал. А так редко удаётся поработать с наёмниками, - голос спокойный, немного пропускающий нотки восхищения, чтобы задобрить Олега. Видимо чувствует себя неспокойно рядом с человеком, которого обычные приёмы не берут. - Я не пациент, а гость, о визите которого больше никто не должен знать. Как и о моей личности, о которой, наверное, Вы уже догадались, - Волков почти не моргает, говорит чётко, также спокойно, но с расстановкой, чтобы любопытный докторишка не упустил ничего. А тот разглядывает его с неподдельным интересом, кажется, потихоньку сам угождая под ритм метронома и гипнотизирующий взгляд Олега, - Думаю, о последствиях предупреждать не надо? Волков медленно поднимается со стула, отводит взгляд от Рубинштейна, сложившего руки перед собой и задумчиво облизывающего нижнюю губу. Олег проходит мимо, направляясь к выходу. - В следующий раз без фокусов. - Не хотите всё же узнать, что с Вашим другом? – цепляется, пытается зацепиться и продлить беседу, чтобы составить какой-то свой психологический портрет Волкова, - Можем обменять секрет на секрет. - Приготовите документы на Разумовского, тогда и поговорим, - тошнота комом подкатывает к горлу. - Ещё, позвольте узнать, - тут же окликает оживленный психиатр, заставляя Волкова замереть перед дверью и скосить на него холодные льдинки серых глаз, - У Вас не было, случайно, травмы? Я говорю про взрыв, например, или сильный удар? Уголок губ ползёт вверх в однобокой улыбке. - Вы меня не поняли, доктор? – вопрос, звучащий как утверждение, за которым не следует ответа ни от одной из сторон. Олег открывает дверь и выходит, оставляя Рубинштейна всё в таком же застывшем восхищении. Волков не помнит, как добрался до съёмной квартиры, которую ему оплатили. Не помнит, как поднимался по кривым лестницам парадной, как открывал старую двойную дверь, оставшуюся видать ещё с девяностых, как заходил в полупустое помещение со старыми ободранными обоями. В главной комнате обоев нет вовсе, только серые стены, старенький разложенный диван, выход на балкон, старый телевизор, лампочка вместо люстры. На кухне старая замызганная печь, которую Олег ещё даже не пытался отмыть, такой же старый полудохлый холодильник – то не морозит нихера, то замораживает насмерть. А какой стрёмный чайник… На улице уже стемнело. Окно приоткрыто фрамугой, и холодный ночной воздух приближающейся осени стелется на пол еле ощутимым покрывалом. Обнаженная загорелая мокрая кожа покрывается мурашками, а черные волоски по всему телу встают дыбом. Олег лежит на диване после душа, всматриваясь в светлый потолок, закинув одну руку за голову, а пальцами второй водит по животу. Странное чувство непринятия накрывает от макушки до самых пят. Волков не ощущает всей тяжести вины, только самую малость, которая на деле перетекает в кроткую жалость. Сирия, которая недавно была родной, как дом – становится такой далёкой, напоминающей страшный сон. Хотя Олег не может отрицать, что там нашёл себя, нащупал свою истинную природу, вскрыл её. А теперь снова в Питере, снова под щадящей прохладой уходящего лета, серыми тучами, а говорили, что лето было аномально жарким. Не знают эти разнеженные синоптики, что такое аномальная жара. Не знают, каково это радоваться сраному белому облачку в голубом небе. В комнате ещё стоит вонь от красного «Доширака», который Олег заварил из нежелания готовить и пачкать посуду. Теперь тот неприятно печется где-то в желудке. Стоило всё-таки пощадить организм и не жрать эту гадость натощак. Волкову всё равно. Он думает о Сергее, о том, что совсем не узнал его и почему-то не испытывал тяги возвращаться. Вскормленная с глубокого детства любовь никуда не подевалась, но в этом странном грязном психе, в этом басистом голосе и янтарных глазах не узнавался прежний Серёжа. Но, как минимум, Олег обязан спасти, потому что виноват, потому что Разумовский не оставил его, а там уже разберутся. Правое ухо свистит почти весь день, сейчас же, в тишине, это становится совсем невыносимым и перерастает в дикую боль, в своих намерениях преследующая расколоть голову пополам. Волче прикрывает глаза, надеясь уснуть как можно быстрее. Перед глазами тут же возникает метроном, следом грязная палата, на руках ощущается прохлада от соприкосновения с бледной кожей Серёжи. Свист перерастает в гул и снова сливается в один неразборчивый давящий шум. Правую часть лица слегка дёргает. Олег медленно переваливается набок, зажмуриваясь и накрывая ладонями искаженное от боли лицо. Он научился терпеть, научился не показывать, но наедине с собой всё сложнее спрятаться от ужасных последствий войны. Ноги гнутся в коленях, поджимаются к напряженному животу. Волков мычит, шумно дышит и старается сосредоточиться на отрезвляющем холоде. А маятник метронома всё носится туда-сюда. - Знаешь ли, Поварёшкин, откуда берётся зло?