2.2

Пальцы впиваются в края старого унитаза, давно утратившегося свою белизну. Надрывные неприятные рвотные звуки эхом отскакивают от вытянутых покрытых кафелем стен. Весь свой острый ужин, заправленный к тому же майонезом, выблевывает. Возможно, не стоило жрать такую гадость на голодный желудок. Хотя, столько всего приходилось есть в Сирии, что это даже странно, а может, ещё просто не прошла акклиматизация. Ему казалось, что её не должно быть дома, но, видимо, и дом уже стал чужим. Санкт-Петербург, будто обиженный Серёжа, не хочет впускать к себе того, кто променял пасмурные дни на адское пекло. Он может понять эту обиду и попробует загладить свою вину. Хотя бы попробует. Голые ноги дрожат. Колени ходят ходуном. Потом на коже обязательно останутся неровные следы от коврика, на котором он стоит. Кажется, на нём изображены какие-то рыбки, рисунок стёрся, не разобрать. Живот напряжён и липнет к позвонкам, стягивая органы внутри в своеобразный вакуум. Нужно сказать, ощущение липкое и неприятное. Холодок ползёт по ступням, волосатым голеням и бёдрам, минует чёрные боксеры и теперь заставляет дорожку тёмных волосков на животе зашевелиться. Нужно вставать. Олег одиноко стоит у печки, подсушивая ломтик белого батона на сухой сковороде. Ложиться спать совсем с пустым желудком – ещё хуже, нужно хоть как-то задобрить, а такого, чтобы не тошнило у него ничего нет. Зато ещё с детского дома помнит, что сухари так неплохо от позывов помогают, да и вроде перекуса. Они с Серым так хлеб тайком таскали, нарезали, подсушивали и ели. Потом эта привычка пошла с ними в институт, в общагу, с Олегом перекочевала в армию, затем в Сирию и вот сейчас даёт о себе знать. Переворачивает ломтик вилкой с кривыми зубьями, оставляет её лежать на кухонной тумбе. Из холодильника достаёт бутылку молока. В навесном шкафчике отыскивает кружку и наливает в неё. Кухонька маленькая, старенькая, стрёмная. Волков умещается на хлипкой табуретке, прислонившись спиной к ободранной стене, задрав одну ногу, согнув в колене и умостив пяткой на деревянном краю сидения. Подсушенный батон ещё тёплый, приятно хрустит на зубах и легко тает в холодных объятиях молока. Вкус детства. Пусть оно и было в детдоме, но было с Серёжей. Тот единственный луч света, который не давал Олегу стать монстром, не пойти по той тропе зла, в которую его всё время тянуло: драки, сомнительные компании, в которых помереть от ножа в бок – дело было обычное, неудивительное, шпана и шпана. Но рыжие волосы, синие глаза, сверкающие упрёком и холодные руки раз за раз возвращали к себе. Может в какой-то момент что-то и взбрыкнулось в Олеге, не желая больше сидеть на поводке, а мечтая размяться, обнажить клыки, выпустить когти – в конце концов, добраться до свежей крови. И вот, спустя столько времени, он снова примчался обратно, и теперь думает, как вытащить того, с кем так и не смог разорвать окончательно связи. Возможно, им стоит поговорить нормально, без недомолвок и разобраться в их странных отношениях. Если Серёжа способен хоть что-то сейчас разобрать. - Гром, - вертится на языке. Олег догрызает половину сухаря, оставляет с крошками на столе и спешно встаёт с табуретки. Уходит, но быстро возвращается с новеньким телефоном. Их у него целых два – для работы, кнопочный такой, неубиваемый, а второй, чтобы мониторить социальные сети, новостные ленты. Потихоньку необходимо узнавать, чем живут сейчас люди, что постят и какие видосики с пёсиками крутят на всяких «Ютубах». Но сейчас его интересует конкретная псина. Как выяснилось, Гром – это не ворчание разгневанного Зевса с небес, мечущего свой перун. Майор полиции Санкт-Петербурга, местный супергерой – вернее то, каким его пытаются выставить. Олег садится обратно на табурет, включает первое видео какой-то красноволосой журналистки и начинает смотреть. Слава к майору пришла прям после поимки злобного Чумного Доктора, который всего-то очищал город от какой-то швали. Нет, убивать людей в мирное время нельзя, но Волкова едва ли это задевает. Придёт война сюда и всем развяжут руки – вопрос времени и человечности, первое неумолимо течёт, а от второго ничего не осталось. Во всём этом его удивляет, что Серый вообще додумался до такого. У него были заскоки, когда он ненавидел всех и вся, но в детском доме били именно его, а не он кого-то. Причём иногда это превращалось в долгое и жестокое избиение, пока на горизонте не появился Олег. Тогда уж полетели ответные тумаки. Но желание убивать у Разумовского не прослеживалось, как и склонность к разрушению, только созидание, иногда такое нудное, что Волков выть начинал. Ну, просто ему тоже приходилось временами разделять интересы Серёжи. Что же случилось, раз его так замкнуло? Гнев закипает в тот момент, когда эта же Пчёлкина с восхищением демонстрирует и кадры задержания, и эксклюзивные материалы. Взгляд Олега носится по избитому лицу Серого, замечает каждую ссадину, кровоподтёк и отрешенный взгляд. Теперь уже внутри него что-то замыкает, когда к язвительным пояснениям «геройств» Разумовского, прикрепляются их совместные детские фотографии. Плевать, что там у них с Серёжей, они разберутся, когда Волков вытащит его. А пока, надо будет разобраться с Громом. Волче предпочёл бы просто притопить в Неве, но хочется растянуть момент, смаковать его как можно дольше, заставит Игоря обо всём пожалеть и заставить пройти путь от возвышения к полнейшему краху. Все остальные видео посвящены множествам и множествам заслугам майора. Волков слушает, запоминает, подмечает – ничего не ускользает от пристального внимания. Тошнота отступает, подсушенный ломтик батона съеден, две кружки молока выпиты. А ещё он теперь уверен, что этот Гром трахается с Пчёлкиной. Серьёзно? Никаких больше видосов, кроме как о своём парне? Олега это даже немного забавит. Может и ей стоит рожу разбить, чтобы Игорь осознал, каково это видеть любимого человека в подобном состоянии. Следующий свой визит в психиатрическую клинику на отдаленном острове Олег команде Хольта не афишировал и в сопровождении не нуждался. Ему нужно было ещё раз увидеться с Серёжей, понять, что с ним и решить, как действовать дальше. Рубинштейн в очередной раз был занят, но предоставил Волкову возможность повидаться с Разумовским наедине. Олег обнаружил друга всё в той же камере, теперь в окружении изрисованных листков. Он сидит, прислонившись спиной к прутьям, лихорадочно выводит грифелем на листах шахматные партии. Снова остаются одни. - Серёж, привет, - присаживается рядом, рассматривает рыжий взъерошенный затылок. Разумовский только чуть-чуть отрывается от своих дел, голову поворачивает, но бледное лицо теряется за волосами. Волче тянет руку, чтобы отодвинуть пряди, а Серый снова отворачивается. Волков старается не давить, не лезть, если Разумовский не хочет, то и бог с ним. Вместо этого садится на пол, смотрит на сгорбленную спину, а потом изучает камеру. Сверху есть решетка, можно было бы оттуда проникнуть и выкрасть. - Гром, значит, - медленно смакует Олег. Сергей замирает, моргает пару раз, перестает чиркать по бумаге, - Хочешь, чтобы он сдох? - Не просто сдох, - говорит, значит контакт налажен, - Я хочу уничтожить всю его жизнь, - голос начинает подрагивать, плечи тоже. Волков клонит голову, слушает. - У тебя есть план? – молчание, Олег хмыкает, - Просто у меня один имеется. - Black Margot, - Серый слегка поворачивается к нему. Олег слушает вкрадчивый шёпот, запоминает, пытается ухватиться взглядом за чужие глаза, но не замечает синевы, а Серёжа и не стремится посмотреть на него. Всё превращается в лихорадочный бред припадочного больного, очень злого больного. И всё равно, Волче решает, что несколько модернизирует их планы, воспользуется тем же Хольтом и сыграет так, чтобы весь Питер содрогнулся. - Вы уже закончили? – Рубинштейн появляется внезапно и сверкает тёмными глазами, или же это всё-таки очки? Серёжа быстро отворачивается, подтягивает ноги к груди, - Он увлекся шахматными партиями. - Да, знаю, - Волков вздыхает, достаёт из кармана маленькую новенькую розовую резинку, бережно цепляет пальцами пряди рыжих волос. Не встретив сопротивления, даже склоняется и тычется в них носом, а затем заплетает небольшой хвостик. Встаёт, разминает затёкшие ноги и направляется на выход. Кабинет собой уже не давит, но и Олег себя не ощущает хозяином положения. Атмосфера меняется будто бы по желанию доктора, становится то дружелюбной и располагающей, то давящей, то совсем уж некомфортной и раздражающей. При этом видимых изменений не происходит: всё та же мебель, такое же освещение, расположение предметов, и доктор не показывает своего истинного настроения, всё где-то между болтается. Олег начинает думать, что это его собственная чуйка уже до паранойи доводит. Мужчина заставляет себя сделать глубокий вдох и выдох. Старается погрузиться в состояние отрешенности и сосредоточиться на чем угодно, кроме самого Рубинштейна. Они снова садятся друг напротив друга. - Кофе? - Нет, - руки сцепляет в замок, ноги расставляет по ширине. Кабинет заливает приглушенный серый свет, - Я не собираюсь надолго задерживаться. Что с Серёжей? - Сначала, давайте Вы ответите на мои вопросы, - вот как заговорил добрый Доктор Айболит, Волкова это малость забавит и вызывает короткую ухмылку. - А потом используете какой-нибудь приёмчик и вышвырнете меня без ответов, - щурится в ответ, но в глаза не смотрит, как будто сквозь, охватывая полностью слегка размытую и расфокусированную фигуру собеседника. - Справедливо, - смеётся мужчина, - Но я тоже рискую рассказать и при этом остаться без ответной информации. Давайте договоримся по одному вопросу и ответу. Вы скажите «стоп», и мы прекратим. Принять эти правила, значит уже вступить в контакт. Олег стискивает зубы, смаргивает пелену, сосредотачиваясь полностью на Рубинштейне, а тот сидит и предвкушает. - Хорошо. - Отлично. Вас обучали противостоять чужому влиянию? – ручка и листок тут же оказываются перед доктором. - В плане внушению и гипнозу? – переспрашивает, чтобы сохранять и задавать свой темп беседы. - Да. - Разумеется, - не даёт полного ответа. - Как? – терпения не занимать, всё же, доктор со стажем. Наверное, видал вредин и похуже. А Олег почему-то вспоминает, как его пытали вопросами и нудными беседами воспитатели в детдоме. Одни быстро сдавались, а была другая – Татьяна Как-То-Там-Её. Вот эта женщина час допрашивала Волче, почему тот ввязывается в драки, сбегает и шляется непонятно где, чем расстраивает не только её, но и Серёжу. Тоже та ещё манипуляторша. Влезла в их отношения с Серым, что-то своё диктовать начала. - Простреливать себе голову, по возможности, - снова возвращается в этот неприятный кабинет с высокими потолками, - Только не в висок, а вот так, - слегка запрокидывает голову и подставляет пальцы к низу челюсти, слегка под углом, - Чтобы мозги навылет. Был как-то чел, который в части хотел застрелиться. В висок шмальнул себе. Так врачи его спасли. Только вот ослеп и часть башки себе изуродовал. Такие подробности вызывают новую волну интереса у Рубинштейна. Делает себе пометки на другом листке. - А методики без такого радикального решения? – бросает взгляд поверх сверкающих стёкол очков. - Это второй вопрос, - хмыкает, - Что с Сергеем? - Вам простым языком или врачебным? – теперь уже докторишка идёт на контакт, достаёт папку с документами, открывает, листает, но Волкову не отдаёт. Врачебная тайна, понятно. - Простым, - умничать не хочется и не можется, Волкову просто нужно знать примерно, чтобы суметь потом помочь Разумовскому. - Раздвоение личности. Одной личностью является сам Сергей, а другой, по сути, некое альтер эго, с весьма радикальными взглядами, - говорит спокойно, размеренно. Волков хмурится, - Вы не замечали за ним ничего странного? В детстве, например. - Нет, - отводит взгляд, - А что стало катализатором? - Получается, Ваша смерть. Олег снова смотрит на доктора, ощущая неприятный ком в горле, но решает озвучить следующий вопрос: - Ему можно помочь? - Это уже третий вопрос, но, - цокает языком, - Я этим и занимаюсь. Лжёт. Запах пиздежа аж резко ударяет в нос. Волков кривит губы. Он видел палату, состояние Серого, заметил его худобу и отрешенность, ненависть. Там от Разумовского осталась лишь оболочка. Не нужно быть доктором, чтобы понять это. - Методики, - напоминает Рубинштейн. - Зеркало. - Всего-то? Может что-то ещё? - Юмор, - хмыкает, поднимается со стула и одёргивает на себе футболку. - А травмы? Травмы были? – бедный докторишка цепляется за возможность. Так хотел выстроить плавную беседу и проебался. Пока шёл к основному вопросу, совсем позабыл, что Олегу было интересно только одно. - Стоп, Вениамин, - отчество напрочь забыл, - Я из Сирии, конечно были. Я вообще наглухо травмированный. - Птичек не люблю, - замечает недопонимание в глазах мужчины, явно не это имел в виду и хотел услышать, - Сожрать меня всё время намереваются. А ещё Мокрый Вилли ужасный мудак. - Ч-что? – Айболит смешно хмурится, перестаёт записывать за Волковым. - Попросите санитаров Вам его показать, - скалит зубы в довольной лыбе, клацает ими. Выходит из кабинета, не дожидаясь ответа. В хлопке дверью и тяжёлых шагах утопает короткое: «Иронично», - брошенное доктором.