5

Казалось, что всё схвачено на раз и два. Оплошать практически невозможно. И вот, он загнанным зверем сидит в казино «Фараон», настраивая последние проводки, пока женские ноги трясутся, дрожат, а всхлипы доносятся из-под натянутого на голову мешка. Где-то неподалёку гоняется запись детского хора, надрываются голоса, поют «Прекрасное далёко». Когда-то любимая композиция Серёжи. Это помогает не забывать ради чего и кого такие жертвы. Ради маленького Разумовского, чьи розовые мечты разбились о жирные морды богатеев и о тупую голову Грома. - Ну, тихо-тихо, мне тоже нелегко, - хрипло шепчет. Проебаться так капитально – это нужно уметь, чтобы и клеймо спалить, и монах его сдал с потрохами, по наводке Рубинштейна. Хитрый доктор, который напрямую не назвал его, а заставил дуру-журналистку покататься по Карелии. Но вот стычка с Отто оказалась неприятной, в какой-то степени, напряженной. Шрайберу достаточно было одного удара, чтобы перебить Волкову кости. Пришлось попрыгать, пришлось положиться не на силу, как обычно, а на ловкость и юркость. Одна ошибка и правда могла стоить жизни. Стоила, впрочем, Отто и целой группе особого назначения корпорации Хольта. К такому повороту Олег был готов, часто наниматели начинают чудить. Не первый раз и точно не последний. Главное, что свою роль Август исполнил блестяще, возомнив себя королем на шахматной доске. Вот только, когда пешки рассыпаются, а у ферзя башка лопается с треском спелого арбуза, то король-то ничего сделать не сможет. Самая бесполезная фигура в игре. Идиотские шахматы. Волков хмыкает. Зато теперь у него есть и костюм, и снаряжение, и оружие, и взрывчатка, только уверенности нет. Девушка всхлипывает. Олег уходит, чтобы проверить соседнее помещение, глянуть на молодого парня, тоже объятого взрывным поясом, тоже с мешком на голове. И наконец-то выйти в холл, где сидит царь горы. Фёдор Иванович дышит прерывисто, устало. - Потерпите ещё немного, - вежливо просит Олег, проводя рукой по коротким волосам. Пришлось состричь, пришлось и побриться. Будто дышится легче, и при этом преследует ощущение обнаженности. Теперь заметна и напряженная линия челюсти, и лицевая асимметрия, которая настигла его после пережитой контузии. До сих пор непроизвольно дёргается то один уголок губ, то другой, то глаз непроизвольно начинает моргать. Удивительно, но почему-то именно левая сторона лица, а не правая. Хотя, иногда и правая. Волков устало проверяет соединение проводов, пока, ещё не запустив главный отдел. - Вот зачем оно тебе? – голос у Прокопенко уставший, измученный. Голова, наверное, болит после оглушительного удара. Наверное, думает о жене, о пельменях, о том, что хотел на ужин Игоря к себе позвать. - Месть. Очевидно, - от самого себя становится тошно, но злоба, вызванная Хольтом и Пчёлкиной, толкает действовать дальше. А ещё Олегу надоело играть в эти выверенные шахматные ходы, ему всегда больше нравились карты и шашки. За один ход, можно забрать нескольких, выйти победителем, а не вот это вот задротство. Запрокидывает голову, смотрит на потолок. Слева и справа находятся комнаты, с ещё двумя счастливчиками. Фёдор Иванович у несущей стены. Кажется, он тоже всё это понимает. Кажется, о чём-то сожалеет. - Можно же по-другому решить. Можно… - Не пытайтесь. Знаю, как вас учат переговоры вести, - говорит вкрадчиво и спокойно, пропуская хриплые нотки в голосе. Уходит к телефону, такому вот классическому, раритетному почти, офисному. Потрясающая вещь. Настраивает, проверяет, что работает и гудки идут в приподнятой трубке, - Вам нечего мне предложить. А всё, что мне нужно, могу взять сам. Детдомовские ведь такие, да? Ему нет ответа. Олег достаёт из кармана детонатор, проверяет его, а затем минует красную бархатную ленту, натянутую меж позолоченных столбцов, подходит ближе, тянет руку и сует Фёдору Ивановичу, заставляет сжать в мокром холодном кулаке, нажать большим пальцем на красную кнопку. - Ребят хоть отпусти. Они-то в чём виноваты? - А они за компанию, - голову слегка дёргает вбок. Волче рвано выдыхает, глаза серые поднимает и встречается со взглядом Прокопенко. Вот у кого сейчас вся жизнь пролетает, все воспоминания, прощается с родными. - И не жалко? Вот, совсем? – чего добиться пытается, Олегу непонятно. Время тянет, к человечности взывает. Маленький мальчик внутри орёт, бесится, ногами топает. Так нельзя делать. Они договаривались без жертв. Только напугать, всего-то заставить шевелиться, побегать, уволиться. Серёжа со своим ядовитым шёпотом на ухо поселил в нём желание мести. Прокопенко. Один человек. Волков решил забрать троих. Олег рвано выдыхает, лезет в карман и достает сложенную фотографию. Там им с Серёжей по десять лет, они липнут к стеклу автобуса, кривляются. Фотка была сложена в маленький прямоугольник, образовавшиеся заломы делят картинку на четыре части, а наиболее яркий, белый залом, разделяет лиса и волка. Олег поднимает повыше, показывает Фёдору Ивановичу и тычет пальцем в свое лицо. - Не узнаете, нет? Его было жалко? – смотрит не моргая, пытается понять, узнаёт или нет, - Когда семью расстреляли в упор, в их же доме? Когда отец и мать ходили, писали заявления на угрозы, преследование? В конце концов, когда их убили, а ваша система просто скинула пацанёнка в детдом и закрыла дело, не расследовав его? Я Вас долго вспомнить не мог. Потом вспомнил… Прокопенко же его будто и не узнает. Тогда ведь времена были такие, что пиздец, мочкарили всех налево и направо, но Волков не обижен на это. - Что я тогда мог сделать? - Ничего. Вы были, кажется, что-то вроде подсоса. Но вот, теперь начальник полиции, а закрываете глаза на беззаконие, которое творят менты. Ваши менты. Ваш Гром, - в словах нет насмешки и притворства, Олег не кривляется и не строит из себя девочку-целочку, как было на первой встрече с Игорем под Новый год, но он хочет, чтобы Фёдор Иванович знал, в чём же виновен, - Скольких людей избил, покалечил? Ладно, если это преступники, насильники, убийцы, хрен с ними, даже с Разумовским. А сколько тех, кого принял по ошибке? Сколько жёстких допросов простых запуганных людей, которые больше в ментуру ни ногой? Фотографию складывает обратно, взгляд отводит. Начальнику полиции сказать нечего. Вернее, уже бывшему начальнику. Олегу кажется, что Архипова правда справится лучше, она умеет вертеться, умеет гнуть систему под себя, творить свой порядок. Хорошая женщина, Олегу нравится. - А, когда это сделал Серёжа, то все из него сотворили чудовище. Для чего? Чтобы теперь, - насмешливая улыбка расчерчивает лицо. Волков снова смотрит на отрешенного Прокопенко, щурит один глаза, голову клонит набок, - Вскормить нового. Героическое беззаконие в лице Игоря Константиновича. Вот так девиз! А Вы держите, держите. Чуть-чуть посидите. - Моя жена… - Да не трону больше никого. Успокойтесь и, не знаю, дышите через нос, - уходит, только безразлично махнув рукой. Вскоре на место прибыл Гром, совсем не один, наплевав на все правила игры, чем только раздразнил и разозлил Волкова сильнее. Удрать далеко не получается, но и оставаться даже по близости будет глупо. Сейчас весь район оцепят и будут гонять с проверками по каждой квартире. Опять чужой в своем городе, опять не принадлежит ему ни Питер – ни он Питеру. Последний звонок, тяжелое дыхание, которое приходится выровнять, голос сделать не таким напряженным. Очередной дом, который находится на капитальном ремонте. Волков не так давно получил сюда пропуск, ещё до того, как везде засветил свою рожу. Здесь оружие припрятал, здесь же свой новый костюм, в котором ужасно жарко, а двигаться, на самом деле, достаточно сложно. Зато пристрелить его сразу не выйдет, а удары, в случае драки, получится держать долго. Ну, и чего греха таить, есть приколюшные когти. Удобно. В воздухе повисает запах сырости, штукатурки и тяжёлой влажной пыли. Дышать трудно, в груди неприятно спирает. Может дело даже не в воздухе. - Я же предупреждал, Игорь, - губу кусает, взгляд мечется по сумке. - Уйду! Клянусь, сейчас сложу полномочия! Отпусти Фёдора Иваныча! – голос дрожит, вот-вот и зарыдает. Взгляд перемещается на свой детонатор, что в руках. Конечно, он оставил право выбора Прокопенко, на случай, если Игорь будет терзаться сомнениями, но не отдаст же всё в их руки. - Поздно, весь город теперь знает, - цокает языком, - Жаль про меня не сделает крутую анимацию твоя девчонка. - Ч-что? - Рядом с телефоном пульт. Поднимешь голову и увидишь телевизор. Включай, не стесняйся, - морщится. Может увлекся, может перебрал немного. И всё же, никто из них не стал щадить ни Серёжу, ни Олега, никого другого. Никто не хотел разобраться и помочь. Волков слишком давно знает Сергея и знает, что никогда бы тот не стал никого убивать. Если весь механизм запустила «смерть» Олега, то Олегу всё и расхлёбывать, - Удивлён? Смотри, предлагаю тебе право выбора. Ты же у нас лучше всех знаешь, кому и что, как правильно. Белое и чёрное, сам при этом весь в дерьме. Выбирай. - Ю-Юля? – узнает. Видит обувь, ноги, ключи на брелочке. - Пацанчика забыл, - большой палец оглаживает рукоять детонатора, дрожит. Отчаянное сопение Грома, наверное, тоже дрожит. Глаза выкатил, щеночка забитого напоминает, - Время ограничено. Как определишься, кто из близких тебе дороже: журналистка, лейтенантик или опекун, то нажми нужную кнопку на пульте… - Пожалуйста… - От одного до трёх. Удачи, - сбрасывает, потому что выбор Грома его не интересует. Потому что, кого бы он не выбрал там по итогу, взрыв забирает всех троих. Волков обещал, что заставит Игоря пересраться – так заставил же. Последующие дни прошли не столько в подготовке, сколько в ожидании в небольшом глухом домишке. Откуда он взялся у Шуры, Олег не спрашивал. Вроде от какой-то там прабабки по папкиной линии его брата. Домик совсем старый, хлипкий, деревянный, но уютный. Олежа всегда мечтал жить в таком, иметь свой огородик, хозяйство, возможность в любой момент взять удочку и уйти на рыбалку рано утром. Серёжа, правда, мечты все эти рушил, потому что его целью была квартира на высоком этаже небоскрёба. Впрочем, Разумовский умел добиваться своего, а у Олега с этим всегда были проблемы. Постоянно всё шло по одному месту и, когда оказывался уже на волосок от провала – или смерти, раз на раз не приходится – всегда давала знать о себе удача, всё в итоге складывалось в его пользу. У Святослава домик в горном Алтае, доставшийся от дедушки-шамана. Он согласился приютить в нём Олега и Сергея, пока всё не устаканится и ребятам не придумают, что будут делать дальше, куда перебираться. Даже не против, если они останутся там на подольше. Присмотрят, а зная своего командира, так ремонт сделают, хозяйство облагородят. Вернее, сделает всё Олег, Сергей же доверия не внушал. Звонок. Волков поднимает телефон. - Ауф один, ауф два на связи, - доносится размеренный и слегка уставший голос Свята, - Транспорт и перегоны организовали. Нужно будет действовать быстро. - Тебя понял, ауф два, - хмыкает довольный Волче. - Вы же блять в курсе, что не по рации пиздите? – голос Шуры раздается откуда-то издалека. Опять какой-то хуйней небось страдает, волосы в сотый раз перекрашивает. - Ауф два, что там третий пиздит? - Я в вашей ебанутой секте не состою! – возмущается Шурка. Олег так и видит, как тот морду корчит. Волков усаживается на старенький скрипучий диван, всё ещё держа телефон у уха и поглядывая на квадратный телевизор, который уже давным-давно не работает, - Хату ещё не сжёг? – подошёл поближе, теперь чётче слышно. - Нет, даже прибрался, - расслабленно урчит, лениво моргая. Завтра ранний подъем, чтобы добраться, не привлекая внимание и с началом рабочего дня ворваться в студию местного телеканала, - Срач тут, Шур. - Ага, щас. Я там лет пять как минимум не был. - Восемь, Шур, - поправляет Свят. - Тем более, - бурчит. - Волк, ты главное не попадись. Мы поможем, но, если упекут… сам понимаешь, - Слава всегда говорит по делу, за это Олег его безмерно ценит и уважает, - И ты уверен в Разумовском? - Уверен. Не ссыте, нормально всё будет, - руку опускает на слегка пульсирующее бедро, вытягивает травмированную ногу, - Как всегда. - Вот из-за этого «как всегда» мы и переживаем, - опять тихонько возражает Шура. - Ауф три, отставить кипиш! – Олег нарочито строжится, командный голос подаёт. - Иди нахуй, - уходит. Слышит ворчание и приглушенный смех Свята. Они поговорили ещё немного, ни о чём: о том, какой хлеб вкусный на родине, как прохладно, как в принципе всё странно… Здесь, в глуши, Олег совсем ненадолго призадумался о том, что не вернулся. Об этом часто слышал в разговорах на базе, среди бывалых вояк, но никогда не воспринимал эти россказни всерьез. Он же молод, крепко, ему есть куда и ради чего возвращаться. И вот, телом здесь, а всем своим неосязаемым существом – сознанием ли, душой ли – называть можно как угодно, но именно такой важной составляющей до сих пор в жаркой пустыне. Там было проще, легче, там по-своему хорошо, когда знаешь, что нужно делать. Раньше, Олег бы предпочел набить морду Игорю, а не устраивать всё это. Просто, почему-то вот такая вышла партия, кто кем играет – уже непонятно. Волков считает, что на деле поступил милосердно, за это Игорь может быть ему благодарен. Он не стал забирать у него любовь и дружбу. Хотел напугать. А сейчас тот наверняка валяется в объятиях своей журналистки и слушает всякую ерунду от напарника.

< . . . >

Как ощущаются пять пуль от человека, ради которого пришлось пойти на взрывы, жертвы, пришлось бросить всё и вся? Олег должен отметить, что ощущаются как перелом парочки рёбер, как гематомы, налитые иссиня-чёрным цветом; ощущается болью в ухе, где и так постоянно свистит, горячей и липкой лужей кровью под помятой мордой. Нет горького привкуса сожаления и обиды, только металлический горьковатый вкус во рту. Ещё есть пульсация в ухе. Печёт ужасно, будто в кипяток окунули. Олег начинает медленно вставать, упираясь руками в пол. Жарко. В этом костюме невозможно жарко, по спине стекает пот, по бокам, по груди, даже по заднице, чего уж скрывать. Волкова это, почему-то, больше всего сейчас беспокоит, напоминает Сирию, когда приходилось шарахаться в форме: до базы далеко, да даже до хоть каких-то благ цивилизаций не добраться. Кожное раздражение брало свое, сводило с ума. А тут местами натирает в этом дурацком костюме, придётся мазь покупать, свободное носить. Или как там модно говорить? Over size? - Ты прикалываешься? – одичавший взгляд впивается в побитого Серёжу, в Грома. Кажется, оба такого поворота не ожидали. И если Игоря ждёт понятный конец, то вот с Разумовским, или кто там сейчас рулит его телом, придётся разбираться в другой обстановке. Видит, как начинает трястись Серёжа, как ходуном ходит пистолет, а волосы всё же собраны резиночкой, которую ему принёс Олег. Значит что-то внутри живо, но по морде разок съехать надо будет. Игорь вот не выдержал, избил. Уебок. Треск. Непонятный грохот. Запах повисает в воздухе, как перед грозой. Волков останавливается. Верхние стёкла разлетаются вдребезги, приходится вскинуть руки и отвернуть лицо, чтобы осколки ненароком не угодили в глаза. А потом следует оглушительный разряд, от которого Олег спасается чудом, откатившись в сторону и тут же тут же прячась за ближайшую баррикаду, откуда перебегает за стол телеведущей. Ему приходилось выстраивать стратегию боя почти каждый раз, когда сталкивался с новыми соперниками, врагами – тут уж зависит от степени ненависти к конкретными лицам, наличие или отсутствие её вовсе. С бандерлогами честно никогда нельзя было вести бой, только хитрость, подлость, засады, удары в спину. Они ведь по-другому не умеют, но это их особенность, заложенная ещё давно. Кто хитрее – тот и побеждает. С людьми Хольта чуть проще, они шли напролом, поэтому сами нарывались на расставленные ловушки. Да и Отто понадеялся на силу, костюм. Здесь пригодились ловкость и скорость Олега. В случае с Игорем, пришлось поломать голову из-за уличного стиля, смешанного с элементами бокса. Основное оружие – руки, но возможен и резкий переход, включение головы там, например. Только Волков сам из детдома, научился контрить и использовать ноги в драке, потому что вот о них чаще всего боксёры забывают. Какую же стратегию боя выстраивать с ебнутым летающим заказчиком в электро-костюме, Волче понятия не имеет. Он ещё от пяти выстрелов не отошёл, а уже такое световое шоу. А Серый где-то там, с Игорем. Нужно на себя весь основной удар принять и надеяться, что Гром не ебнет Разумовского. У Олега есть автомат, есть пистолет, есть когти и бомбы прямо здесь. Студия заминирована. Тоже не прогадать бы со взрывом, чтобы Серого не задело. Думать сразу в нескольких направлениях сложно, не получается сконцентрироваться. Для начала сбить папу-дрона. На земле у него точно будет меньше преимуществ. Быстрая перебежка от одного укрытия к другому, обусловлена тем, что стол разлетается в стороны и Олега чудом не задевает; со сбитым прицелом пытается зацепить выстрелами Хольта, отыскать слабое место, или как минимум, отвлечь. В какой-то момент разряд задевает руку, ток коварной змеёй впивается в открытый участок на стыке перчатки и предплечья, зубами вонзается в обнаженное запястье и руку судорогой уводит в сторону, с сопроводительными выстрелами. Автомат падает, а Олег, стиснув зубы и прижав руку к груди, прячется. Дело даже не в костюме, скорее, в странном поле, сотканном из чистой энергии. Как-то так должен был работать «зонт», который им поставляли в Сирию, но тот так нормально и не заработал, а если бы и получилось, то стоило бы снабжение такой дуры огромных денег. Видимо тестировалась система для нового прикида Хольта. Интересный бренд, вырисовывается, не Гуси, конечно, но тоже ничего. Выстрелы из пистолета тоже мимо, лишь помогают посадить заряд, который всё-таки тратится на создание поля и полёт. Волков идет на сближение, активируя когти, тут же бросаясь в атаку. Август не подготовлен. Может использовать свои технологии сколько угодно, но в настоящей драке абсолютно бесполезен. Чёртовы дроны поменяли свой курс. Олег то и дело отвлекается на Серёжу, из-за чего теряет момент, когда происходит вспышка и его отбрасывает разрядом в сторону. Зря. Очень зря. Волче ощущает, как рвутся нити закрепленного детонатора. Приходится уползать, обрывая их до конца. И без того оглушенный, зажмуривается, когда пол телестудии взлетает на воздух короткими хлопками, обрушиваясь на Августа. И чтобы не допустить очередного воскрешения папы-дрона, Волков делает последние рывки, чтобы добраться до такого же оглушенного Хольта. Надо бы хватать Серого и удирать, но ярость, адреналин, понимание, что так просто уйти не получится, если Август будет их преследовать, бьют в голову. Пальцы впиваются в обнаженный позвоночник, пускающий по всему стволу разряды. Больно. Стоит только начать тянуть, под оглушительный вопль мужчины припечатанного к земле, как ток находит выход и перебрасывается на Олега. Стоило подумать об этом прежде, чем хвататься. Волков такой же смертный, в груди у него сердце – мышца, которая может не выдержать подобной нагрузки. - Давай же, с-с-сука, - дёргает, обнажив зубы в оскале. Последнее, что видит Олег – это яркая вспышка и разинутые пасти белоснежных змей, впивающихся во всем открытые участки тела. В ушах треск, хлопок, в нос ударяет запах гари. Пахнет палёным мясом. Так воняли сгоревшие тела казнённых в Сирии. Недовольных или несогласных привязывали к столбам, обливали горючим и поджигали. Эта фишка была в Афгане, насколько знает по рассказам сослуживцев. Видимо, кто-то, кто служил там, перебежал в Сирию. Воняло ужасно. Ещё пахнет тишиной и пустотой. Этот запах напоминает прохладные летние дни, небо обычно затянуто серыми тучами, временами идёт дождь. И вот ничего больше. Хочется спать. Хочется больше никогда не просыпаться. Волков почти нащупывает это прекрасное чувство, о котором говорил Шура: смерть в покое, будто его уносят на мягкую-мягкую кровать, только у Олега ассоциации с посиделками на побережье залива. Шуршат волны. Кричат чайки. Морской прохладный воздух обдаёт лицо и оседает на приоткрытых губах. Голова лежит на костлявых коленках, а чьи-то тонкие пальцы перебирают тёмные пряди взъерошенных волос. - Волче, ты мне все ноги отлежишь, - знакомый голос, наполненный заботой, любовью и чуточкой веселья. Олег неохотно открывает глаза, щурится от холодного солнечного света. Серёжа смотрит на него, улыбается, рыжие волосы ерошатся под несильными порывами ветра и совсем чуть-чуть подвиваются на кончиках из-за влажности. У него самая красивая улыбка, самые красивые синие глаза, напоминающие озеро Байкал. Олег видел на фотографиях, вот и сравнивает так. На большее его вряд ли хватит, со скудным-то словарным запасом. А ещё у Серёжа красивые веснушки, - Ну что ты смотришь? – самый красивый смех. - А че, нельзя? – хмыкает Волков. Тянет руку к волосам, пальцами касается самых кончиков. Они поразительно мягкие. - Можно, - улыбается Разумовский, склоняясь чуть ниже, зная, как Олег любит возиться с его волосами. Волче приподнимается, вытягивает шею и губами хватает пряди. Слегка тянет за них. Серёжа снова смеётся. Так хорошо. Вот так ощущается смерть? Щемящей радостью в груди? Они вместе. Их не разделяет расстояние и нереализованные амбиции Олега, между ними нет прутьев камеры, нет пресловутого Грома. Олег только сейчас осознает, что он вернулся. Здесь нет войны. Теперь уже зубами хватает волосы и тут же получает лёгкий шлепок по лбу, - Прекрати. Поломаешь же, сечься будут, - ворчит Серёженька. А Олег послушно укладывается обратно на колени. - Я больше не уйду, - хриплый шёпот, тонет в шуршании волн, - Честно. - Уйдёшь. Ты всегда уходишь, Волче, - Серёжа улыбается как-то грустно. Поднимает голову и смотрит на горизонт. Олег любуется им таким, каким запомнил в последний такой визит на залив. Потом Волков сам всё разрушил. Пробуждение ощущается сплошным мучением. Ещё хуже, чем тогда, после взрыва в Сирии. Первое, что он ощущает – боль, адская, невыносимая, больно даже сделать вдох. Серые поплывшие глаза обводят взглядом одиночную палату с приставленной охраной внутри и, явно, снаружи тоже кто-то караулит. Руки и ноги прикованы к постели. Пищат приборы. Капает капельница. А ещё он с ужасом осознаёт, что абсолютно ничего не слышит правым ухом. Даже свиста. И мочки нет. Позже выяснится, что тело местами покрыто ожогами от электрического тока. Где-то будут небольшие волдыри – на том же запястье, которое больше всех контактировало, на шее; небольшие следы будут на груди, куда ток спустился, но они сойдут быстро. Болит даже не кожа, а мышцы, всё внутри будто здорово тряхнуло. Сбился сердечный ритм. В больнице Олег пробыл не до полного восстановления, но его привели в более подобающее состояние для визита в суд. Экспертизы. Суд. Приговор. Транспортировка в тюрьму, где никто не смотрит на него как на мясо, потому что местечко в три забора, отрезанное от города и ближайших деревень, всё под напряжением и здоровский конвой не просто так. Здесь такие же звери сидят, как и он сам. Почти зоопарк. Ни слова о Сергее. Волков боится, что теперь того с концами затравят таблетками. Получается, они так и не поговорили нормально. Ни разу. Олегу вообще кажется, что им вертел не Серёжа, а этот его подселенец, Тайлер Дёрден два точка ноль. Становится совсем тошно. Даже, если Волкову удастся выбраться из тюрьмы, сбежать, то как много времени на это уйдет? Будет ли ещё кого спасать из психушки? Или они оба проведут всю свою жизнь в заключении, в одиночной камере? «Вот те и волчий гамбит», - про себя смеётся Олег, рассматривая матрас на полу, маленькое отверстие в виде окна под потолком, толстые стены и дырку в полу в роли нужника. Лучше бы в «Дурака» сыграли, или в шашки. За неделю он успел как-то освоиться, развлекая себя разве только физическими нагрузками. Приседать, отжиматься и ходить на руках ему тут никто не запретит. А тут вдруг дёрнули куда-то, на свидание потащили, заковав опять и ноги, и руки, и пальцы, и шею. Спасибо, что без пробки в заднице. Такая же небольшая комнатка, напоминающая бетонную коробку. Пристёгивают пса к тяжёлому железному столу. Дёрнуть ни в какую из сторон не получается. А руки почти невозможно поднять. Входит уже хорошо знакомый ему доктор Айболит. - О, как, - хмыкает Олег, тянет однобокую лыбу. Рубинштейн сдержанно улыбается. С ним в компании Софочка, цокает своими каблуками, папки несёт и маленький такой магнитофончик. Вениамин раскладывает свои письменные принадлежности на противоположной стороне стола. Охрана оставляет их одних. Волче даже удивляется. Впрочем, дёрнуться всё равно никуда не может, - Мне уже проводили экспертизу. Я вменяем. - Мы здесь не по этой части, - улыбается доктор, хитро щуря глаза. Новый какой-то костюмчик. Тёмный. Рукава закатывает, - Я заметил одну потрясающую вещь у вас троих. И у Сергея, и у Игоря, и у Вас есть интересная деталь, которую стоить только немного пошевелить… - Доктор, вали-ка нахер, а, - скидывает всю эту наигранную вежливость, не желая слушать очередной бред и уж тем более не хочет быть подопытной псиной, - Твои гипно-штучки не работают. - Мм, что же, - оглядывается на Софу, думает, пальцами забавно шевелит, будто что-то быстро-быстро перебирает, - Вам не интересно, что с Сергеем? - А что? Опять нурофеном накачиваете? – таблетки и правда напоминают известный обезбол. Рубинштейн не занимался лечением, Олег это понимает. Кормил какой-то пустышкой и всё. - Он мёртв, - выпаливает быстро, абсолютно ровно. Ни улыбки, ни ухмылки, ничего. Выстрел. Настолько это оглушительно. Будто даже второе ухо слышать начало. - Пиздишь, док, - голос садится, становится хрипло-булькающим, низким. Зрачки сужаются. Волче не верит в это, но всё его внимание устремляется на Рубинштейна, что плавно начинает сокращать расстояние, двигаясь вальяжно, издевательски. - Ты его убил, - тыкает ему тут, пальцем на него указывает, в сердце направляет. А оно шалить начинает неприятно. Воздуха мало. - Нет. - Шальная. Шаль-ные, - давит, напоминает змея. Руки не получается сжать в кулаки, пальцы больно зафиксированы холодным металлом, начинает мелко трясти, - Автоматная очередь прошлась по его груди. Он умер на руках Игоря Гр… Ноздри раздувает от попытки схватить побольше воздуха и сохранить контроль над собой. - Эй! Охрана! – рявкает, повернув голову в сторону двери. - Что ты чувствуешь? Что чувствует человек, который убил своего друга? – психиатр говорит размеренно, спокойно, но голос его звучный, давящий, - Это последствие контузии, верно? Ты хотел его убить? И сработал рефлекс? Рука как бы дрогнула. У наёмников бывают «шальные» пули? Олег резко дёргается, в попытках вскочить, схватить Рубинштейна. Оковы больно впиваются в шею, руки, царапают, а Волкова всего трясёт. Вениамин отшатывается, довольно улыбаясь, видя подступающие слёзы в глазах нового подопытного. Видит, как подёргивается левая часть лица, трясутся губы, выступают вены на висках и шее, как скрючены пальцы в крепких тесках железа. - Ещё не знаешь, что сидит внутри тебя? Позволь, я познакомлю вас. Сразу станет легче, - мягко улыбается Рубинштейн, накрывая его уши горячими ладонями. Тут же голову обдаёт жаром. Мир погружается во тьму. Олег не может пошевелиться, не может говорить, ему остаётся только ждать и вглядываться во мрак. Ничего не имеет значение. Пропадает горе, страх, непонимание. Остаётся что-то первородное, злое, хтоническое. А он всё смотрит и смотрит в темноту, откуда за ним наблюдают хищные, голодные глаза огромного волка. Звук включающегося магнитофона.

Я клянусь, что стану чище и добрее,

И в беде не брошу друга никогда,

Слышу голос, и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа.