bonus 1. Добрый доктор Айболит и шоковая терапия.

Ночь опускается на Санкт-Петербург и его область. Дожди льют нечасто, но серые облака нависают и застилают собой небо и днём, и ночью, нещадно пожирая солнечный свет. Влажность невыносимая, бедная Софочка тратит больше времени на укладку, потому что даже прямые стекловидные рыжие волосы начинают пушиться и подвиваться на кончиках, а стиранные вещи приходится сушить в сушилке. Собственно, из-за туч не видно звёзд, не видно игривого месяца с обнаженными острыми концами, напоминающий серп. Вениамин Самуилович как всегда уходит почти самый последний, за исключением тех, чья смена сегодня дежурить в ночь. Санитаров не видно, медсестёр тоже. Мужчина держит кожаную ручку портфеля, лёгкое пальто, как раз для межсезонья застёгнуто на все пуговицы. Он уже доходит до стойки регистрации, сжимая между большим и указательным пальцем металлическое кольцо, на котором болтаются ключи от кабинета. - Женечка, - зовёт, опираясь локтями о стойку. Никого нет. Тишина. Дверь в регистратуру приоткрыта. Коридоры погружены во мрак, лампочки работают лишь через одну, подсвечивая отдельные проходы, создавая небольшие жёлтые островки света, по которым передвигаются сотрудники ночью, - Женечка! – повторно зовёт, вглядывается в слегка приоткрытую дверь, которая ведёт в кабинет, где хранятся некоторые карточки пациентов. Не всех, разумеется. Там же стенд с ключами от кабинетов. Раздаётся короткое, частое цоканье маленьких каблучков. Как только Рубинштейн уйдёт, она обязательно сменит каблуки на безвкусные кроксы. - Уже уходите, Вениамин Самуилович? – устало улыбается, подходит к стойке, протягивая руку, чтобы забрать ключи. - Да вот собираюсь. Софья карточки заносила? – колечко с ключиками звенят, зависая над вытянутой, слегка влажной ладонью. Взгляд Рубинштейна цепляется за слегка обеспокоенное выражение лица, за суженные зрачки в тёмных изумрудах радужек. - Нет, - отвечает с заминкой, пальцы слегка вздрагивают, - Она и не уходила… - вот это странно. Софочка – воплощение пунктуальности, точности, ответственности, должно было что-то произойти, раз она не передала документы и не поставила в известность, что уходит. - Странно. - Я могу сходить и забрать дела. Они в кабинете? – предлагает Женечка, но гонять её на каблуках туда-сюда совершенно не хочется. К тому же есть у него странное предчувствие. Своей интуиции психиатр привык доверять. - Не стоит, я всё равно, кое-что забыл, - мягко улыбается, скорее рефлекторно, чем целенаправленно и сжимает ключи в руке с тихим брямканьем, разворачивается на небольших каблучках новеньких коричневых дерби и направляется прямиком по жёлтым островкам в сторону своего кабинета. В коридоре поразительная тишина, слышно собственное дыхание и шаги, а стоит дойти до последнего оплота света, как с характерными щелчками начинают гаснуть предыдущие, погружая проход в непроглядную темноту. Дверь в кабинет слегка приоткрыта, внутри кто-то есть, щёлочка объята приглушенным оранжевым блеском. Дыхание спирает в груди. Рубинштейн бросает взгляд в сторону регистратуры на другом конце коридора. - Женечка? – зовёт ласково, а голос эхом прокатывается вдоль бетонных стен и не находит свободных ушей. Руки сильнее стискивают кожаную ручку портфеля и ключи. Короткий вздох, чтобы уловить неприятные нотки бензина. Совсем только нотки. Вениамин зажмуривается, убеждает себя в том, что ему это кажется, а затем осторожно толкает новенькую тяжёлую дверь. Открывается без скрипа, потому что здесь должна царить полнейшая тишина. Делает первые неуверенные шаги в кабинет, поправляет очки и глазами цепляется за метроном на каменном изваянии, книжные стеллажи, кресло, наконец-то за собственный стол. Светит настольная лампа. На стуле сидит уже знакомый ему и всему городу наёмник. Тёмная обтягивающая водолазка под стать наступающей осени облегает крепкое, но похудевшее тело. На шее болтается кожаный шнурок с кулоном в виде клыка и волчьей морды. Чёрные штаны, грязные берцы с мягким каблуком и гибкой подошвой, что позволяют передвигаться тихо, почти бесшумно. Руки обтянуты перчатками – отпечатков не оставит, а в качестве верхней одежды тяжёлая кожаная куртка, она ему немного велика в плечах. - Не стой в дверях, проходи, - даже не поднимает взгляд на доктора, только аккуратно листает одну из папок, а именно с делом Разумовского. Рубинштейн ещё с пару секунд стоит молча, после чего медленно проходит на свободное место – место пациентов, перед его столом и напротив Волкова. Портфель ставит рядом на пол, садится на стул. - Если хотели попасть на приём, достаточно было записаться. - Мы снова на «вы»? – удивленно вскидывает брови, поднимая взгляд на психиатра, - Ты меня буквально ментально трахнул, док. Без смазки и предварительной подготовки, - почти серая кожа выглядит зловеще на фоне чёрной одежды, и даже тёплый свет не смягчает контуры заострившегося после тюремного заключения лица. Наоборот, в них появилось что-то хищное, дикое, совершенно дикое, хтоническое. В последнюю их встречу, несмотря на положение Волкова, тот всё ещё имел какую-то долю человеческого, живого: его сознание было куда более гибкое, подвижное, стоило найти только ключик, вывести из сна нескончаемой войны, как Олег легко отдался в руки психиатрии. Сейчас это гибкое сознание становится по-настоящему опасным, ускользая из любых оков. Рубинштейн планировал навестить Волкова в ближайший месяц, а потом и вовсе добиться перевода в клинику на основе ухудшения психического состояния заключенного. Такие схемы удавалось проворачивать и прежде. Но, кажется, их очная встреча состоялась раньше по инициативе самого пациента. И не сказать, что Вениамин ей рад, хотя наблюдать за поведением своего не состоявшегося до конца творения определенно интересно. - Чем обязан? – терпеливо спрашивает, не ведясь на явную агрессию. Губ наёмника трогает лёгкий мышечный спазм, явно подразумевающий улыбку или оскал – для Олега эти вещи синонимичны, но на деле не обретающий завершённой формы. - Мне нужны таблетки, которыми ты пичкал Сергея, - откладывает папку с делом, смотрит внимательно, - И понимание, что с ним случилось. - Какого? – задаёт встречный вопрос, словно ничего не понимая, - У меня их много. - Разумовского, - выпаливает резко, несдержанно. - А тебе зачем? – Рубинштейну интересно наблюдать за тем, как вспыхивают серые глаза в полумраке, он может поклясться, что они почти светятся, как у хищника. Вениамин вместо страха ощущает гордость, распирающую его изнутри. Гордость за свое творение, такое независимое, сильное. Всё же успел разбудить зверя внутри, жаль, что не поспел покорить его, приручить. Впрочем, это не вышло и с предыдущими подопытными. - Не в том положении, док, чтобы задавать вопросы, - Олег внешне напоминает какого-то НКВДшника, не хватает только фуражки. - Поскольку я – док, то мне и принимать решение, выписывать ли рецепт на тот или иной препарат, или же нет, - Рубинштейн своих эмоций не показывает и излишне не жестикулирует, не задействует мимику. Как животным нельзя давать почувствовать страх, так и с людьми, - В твоем случае могут понадобиться другие препараты, которые к тому же будут купировать излишнюю мнительность, агрессивность, являющиеся следствием ПТСР. Нужно подбирать. Олег хмурится. В глазах читается короткая растерянность. Он спрашивает не для себя. Значит, каким-то чудом Сергей Разумовский выжил. Если в тот момент тело было под контролем Птицы, и кто-то был рядом, кто смог оказать помощь, то такое развитие вполне возможно. Тело меняется. Вениамин ощущает очередной прилив гордости. Ему бы только взглянуть, пообщаться. Любопытство, свойственное учёным, жрёт изнутри. - Он жив, я прав? – спрашивает, не сдерживается, щурится довольно, - Это же удивительно. - С карточками уже ознакомился? – короткий кивок служит ответом, вероятно, Олег многое не понял, раз даёт возможность говорить. Жаль, что тревожная кнопка под столом находится со стороны наёмника, не получится подобраться, но зная слабые места сознания, есть возможность снова завладеть вниманием Волкова и использовать уже знакомый, работающий способ погружения в гипноз, - Внутри каждого человека есть что-то дикое, оно в разной степени развито, но есть. Это что-то заложено природой, погруженное на подсознательный уровень, и это люди узнают в архетипичных образах. Мной взято за основу животное начало. Люди любят сравнивать себя и других с кошечками, собачками. Замечал? Ответа нет. Волков смотрит пристально, внимательно, почти не дышит и не шевелится. Всё его внимание приковано к одному психиатру. Рубинштейн смотрит в ответ, устанавливая зрительный контакт. - Военные, наёмники, полицаи, склонные к насилию и выживанию, мне понятны, - хмурится, совсем немного, раздумывая над размышлениями доктора, - Но Сергей? - Сергей уникален. У него такое пробуждение произошло, само собой. После первого убийства детей. Он убежден, что это сделал Птица, но Птица появился в тот момент, когда он не смог совладать со своим поступком. И личность поделилась на жертву и агрессора, - теперь поднимает руки на уровень лица, держит их в замке, - В остальных приходится пробуждать. Например, - щёлкает пальцами, привлекает внимание. Замечает суженный зрачок, - Таблетки способны усыпить одного, но не двух, - ладонь тянется к голове. Нужно прикоснуться к уху, воздействовать на эту больную сторону, пробудить воспоминания, пока Олег зачарован, пока слушает. Гипноз – почти как магия, сложен в начале освоения, но стоит натренироваться, немного раскрыть для себя человека и всё – он под твоим контролем, а найдя рычаги давления однажды, можно жать на них бесконечно, - А сейчас, всё забудешь. Тёплые пальцы накрывают ледяное ухо. Оглаживают рваную мочку, неровные линии разорванной выстрелом кожи, гладят выше, очерчивают раковину, находя формы уха причудливыми. Олег медленно клонит голову к руке, дыхание дрожащие, брови рождают излом, губы трясутся. До Вениамина вдруг доходит, что Волков скулит. От этого жалобного звука, от которого грудь Олега сдавливается, а зубы стынут, восхищение и восторг захлёстывают с головой. - Тш-ш, всё скоро закончится. Закрывай глазки, - голос притворно ласковый, улыбку не удаётся сдержать. Пёс же всегда будет возвращаться к хозяину. Всегда будет искать встречи, жаться к ноге, почувствовав лишь раз человеческое тепло и жалость. Приходится приподняться, медленно встать, накрыть второй рукой висок, ощутить, как под холодной кожей бьётся жилка. Ведёт дальше, запускает пальцы в короткие жёсткие волосы, слегка давит, сжимает и мягко покачивает голову, круговыми движениями. Олег закрывает глаза, губы приоткрыты, судорожно дрожат, - Вот так, хороший волчонок. Хороший. - Хороший? – выдыхает звучно, жалобно. Бедный, страдает же, страдает и сам того не знает. Человеку можно внушить всё, что угодно, можно даже заставить гавкать, мяукать, бегать на четвереньках или убедить в том, что он рыба на суше. Жалко тех бедняг, что задохнулись в больничном подвале. А можно заставить скулить. - Хороший, - смеётся добрый доктор, ерошит волосы на висках, на макушке, делает Волкова таким ласковым и смешным, - Очень хороший. Жилка замирает. Кожу будто обдаёт жаром. И вдруг Рубинштейн ловит на себе этот дикий взгляд, не слышит дыхания, не слышит скулежа. Боль простреливает от удара по кисти, сбрасывая с головы; звук охотничьего ножа, вонзающегося в дорогое дерево стола, приходит быстрее, чем осознание через что проходит жирное лезвие. Сравнить это ощущение с чем-то сложно. Дыхание спирает в груди, в глазах отражается полнейшее отупление. Мозг спасает, не даёт в полной мере сразу прочувствовать всю боль: разорванные связки, сухожилия, раздробленные кости, разорванная кожа, обнаженное мясо. Кровь потугами пробивается наружу, но лишь крупными каплями и кое-как. Теперь уже очередь Рубинштейна ловить губами воздух, закатывать глаза, пытаться дышать, громко мычать и рычать от боли. Ненароком перед глазами всплывает воспоминание из детства, когда отцу надоело, что его шестилетний сын не может сыграть всё как надо на пианино в силу того, что тонкие и короткие детские пальчики просто не дотягиваются до некоторых клавиш. А деньги были уплачены и учителям, и за дорогое пианино из красного дерева. И вот тяжёлая крышка прилетает по кистям. Не ожидая такой жестокости от отца, маленький Вениамин не успел их убрать. Тогда стал кричать, реветь – сделал этим только хуже, заработав ещё и подзатыльник. Потом научился убирать руки. И вот опять позабыл об этом, потерял бдительность. Натруженный мозг укоряет его в этом. Пальцы дрожат, дышать трудно, приходится стоять, вывернув руку ладонью вверх, приходится сопеть от боли, держаться, молчать. Олег вскакивает с места, запрыгивает ногами на стол. Грубые берцы у ножа с такой же грубой рукоятью без опознавательных знаков и гравировки. Видит зазубрины, расположенные выше по лезвию, блестящие в тусклом свете хищными клыками. В какой-то момент мерещится стекающая по ним слюна, но это всего лишь искаженное отражение психиатра и света лампы. - Че такое, доктор? – Волков присаживается на корточки, складывает руки, смотрит всё ещё внимательно, с ноткой задора, - Шоковая терапия не по душе? А ты поскули. Давай! – клацает зубами, резко наклоняясь вперёд, ошмёток слюны прилетает в лицо, заставляет сморщиться ещё сильнее. Очки совсем съезжают набок. Психиатр терпит. Молчит, - Думал не достану? Думал девку по следу пустил, ищейку эту ебанную, и я не догадаюсь? Губы растягиваются в кровожадной лыбе, выглядит неестественно, пугающе, кончик языка скользит по кромке белых зубов. Это не волк, это чёрт какой-то. Рубинштейн старается на него не смотреть, не шевелиться, а в коленках неприятно трусит. Устоять бы. - Мозги мне промыл. Сука, - резко на четвереньки припадает, склоняется, в лицо его заглядывает. В нос ударяет запах пороха, крови, бензина – так пахнет Олег Волков, и ещё немного мокрой псиной. Волк смотрит на него голодными глазами, почти морда в морду, грудью к столу жмётся, голову набок склоняет. А затем горячий и влажный язык проходится по вспухшей окровавленной коже ладони. Болезненный стон вырывается из груди, перед глазами пляшут звёзды, а Волков смотрит, как искажается лицо от боли и брезгливости. Замирает, надавливает языком на рану рядом с холодным лезвием. Чувствует, как под давлением капли крови выступают охотнее. - Хватит!.. – тонет в хрипе. - О, как, - резко отстраняется, садится, руки на колени опускает. Щурится, смотрит. Страшно. Конечно, Рубинштейну страшно, он видит и знает, чего жаждет Волков. Обозлённый волк страшен – не убьёт, но терзать будет долго, разрывая на части такого же волка, обличенного в белую шкурку овечки, - Не хватит. Вскакивает снова на ноги. Стол слегка вздрагивает. Ботинок опускается на рукоять ножа, раскачивает его, вырывая наконец-то долгожданный крик врача. Вениамин чувствует, как вот-вот потеряет сознание, оно не слушается его, утекает капля за каплей, покидает. И боль в это же время отрезвляет, держит на грани. - Вдыхай и расслабься, док, сейчас всё будет хорошо-о-о, - тянет слова на манер пошлого стона. Если бы Олега можно было охарактеризовать извращенцем, то психиатр мог бы поклясться, что он сейчас расстегнёт ширинку и станет дрочить, но этого не случается. Волк получает удовольствие от власти, от мести, от возможности ставить себя выше других, обидчиков прошлого. Ему это даёт нужную дозу адреналина. Адреналиновый наркоман. Умолять бесполезно, нужно дать необходимое и принять свою участь, - Смотри на меня, - требует. Психиатр пытается приподнять голову, взгляд. Шею сводит судорогой. Только глаза находят нескончаемую ледяную серость, как ботинок с размаху ударяет по рукояти и вгоняет лезвие глубже. Хриплый крик ударяется о высокий потолок, слёзы выступают на глазах. Почти инстинктивно хватается рукой за лезвие сверху, игнорируя, что оно же и режет пальцы. Олег упивается этим. Упивается судорогой пальцев доктора и жалеет, что не увидит всего. Волков доволен. Оскал медленно сползает с лица. Олег спрыгивает со стола, наклоняется и достаёт канистру – вот откуда был запах, ужас ползёт по спине. Волков начинает разливать у стола, идёт по всему кабинету, попутно роняя книги, распинывая вещи, улетает даже несчастный метроном, опрокидывается кресло. Дышать почти невозможно, больно. Изрезанные пальцы с аккуратным маникюром перебираются выше, хватаются за рукоять. Дёргает. Делает только хуже. Лезвие крепко вошло в дерево. Канистра пустеет. Олег завершает свой круговой обход. - Не нервничай так, - вытряхивает последние капли, бросает и проходит мимо стола. Ему не нужно, чтобы доктор сгорел сразу. Нет. Начинает тошнить, силуэт Олега расплывается, он сливается с тенями, стоит во мраке и оттуда только глаза сверкают. - Н-не надо… я всё сделаю! Всё скажу! – пытается торговаться, время тянуть. - Мне уже ниче не надо. Я прихожу и беру то, что хочу, делаю то, что хочу, - лезет в карман за зажигалкой, снова подходит к столу, берёт дело Серёжи и… своё. Рубинштейн успел завести на него папку. Картон бросает в лужу бензина, бумагу же мнёт в руках и поджигает. Вытащить нож всё ещё не получается, - Давай, доктор Айболит. Врубай свой архетип, свое тотемное животное, - насмехается. Бумага горит, фотография Сергея плавится, под ним же сгорает дело Олега и его фото с забинтованным ухом. Бумагу опускает в лужу и всё резко вспыхивает. Яростные голодные языки пламени разбегаются по дорожкам из лужиц, захватывают выделенные пути и расширяют их, бросаясь на шкафы, тумбочки, кресла, затыкая метроном. Пламя отражается в съехавших очках, утопает в тёмном зрачке. Лицо обдаёт жаром даже с такого расстояния. - Стой! Подожди! Олег ничего не отвечает, хмыкает и уходит. Дверь за ним закрывается бесшумно. Жар становится почти невыносимым. Воздух сгорает, наполняется дымом, приятным запахом дерева. Становится всё жарче и жарче. Пот катится по лицу, шее, ком плотно застревает в горле. Нож никак не поддаётся. Собственная самоуверенность, одержимость обращается против Вениамина. А где-то внизу его творения бьются о прутья своих клеток, вопят, смеются и так же, как Волков, облизывают жёлтые зубы. Дерево трещит. Бумага горит. Кресло расползается. Пламя нависает над психиатром мощной волной, которой стоит рухнуть вниз – снесёт всё на своем пути и растелится по полу жарким одеялом. Ночную мглу освещает вспыхнувшая психиатрическая клиника, окруженная водой и напоминая издалека яркий факел. Кто может, тот спасается: рвётся наружу, пациенты сносят персонал, завязываются драки, крики тонут в треске огня и шуме прибрежных волн. Пламя отвоевало себе маленький каменный островок и вершит свое правосудие, не обращая никакого внимания на шелест воды.