bonus 3. Сложности взаимопонимания.

С коротким приглушённом стуком на стол ставится прозрачная пластиковая баночка с красной крышечкой, а внутри неё множество красных таблеток, напоминающих капсулу «Нурофен». Олег читает спёртую бумажку из дела Разумовского с расписанием приёма препаратов. Хмурится. Сергей сидит на угловом диване, подтянув колени к груди, обхватив их руками и упираясь взглядом в заветные таблеточки, которые хоть как-то помогали пережить присутствие Птицы, но не глушили галлюцинацию полностью. - Это баночка для анализов? – поднимает взгляд на Волкова. - Она чистая, - равнодушно отвечает Олег Не было ничего другого. Он отсыпал куда пришлось, вот и всё. Не подумал даже сначала, что это баночка какая-то вот такая, для анализов. Красные таблетка – красная крышечка, всё по стилю, - Давай не выёживайся. Пить будешь согласно расписанию. - Их тут надолго не хватит, - замечает Серёжа, переводя взгляд то с Олега на таблетки, то обратно – с таблеток на Олега. - У меня ещё есть, - этого правда должно хватить хотя бы для того, чтобы понять – работает ли вообще, или чисто пилюля для галочки. Успеют выяснить пока здесь, а если нет, то нужно будет что-то придумывать. Волков – бесподобный стратег, но идеи у него закончились, в голове сплошной белый шум, а мыслей никаких по поводу лечения Серёжи. Только сейчас, здесь, ощущает насколько же он устал. Просто по-человечески, вот до того, что хочется лечь на диван и не вставать пару суток, чтобы никто не трогал. Так бы и сделал, но на нём теперь ответственность за Серёгу, за чужой дом, за курей этих несчастных… нельзя ему расслабляться, нужно хоть немного обустроиться, за бытовым инвалидом приглядеть, может чему-то научить, если опять не впадёт в своё это состояние непонятное. Серёжа тянет руку к баночке, но тут же получает по ней лёгкий шлепок. Одёргивает, жмёт к груди, смотрит с непониманием на Волкова. - По расписанию, - с нажимом произносит, заставляет Серёжу слушать, запоминать, - Принимать по одной таблетке три раза в день. Не больше, но и не меньше, - как с ребёнком разговаривает, потому что только так сейчас и видит Сергея. Мальчишка, который в очередной раз ввязался в драку с хулиганами, назвав их homo habilis и то, только из-за того, что они додумались палки в руки взять. Впрочем, ребят такое сравнение не устроило, поскольку «homo» приняли за «гомо» и решили, что их тут гомиками назвали. Сергей их в этом так и не разуверил. А ещё Олег замечает, что у Разумовского нос слегка кривоват, что левый глаз хоть и восстановился, но веко слегка ослабшее. - Будет стоять на кухне. Я знаю точное количество таблеток в этом флаконе и буду отмечать себе, после каждого твоего приёма. - Ты меня за наркомана держишь? – обижается, даже немного злится, губы смыкает, ноздри раздуваться начинают. - За дурака, - поправляет Олег, после чего достаёт одну красную капсулу и протягивает Серёже. Даже не успевает предложить стакан воды, как Разумовский выхватывает и глотает её. - Птицы всё равно больше не было, - Сергей всё-таки решается это сказать. - Ну, мы же не будем ждать её возвращения? - Его, - Разум даже чувствует себя неловко, это видно. Олег немного не понимает, смотрит на него внимательно, а Сергей носом в колени утыкается, - Это мужчина. Самец… не знаю, как правильно. - Ясно, - фырчит Волков, - Будет Каркушей. Серёжа лишь немного улыбается, прикрывает глаза и явно сдерживает смех. Всё-таки, между ними что-то есть, что-то общее и тёплое осталось, но ни у одного не хватает сил, чтобы просто поговорить. Оба хотят. Это желание повисает на пару минут, пока они молчат: Олег рассматривает упаковку, подходит к холодильнику, берёт сверху карандаш, уходит в сторону, на настенном календаре отмечает крестиком и циферкой первый приём, после чего убирает карандаш на место, а таблетки к аптечке, в навесной шкафчик. Спиной ощущает робкий и любопытный взгляд Серёжи, который будто по новой его изучает. Если честно, то Волков и сам так поглядывает на Разумовского. Они ведь сильно изменились. Олег не может судить объективно о себе, но может о Сергее, ведь тот стал чуть поплотнее, напоминая уже мужчину, пусть всё такого же худого, но плечи и шея стали крепче. Мало веснушек – это расстраивает. Теперь, при хорошем свете, без спешки, Волков может его всего рассмотреть. И всё почти точно так же как несколько лет назад. Не было Сирии, не было того кошмара в Питере – они где-то в загородном домике, на чьей-то вписке, пока все шляются, закупаются в ближайшем магазине, они сидят на кухне и молчат. Просто потому, что вместе молчать хорошо, приятно. Раньше так было. Раньше. Не сейчас. Сейчас неловко, тяжело; события всех этих лет оставили на них свои отпечатки, ожоги – глубокие, с рытвинами, которые вот неприятно трогать, забыть о них хочется. Голова становится опять тяжёлой, в ухе что-то давит, свистит – Олегу кажется, что это что-то фантомное, ненастоящее, просто как напоминание о том злополучном дне в Сирии, о свисте и взрывах, а теперь ещё и о том, как пуля разрывает мочку, кусает в полёте, вырывает кусочек мягкой плоти. Неосознанно рука дёргается почесать её, но пальцы натыкаются на неровные края. Замечает, как дёргается Сергей, лицо отворачивает, а потом тихонько встаёт из-за стола. - Я пойду. Позовёшь, как покушать приготовишь? – тихонечко голос подаёт, совсем тихо, почти шёпотом, будто неловко. - Ага, - заторможено отвечает, оборачивается, пока Серёжа в сторону своей комнаты идёт. Олег туда так и не заглядывал, - Серый, у тебя мой телефон должен быть. Разумовский останавливается, думает с пару секунд, хмурится. - А, да. Пойдём, - кивает, и Волков, прикрыв шкафчик, идёт вслед за Серёжей. Комнатка оказывается небольшой, но светлой. Хватает место и для кровати, и для шкафа с одеждой, есть стол, на котором уже откуда-то ноутбук нарисовался, пару тетрадок, в которых Серый явно что-то пишет. Над кроватью самодельный ловец снов, а рядом, прямо возле стола – большое окно, откуда открывается вид прямиком на небольшой огородик. Плотные шторины отодвинуты в сторону, впускают тёплый рассеянный солнечный свет в комнату, что падает на прикроватный коврик, сделанный из обрезков цветной ткани. Волков делает лишь шаг за порог и тут же замирает, ждёт. Вторгаться в личное пространство Сергея не хочется. А, казалось бы, столько всего между ними было, но сейчас будто целая пропасть. Серёжа слегка сутулится, достаёт из первого выдвижного ящика стола смартфон, включает его, а потом протягивает Олегу. - Симка установлена, всё настроено, так что можешь пользоваться, - Волков всё-таки подходит, забирает телефон, рассматривает его, прикидывает, какие игры нужно будет установить первым делом. Поэтому, снимает блокировку, проверяет скорость реагирования экрана, лезет в настройки глянуть характеристики, - Могу помочь, если сложно разобраться, - Серёжа мнётся на месте, губы кусает, смотрит на него осторожно-осторожно, даже как-то очень волнительно. Волков на его предложение слегка хмурится, взгляд поднимает. - Я не настолько от современного мира оторван, - ему даже в какой-то момент кажется, что Сергей издевается, ведь Волков выполнял его хитроумный план и хорошо со всем справлялся. Да он нагнул всю систему Хольта. Не сказать, что было сложно, но всё равно. Справился бы и дальше, не выкинь Разумовский очередной прикол. Впрочем, приходится самому себе напомнить, что это был не Сергей. Он же вообще ничего не помнит, видимо. Сейчас тоже стоит смущённый, мнётся, губы поджимает, пальцы заламывает. - Спасибо, - Олег кивает, после чего всё-таки выходит из комнаты. Серёжа остаётся стоять на одном месте и, видимо, ещё долго борется с желанием поговорить. Просто. По-человечески. Нужных слов ни у Сергея, ни у Олега не находится. Их дни стали тянуться друг за дружкой однообразной бытовухой: такие расслабленные, неспешные, потихоньку будто сливающиеся в один поток тихой широкой реки. Только ощущение, что они на разных берегах невыносимо тяготит. Всё хозяйство легло на плечи Олега, что даже хорошо – физический труд удивительным образом хоть немного отвлекает от бессонных ночей, от тяжёлых мыслей и воспоминаний о прошлом. Весь мир разом стал каким-то тусклым, серым, скучным. И эта серость затягивает в какое-то странное помутненное состояние, которое не даёт в полной мере ощущать и большую часть эмоций. Неспособность в полной мере переживать свои чувства не мешала в Сирии, не мешала в Питере, когда нужно было действовать вопреки общепринятой морали, будучи подгоняемым сплошной ненавистью, жаждой какой-то своей личной справедливости. Это было единственным двигателем в мире нескончаемого тумана и глухости. Иронично, что по итогу теперь ухо окончательно перестало слышать и любимые песни теперь в наушниках нормально не послушать. Вообще мир будто поделился надвое, а он застрял в этой середине и никуда не может дёрнуться. Ещё более точное и меткое сравнение – мушка в янтаре, вот так себя чувствует Олег. Дни тянутся. Непонятки не проясняются. Сергей почти всё время в комнате, занимается чем-то на ноутбуке, спит, потом выходит изучить книжную полку, выбирает что почитать и снова уходит. Встречаются в основном за столом - за обедом и ужином, потому что завтракают по-разному, Олег раньше, а Серёжа позже. Разговаривают ни о чём: о самочувствии друг друга – которое в итоге утопает в недосказанности и полуправде -, о настроении, о погоде и как-то всё сводится к тому, что просто расходятся. Если день проходит в целом спокойно, неплохо, немного в тумане, то ночью начинается настоящий кошмар. Призраки прошлого стали наступать мстительными пляшущими тенями, шуршанием ветвей за окном, завыванием горных ветров. Уже вторую неделю Олег практически не спит: лежит на спине, прислушиваясь краем уха к поскрипыванию дома, к происходящему за окном. Серёжа как назло не спит. Он вообще в последние дни какой-то вялый, тусклый, только угукает и изредка улыбается. Таблетки пьёт – это важно. Вот только ещё эти полуночные хождения за водой, а потом в туалет и так по кругу, просто выводят из себя. Олег не может так спокойно спать. Не может. Не может ещё и по той причине, что стоит закрыть глаза, как снова оказывается в жаркой пустыне, среди раскуроченных тел – свои и чужие смешиваются в одной кровавой каше, стоит ужасная вонь – гниёт мясо, вокруг прыгают жирные голошейные птицы, чавкают и топают когтистыми лапами. А Волков в самом центре лежит. Живой. Пошевелиться только не может. И каждый раз над ним нависает громадная птица с жёлтыми глазами и начинает клевать лицо. Тогда Олег снова открывает глаза и начинается уже его циркуляция за водой, в туалет, в душевую, к дивану. Бывает и по-другому, когда встать не можется и не хочется, а приходится как в детстве притворяться спящим, чтобы снующая туда-сюда нечисть в темноте не посмела напасть на него страшной Бабайкой. Это уже даже не смешно, когда он на полном серьёзе слышит цоканье когтистых массивных лап, тяжёлое дыхание, тихое рычание. Волков это всё ловит в моменте, прямо сейчас, когда лежит на спине, сложив руки на подрагивающем от страха животе. Цоканье продолжается вокруг дивана. Кружит. Царапает когтями половицу. Останавливается, и зловонное дыхание обжигает правое ухо, поднимается выше, неприятно обдаёт лицо, пахнет гнилью. Цоканье снова возобновляется. Олег старается не дышать. Всё тело напряжено до предела, в голове гул, сердце бьётся с перебоями, в груди начинает давить. Зверь останавливается где-то в районе ног, а потом диван внезапно проседает. Волков резко садится, дёргает на себя тонкий плед, ноги сгибает в коленях и щерится: нос морщит, рождая хищные складки, а верхняя губа приподнята, обнажает верхние зубы. Силуэт дёргается, руки жмёт к груди. Приходится с пару секунд вглядываться в темноту, чтобы узнать в этой тусклой тени Сергея. - Ты че не спишь? – Волче рычит, голос севший, сиплый. - Не спится… а ты чего? – Серый выглядит немного напуганным и взволнованным, сидя в ногах у Олега. - Я спал. - Странно спал, - хмурится Серёжа. Волков едва замечает это, губы смыкает, смотрит внимательно, - Напряжённо… - И че? - Да ничего, волновался, - Серый неуверенно вскидывает руку, но Олег тут же дёргается на этот жест. Повисает какое-то неловкое молчание, напряжённое, а Разумовский просто трёт шею, только и всего, - Тебе снятся кошмары? Подобный вопрос и вовсе застаёт врасплох. Олег догадывается, что Сергею они тоже снятся, потому что иначе бы так часто не вскакивал ночью. Но ведь кошмары – это ерунда, всего лишь навязчивые и тревожные сны, которые прерываются, как только открываешь глаза. - Бывает, - уклоняется от прямого ответа, чувствует, как опять начинает подёргиваться левая часть лица. Слегка голову отворачивает, прячет в тени, чтобы не угодить под волнительные расспросы Сергея. - Мне тоже… - шепчет, взгляд опускает, смотрит на края пледа, на диван, сутулится, передние рыжие пряди падают на лице, а остальные завязаны сзади в низкий хвост, - Всё чаще и чаще… - Сейчас тоже? – Олег почти не шевелится, едва дышит и прислушивается, есть ли цоканье или нет. Серёжа робко кивает, - Таблетки выпил? - Да, при тебе, - Серый всё-таки взгляд, запуганный поднимает, пальцы начинает заламывать. Волков кивает, отмечал же в календаре. - Выпей ещё, - произносит на выдохе и заваливается обратно на диван, тянет плед выше, до самых плеч. - Но… ты же говорил… - Серый, свали спать, бога ради, - грубит даже сам того не понимая, но раздражение хлынуло резкой волной и нашло выход только в необоснованной резкости, - Кошмары – всего лишь кошмары. Волков готов поклясться, что почувствовал, как Серёжа вздрогнул. Сидит себе теперь, ещё сильнее весь сжимается. И всё-таки, встаёт, тихонько шлёпает ногами, уходит к себе в комнату и также тихо прикрывает дверь. Зверь удовлетворённо фырчит где-то в дальнем углу зала, ложится там же и снова выдыхает. Олег переваливается на левый бок, заглушает скрип дома, шуршание деревьев, завывание ветра и наконец-то засыпает всё таким же тревожным поверхностным сном.

< . . . >

Когда приходит время выезжать на затарку в сельпо, Серёжа и Олег снова собираются за столом в большой комнате, чтобы обсудить, что им нужно. Разумовский как раз отвечает за составление списка, а Волков за дополнение к нему. Оба пьют кислый растворимый кофе, хрустят заканчивающимся печеньем. - Так, продукты написал, - Серый хмурится, думает, - Сладкое бы ещё и чипсы какие-нибудь. - Если будут, - соглашается Волков. - Только сладкое нормальное, ладно? Не три банки варёной сгущёнки, - и смотрит так серьёзно, хмуро, пока Олег делает очередной глоток из кружки, - Как почти каждый раз. - А что не так? – претензии Волков не понимает. - Олеж, это не то сладкое, какое хочется съесть с утра после завтрака или в перекус на обед. Тем более, твоя одержимость варёной сгущёнкой меня пугает, - ёрзает на диванчике, всё также забравшись с ногами на него и подтянув колени к груди, - Вафли с ней, торт с ней, пирожные и печенья тоже с ней. - И? - Ты же потом сам это не ешь, - вот тут почти честно. - Потому что сладко, - жмёт плечами. Всё ведь настолько логично и просто в его голове, что объяснения кажутся лишними и дурацкими. - Никакой сгущёнки, - Серёжа ставит точку в их разговоре и яростно печатает в телефоне озвученное примечание. - Могу чак-чак приготовить, - предлагает, главное только мёд найти. - Пойдёт, - даже не думая соглашается, потому что вот стряпня Волкова ему всегда очень нравилась, - Ещё средство для мытья посуды, мыло, зубную пасту, желательно мятную, шампунь. - У нас же ещё оставался. Такой же взять? - Нет, что-то получше. - Думаю, что всяких люксовых там не будет, - Олег прям ощущает потребность уколоть Серёжу за какую-то излишнюю вредность, но в итоге сталкивается с осуждающим взглядом синих глаз. - Ты забыл, что мы на один толчок ходили и в одном детдоме росли? Волков сразу замолкает, слегка хмурится и сутулится, бубнит, что просто пошутил. Сергею такая шутка не по душе, он отправляет список Олегу на телефон и теперь уже сам берётся допивать остывший кофе. - Кажется, мне хуже от этих таблеток, - Разумовский облизывает губы, смотрит на мужчину и неловко пальцем крутит кружку на столе, - Голова тяжёлая. - Или твоя Каркуша хочет, чтобы ты так думал. Пропьешь ещё немного, будет хуже, тогда что-нибудь придумаем, - Волков рассматривал и такой ход событий, но пока не знает какими ещё препаратами можно подстраховаться и есть ли в них вообще смысл. - Ладно, - соглашается. Волков делает ещё пару глотков, после чего уходит на кухню, ставит кружку в раковину и проверяет телефон, перечитывает список и удовлетворённо кивает. - Если что, пиши. Точно не хочешь поехать? - Нет, может посплю ещё, - носом шмыгает, на Волкова, который направляется на веранду даже не смотрит. Олег снова кивает. - Хорошо, скоро буду. «Нива», конечно, ещё то средство для передвижения: на ухабинах вся поскрипывает, и стоит только притормозить начинает едва ли не визжать, но это всяко лучше того шлака, на котором Олегу приходилось гонять в Сирии. По деревенским же ухабам на какой-нибудь иномарке ездить неприятно, тут тоже укачивает, кулон на шее болтается, башка туда-сюда, зато с подвеской ничего не будет. Дорога же до ближайшего села оказывается уже куда приятнее, как по маслу после кочек. Село тоже неплохое, живое такое, ребятня на великах с интересом провожает очевидно знакомую машину, но совершенно незнакомого дядьку за рулём. Новые лица в таких местах всегда бросаются в глаза. Волков паркуется рядом с типичным деревенским одноэтажным домиком, с новыми яркими синими буквами «СЕЛЬПО» - их явно обновляют достаточно часто, или хотя бы временами подкрашивают. На решётчатых окнах красуются простенькие баннеры с коротким перечислением всего, что тут есть: промтовары, детские товары, канцелярия, продукты. Здание небольшое, с кирпичной пристройкой, которая служит входом. Олег глушит машину, вылезает и под любопытные взгляды подъехавших ребят шагает внутрь. Открывает дверь, проходит в тамбур, затем открывает следующую и наконец-то заходит в магазин условно поделённый на две части. Слева находится всё, что к продуктам отношения не имеет, при этом достаточно неплохо поделено на сектора, чистенько, аккуратно, есть товары, которые вполне себе можно купить и в стандартном супермаркете. Волков несколько подвисает, подобные магазинчики были и в Сирии, хоть и выглядели куда хуже. - Подсказать, молодой человек? – из комнатки персонала выходит женщина лет пятидесяти или около того, в синем фартучке поверх футболки и бридж. Шаркает себе в розовых сланцах. В ушах золотые серьги, глаза жирно обведены серым карандашом, ресницы так и лезут вперёд, а сморщенные губы подчёркнуты едкой помадой цвета фукси. Светлые короткие кудри собраны в объёмную причёску. Волков даже коротко улыбается, вспоминая вот таких тётенек в каком-нибудь подвальном продуктовом магазинчике в спальных районах Санкт-Петербурга. - Здравствуйте, да, было бы неплохо, - голос Олега тут же становится мягким, низким, напоминает урчание котика. Волков достаёт телефон и неспешно подходит к кассе, попутно открывает список и начинает перечислять. Да только всё уточняет, переспрашивает, есть ли что-то лучше, какой хлеб свежий, какой мягче и вкуснее. Наталья Николаевна – она же прелестная, болтливая и охотливая до сплетен продавщица – быстро находит общий язык с Олегом, и хлеб рекомендует, и ставит в известность, когда свежий завозят, про молоко всё рассказывает, попутно об их селе, о всяком таком, о том, где и что лучше брать, какие завозы бывают. Волков слушает с мягкой улыбкой на лице, с тёплым искренне заинтересованным взглядом. Варёную сгущёнку тоже берёт. - А ты случаем не родственник Салкына? – прищуривается, пока ритмично считает ещё печенье на чёрном калькуляторе. Кнопки приятно стучат. Пластик слегка скрипит. Олег медленно моргает, поднимает взгляд на женщину. - А что? – спрашивает, не сразу понимает про кого говорит продавщица. - Дык машина его. Подумала сначала, что Славик приехал, - продолжает как ни в чём не бывало. Олег тянет уголки губ, - Салкын, конечно, чудо наше был. Стольких на ноги поставил, стольким помог… - Никак не скрыться. Дальний родственник, можно, так сказать. Слава пожить пригласил с другом, присмотреть, пока карьеру строит. А мы с моим товарищем давно хотели вот такие… заповедные места посетить, - легко врать, когда везде есть полуправда, не подкопаться же, если не очень хотеть. - Да какие заповедные, рубят леса, реки окапывают, деревни вымирают, - вздыхает Наталья, даже как-то тоскливо, да рукой отмахивается. Олег наличку достаёт расплачивается, забирает приличное количество беленьких пакетов, набитых продуктами. - Промтовары, так понимаю, на ту кассу? – кивает в сторону. - Ве-е-ерно, - весело тянет женщина, и они плавно перемещаются во вторую половину магазина. Волков любопытно осматривает скромный ассортимент канцелярии. Взгляд цепляется за всякие альбомы, тетрадки, за карандаши и фломастеры. Раньше Серёжа любил рисовать, у него выходили потрясающие рисунки, да даже в той камере, именуемой палатой, стены и полы были разрисованы, исписаны. Даже там Разумовский пытался творить, сохранять рассудок. Волков его не вытащил, повёлся на какой-то план мести и свою собственную привычку исполнять приказы. Олег стискивает зубы. - А чего Славик к нам не заглянул? В детстве-то помню, всё перед пацанами храбрился, сигареты купить пытался, - женщина по-доброму улыбается, языком цокает. - Слава-то? – недоверчиво переспрашивает Олег. - Он, он. Ну и хулиганистым парнем был. Ужас какой-то, - одной рукой подбирает бок, головой мотает, вспоминает. Взглядом упирается в окно, где возле машины крутится детвора. Любопытные такие, безвредные. Правда у Олега на всех детей аллергия – старается держаться от них подальше, чтобы случайно не клинануло. Возможно, ему правда стоит заняться собой, чтобы последствия травмы не дали о себе знать в самый неожиданный момент, хотя… вероятно уже поздно. - А сейчас из него слова не вытянешь, спокойный как удав, - хмыкает Олег. Пожалуй, Святослав и правда поражал своей выдержкой, спокойствием. Саша говорил, что таким он стал после травмы, жахнуло видать в голове что-то. - Служба никого не щадит. Кто-то спокойным становится, а у кого-то совсем крыша слетает. Волков кивает. О своём опыте решает не говорить, снова открывает список, набирает всё из перечисленного, но в какой-то момент взгляд снова возвращается к канцелярии. Наверное, Сергею будет приятно, если Волче привезёт что-то такое. - И можно ещё пару тетрадок, альбом тот… с котятами, ага, этот, - хмурится, старается себе какой-то суровый вид придать, замечая хитрую улыбку продавщицы. - А тетрадки с разными рисунками? - Угу, - бурчит, а выражение лица всё же смягчает, не стоит прям уж так показывать себя. Он же должен быть лапочкой Олежей, никак не напоминать того наёмника в Питере, который спасал своего «друга» во имя большой любви к деньгам. Любил бы деньги, остался бы в Сирии дальше командовать. Из магазина выходит кое-как, попрощавшись с Натальей до следующей затарки. Мальчишки и девчонки, завидев его, осторожно начали пятиться от машины, смотрят косо, заинтересованно, но заговорить не решаются, видимо, чужаков здесь всё же не шибко жалуют – на это должны быть какие-то свои причины. - А я говорил, его тачка… - раздаётся приглушённый голос одного из пацана с бритой головой. Волков складывает покупки в багажник, прислушивается и прячет ухмылку. - Новый, получается? – бормочет другой. - Да не похож он… молодой, - тут уже подключается девчонка. И всё равно, большая часть их переговоров утопает для Олега, слышит лишь какие-то уже относительно громкие споры насчёт его персоны. Волков цепляет пакетик с леденцами на разновес, выпрямляется. - Ловите, - и кидает ребятам сладости. Мальчишка на новеньком велике резво ловит. Все замолкают, смотрят на него внимательно. Прям волчата. Волков хмыкает и хлопает багажником. - Спасибо, дядь! – голос у девчонки тут же повеселел, а пакетик перекочевал младшим, те стали активно им шуршать. Старший же, как раз с бритой головой, смотрит на Волкова хмуро, подозрительно. Олег старается внимание не обращать, дверь открывает, за руль уже собирается садиться. - Новый шаман? – спрашивает, голос нарочно слегка понижает, басить пытается. - Я предпочитаю играть за паладина, - Олег лыбится, подмигивает, а потом забирается в салон и хлопает дверью. Видит этот озадаченный взгляд в зеркало. Заводит чудо-машину и сдаёт назад. Разворачивается, поддаёт газу и оставляет магазин, ребятишек, и этого интересного мальчишку за спиной. Кажется, что несмотря на расстояние, он всё ещё спиной чувствует по-настоящему волчий взгляд, такой тяжёлый, взрослый не по годам.

< . . . >

- Я вернулся! –громко оповещает, толкая плечом дверь и проходя внутрь дома. Вот, что интересно, Олег никогда не говорил: «Я дома», - для него это не является правдой. Своего дома лишился много лет назад, в детстве, там был его дом. Там были родители. Был пёс. Там ему было хорошо и легко. Временами он втайне от всех сбегал из детского дома, приезжал к дому, где они жили с родителями и подолгу стоял, смотрел в окна. Сначала они были пустые, на стене красовалась яркая надпись, что участок продаётся и номер телефона. Потом пропала надпись и появились чужие занавески. Мама любила белые такие с золотистыми узорами, или бусинками всякими. Они всегда были светлые и очень нежные. А потом поменяли забор. Цветы стали другими. Машина незнакомая парковалась в гараже его отца. Потом Олег перестал приходить. Стало больно от осознания. По этой причине не приходил и на кладбище к родителям. Ещё больнее осознавать, что за их могилками никто не ухаживает, но ему до сих пор кажется, что таким образом они будто живы. Олег простил бы им, сдай они его просто в детский дом. Лишь бы были счастливы, лишь бы по-настоящему были живы. Продукты раскладываются по местам. Сергей медленно выплывает из комнаты, напоминая какое-то приведение: тихий, бледный, какой-то ужасно уставший. Глаза вон трёт, носом шмыгает. Волосы не завязаны в хвост, а лишь неловко так приглажены, из-за чего всё равно взъерошены, будто на сене спал. - Уже? – сонно бормочет, замирая перед столом. - Ну, как уже? Час проездил, - смотрит на Сергея, замирая с банкой сгущёнки в руках, - Спал? - Час… - бормочет, смотрит на руку Олега, кивает, действительно спал, - Я проконтролирую, чтобы ты её съел. - Не переживай, тебе не достанется, - потом кивает на пакет, мол, чтобы помог разобрать. Серёжа фырчит, принимается помогать, заинтересовано рассматривая, чего там накупил Волков. Удовлетворенно кивает, когда видит и нормальные конфеты, и сок, и чипсы – всё же вредная еда привлекает куда больше, может лишь по той причине, что в детском доме это воспринималось как что-то на обеспеченном, богатом – привилегия, которой они были практически лишены. Внимание Разумовского привлекает отдельная белая маечка, в которую бережно сложена канцелярия. Осторожно тянет за тонкую ручку к себе, пакетик шуршит, проезжаясь по гладкой столешнице. Серёжа заглядывает внутрь. Волков замирает, убирая сгущёнку в шкафчик. Он смотрит осторожно, не поворачиваясь до конца и готовый в любой момент притвориться, будто занят чем угодно, кроме такого робкого подглядывания. Серый выглядит каким-то растерянным и немного печальным. - Это мне? – взгляд голубых глаз устремляется на Олега, а тот не успевает спрятать своей заинтересованности. - Ага, ты же любишь рисовать, - пожимает плечами, - Каких-то крутых художественных принадлежностей там не было. - Любил, - кивает, и губы вздрагивают в робкой, печальной улыбке. Вытаскивает альбом с котиками, бумагу внутри изучает. Волков понимает, что прогадал. Серёжа, видимо, забросил своё хобби. К тому же, Олегу следовало раздобыть какой-нибудь супер-пупер блокнот, с определённой толщиной бумаги, поискать хорошие материалы и тогда уже привозить Сергею. А он поддался глупому порыву, желанию порадовать здесь и сейчас. - В любом случае, может пригодиться, - пожимает плечами, убирая пустые пакеты друг в друга. - Мне только немного стыдно будет рисовать в этих котиках твою обнажённую натуру, - шутливо щурится, сквозь остаточную дымку сонливости, только вот тем самым повергает Олега в состояние подобное шоку. Лицо Волкова вытягивается от удивления, брови лезут вверх, а внутри что-то с глухим совиным уханьем падает вниз, в самые пятки. - Я, - задумчиво тянет, пытаясь вернуть себе более беззаботный и менее смущенный вид, - Не думаю, что в хорошей форме, - хмыкает, комкает пакеты и убирает под раковину. Он сразу вспоминает все свои шрамы, точное количество которых даже не знает. Сергей их не видел. Показывать почему-то и не хочется. - Да я пошутил, - смущённо отводит взгляд Разумовский, но в этом нет ощущения неправильности. Они видели друг друга в разных состояниях, видели тела, касались, целовались. Волков помнит каждую родинку на теле Серёжи, помнит россыпь веснушек под футболкой. Олег обожал кусать острые колени, пока худые ноги были заброшены на напряжённые потные плечи, а пятки задраны почти к потолку. Олег много раз позировал Сергею, когда тот оттачивал навыки рисования мужских фигур. Это было странно. Сидеть полуголым или голым перед любимым человеком звучит весьма заманчиво, но в итоге это не так романтично, иногда что-то затекает, банально устаёшь, а придирчивый взгляд, на самом деле, ужасно пугал. Рождалось такое странное чувство, будто вот-вот Серёжа наконец-то разглядит в нём недостатки, найдёт что-то, что будет отталкивать, и Волков перестанет быть в его глазах привлекательным. Потом Олег привык и нарочно принимал самые нелепые забавные позы. Сейчас всё изменилось. Они стали старше. Между ними целая пропасть лет. Недоверие. Застаревшие нерешённые обиды. Олег не уверен, что готов вновь обнажиться перед человеком, который выпустил в него обойму. Тишина давит. Серёжа собирает канцелярию, руки его мелко дрожат, на губах робкая улыбка, почти виноватая. Слов не находится, чтобы хоть как-то унять видимое беспокойство. Олег дожидается, пока Разумовский всё соберёт и начнёт спешно шлёпать босыми ногами в сторону комнаты. - Серый, ты есть не хочешь? – это не то, что должен был сказать. Не так. Сергей замирает, мнётся. - Попозже. И, - смотрит через плечо, снова эта дежурная тревожная улыбка, - Спасибо. Уходит. Прячется в своей норе, куда Волкову нет хода. Олег вздыхает, закрывает глаза. Странные до безумия качели, которые откидывают их назад, в прошлое, полное разочарований, трудностей, бедности, но там было счастье. Вот такое живое, осязаемое. Олег обрёл дом в человеке, а не в месте. Они были друг у друга, они были счастливы в несчастье. И уже сам Волков оставил этот дом, добровольно. Вот качели с размаху бьют по животу, напоминая и о пройденных годах, и о пулях, и о том, что Волков тоже навредил Сергею. Больше всего на свете боялся навредить и ведь навредил. Может Серёжа не помнит, а может просто делает вид, что всё нормально, пока прячется от него в комнате. За окном шуршат деревья, поскрипывают вековые стволы, дует совсем слабый уже прохладный ветер. Пока Волков занимается домашними делами, не замечает, как начинает смеркаться. Приходится включить свет. Серёжа опять показывается, чтобы тихонечко, шлёпая ногами, уйти в душ. Олег пока занимается готовкой в нормальных комфортных условиях. Утопает в этом занятии, стараясь избавиться от назойливых неприятных мыслей, душащих его с каждым днём всё сильнее и сильнее, от воспоминаний о палящем солнце в пустыне, о Питере – родной город, ставший чужим. Мясо тушится на сковороде, макароны уже пропитываются сливочным маслом и томятся в ожидании под крышкой красной кастрюли в белый горошек. Олег трёт сыр в глубокую мисочку, потом начинает нарезать салат. Завтра будет заниматься выпечкой. На это обычно уходит весь день, пока там тесто замесить, пока дать ему настояться, пока духовку разогреть, раскатать всё. Отвлечься на другие дела толком нельзя. Зато для Олега это своего рода медитация. Сергея же это всегда удивляло. Волков вот на какой-то грани: и бухнуть с товарищами может, и номера с машин спиздить, и в армию пойти служить, и при этом стиркой заняться, глажкой, готовкой и уборкой. - Олег, нам нужно серьёзно поговорить! – голос Серёжи доносится из большой комнаты, следом за ним щёлкает входная дверь. Волков вздыхает, заканчивая нарезать салат к ужину. Что же, похоже, этот момент настал, когда им пора всё обсудить и поговорить. Не готов. Олег позорно осознаёт, что не хочет ни о чём произошедшем говорить, вспоминать, думать. Это должно остаться в прошлом, вместе с ошмётком мочки уха и несостоявшейся смертью Сергея. На виски начинает ужасно давить, а плечи сковывает от напряжения. - О чем же? – решает включить дурака, споласкивая руки, нож и наконец-то оглядываясь на Разумовского. Тот уже на кухне. Стоит возле холодильника, смотрит на Олега крайне недовольно. Кожа местами красная, будто кто-то агрессивно тёр мочалкой. Влажные взъерошенные волосы делают его ещё более злобным. Олег приподнимает брови, не понимая, поразят ли его громом, или повторно попытаются пристрелить. Вроде бы, оружие под замком. - Это что такое? – терпеливо встряхивает в руке приличного размера бутыль тёмного цвета, с красивой этикеткой, на которой изображен рычащий медведь, а под ним леса, река, горы и ядрёная надпись: «ЗОВ ТАЙГИ». - Шампунь, - слегка щурится, не понимает претензий. Особо не выбирал, взял, какой посоветовала Наталья. Зато вот от сердца сразу отлегло. Никакого по-настоящему серьёзного разговора не будет. - Шампунь, бальзам и гель для душа. Три в одном, - интонация совершенно точно недовольная, злая, - Олег, я понимаю, что тебя на родину потянуло, но вот она за окном. Ходи туда шишками натирайся. - Что не так? – подходит, забирает, рассматривает. Пахнет вкусно. Прямо вот свежестью, холодом, ёлками. - Я просил нормальное что-то купить. - Нормальный же! – лучше бы про что-то другое поговорили, чем вот про шампуни, в этом плане у них никогда не было единого мнения, но выбирал всегда обычно Серёжа, что-то среднее, - Три в одном. И пахнет вкусно. - Нормальный?! – Серый руку вытягивает, кожа на ней слегка красная. Поэтому, видимо, посчитав, что Олег не выкупает проблемы, задирает футболку. Живот тоже покрыт красными пятнистыми разводами. - Ну, ты больше в горячей воде мойся, - бубнит, брови хмурит, весь насупился. Разумовский вспыхивает как по щелчку пальцев, выхватывает шампунь и разок стукает им Олега. Ощутимо! Тот аж приседает на полусогнутых и начинает фырчать от возмущения, - За что?! - Я только намылиться успел! Всё защипало и покраснело! – так вот в чём дело. Олег принюхивается, зато вон какая свежесть. Сам он таких проблем не испытывает, может из-за того, что в шрамах весь, на солнце сгорал столько раз, что и не вспомнить. - И жопа красная? – лыбится, тут же вскидывая руки, защищая голову от новых ударов. - Балбес, - обиженно фырчит, ставит эту мужскую ядерку на тумбу, - А что у нас делает вонючка? - Какая именно? – о нет, кажется нашёл. - Дегтярное мыло, Олег Давидович, - судя по интонации, им ещё предстоит подраться за это мыло. Олег сутулится, надувается весь, хмурится и уходит к плите, выключая мясо. Чуть не забыл же, - Завтра вместе поедем выбирать, - Волков в ответ согласно бурчит, - Зов тайги… Сергей фырчит и улыбается уже более искренне, даже как-то весело. И Олег тоже не сдерживает улыбки. - А вонючку твою в пакет завернул и под раковину положил. Моешься, так убирай её потом за собой… у меня рвотный рефлекс срабатывает, - аж плечами передёргивает. Аромат у этого мыла и впрямь специфический. - Ладно, ладно, - вздыхает Олег, - Ужинать будешь? - Не хотел, но пахнет заманчиво. Они встречаются взглядами и снова улыбаются. На этот раз что-то тонкое, тёплое и невесомое начинает связывать их. Кажется, оба это прекрасно ощущают. За ужином, впрочем, почти всё время молчат. Сегодня решили не в зале собраться, перед окном, а за небольшим деревянным столиком на кухне. Сергей ест медленно, каждую макаронину катает по тарелке, отделяет от общей массы, покрытой расплавленным сыром. У Волкова же тарелка пустеет стремительно. Привычка есть не жуя останется с ним, наверное, навсегда. Взгляд Серёжи то и дело обращается к красной таблетке возле стакана воды. Кажется, она его тревожит. И всё же, медленно тянет руку, берёт, а потом коротко вздыхая, закидывает в рот и запивает водой. - Если не хочешь доедать, то не пихай в себя, - Олег продолжает наблюдать за этой игрой умирающего лебедя. - Хочу, не беспокойся, - наконец-то начинает есть нормально. Волков встаёт из-за стола, идёт к раковине, моет за собой посуду, подрубает чайник. Достаёт две кружки даже не спрашивая, знает, что Серёжа после ужина захочет сладкое что-то захомячить. Бросает ему пакетик чёрного чая, себе тоже. Дожидается пока вскипит чайник, заливает кипятком. На спине ощущает взгляд Сергея, но не акцентирует на этом свое внимание. Берёт пачку печенья – ведь сгущёнку, конечно же, есть не собирается – и тащится в зал. -А можно потом к тебе? – Разумовский спрашивает почти испуганно, когда Олег замирает в проходе. - Да, конечно, - пожимает плечами и идёт к дивану. Там себе обустраивается, включает телевизор. Это шоу про свадьбы ужасно заразительно. Волков залипает на него, грызя простое овсяное печенье и попивая крепкий чай. Слышит, как Серый шуршит на кухне, как вода шумит, а потом и краем глаза замечает его самого, который идёт к нему с горстью конфет и кружкой. Тоже охотно устраивается на диване, но не слишком близко. Между ними можно ещё человека посадить. - Я все сезоны пересмотрел, - гордо заявляет Разумовский, - Тебе хотел показать, когда ты вернёшься. - Покажешь потом, - кивает Волков. Они оба залипают на шоу, даже обсуждают поведение невест, размышляют о тех или иных свадьбах, смеются. Всё же татарские свадьбы самые лучшие. Всё будто снова хорошо. Кружки пустеют. Довольные и сытые разваливаются на диване: Олег вытягивается со своей стороны, а Сергей коварно подкрадывается, подбивается под бок, едва не спихивая Волкова с дивана, лезет под руку. Улыбка перерастает в хриплый смех. Ютятся кое-как. Олег обнимает Сергея. Разумовский же устраивает руку и голову на груди любимого мужчины, закидывает на него ногу. Слышит, как взволнованно бьётся сердце в широкой крепкой груди. Олег старается почти не дышать, чтобы не вспугнуть этот момент, даже если он мираж. Носом тычется в рыжую макушку, которая теперь пахнет ёлками, а на душе образуется какое-то подобие покоя. Наступление темноты больше так не тревожит, не слышит и цоканья волчьих когтей по полу. Олег слишком занят совместным просмотром телевизора и коротким миром, что воцарился в неспокойной проклятой душе. И сон приходит совершенно неожиданно, под объявление победительницы и под спокойное дыхание Сергея. Ночь себе не изменяет и приходит в сопровождении кошмара. Иначе нельзя объяснить неприятную тяжесть, давящую сверху. Совсем рядом кто-то снова ходит, рычит, пускает слюну. Она вязками каплями разбивается о деревянный пол. Волков хмурится. Пот стекает по вискам, по шее. Грудь тяжело вздымается, скованная страхом. Губы дрожат. Зубы болят от стылого воздуха, который Олег с силой пытается втянуть через рот. Он не может толком пошевелиться. Открыть тяжёлые веки сродни поднятию железных ворот голыми руками. Картинка перед глазами размывается, но на нём точно кто-то сидит. Кто-то с яркими взъерошенными волосами. Кто-то, чьё лицо утопает в ночной темноте. Его не разглядеть. Волков пытается спросить, пытается, но все слова тонут в странном бульканье. Он чувствует собственные кисти рук, придавленные острыми коленями к дивану. Не спит. Слишком чётко всё ощущает. Мрачную тень на чужом лице разрезает янтарный огонёк глаз. Острое лезвие кухонного ножа упирается в горло и неприятно щекочет кожу. Где-то за спиной утробно рычит зверь.