bonus 4. Мальвина.

Родное подмосковье ощущается так странно, когда уже не приходится жить здесь, но каждые дворы по-прежнему знакомы, каждый магазинчик с вековыми Галями обхожен, ларьков только давно уже нет, кроме газетных киосков и шаурмечных. Всё знакомо, и при этом, всё такое чужое – новостройки выросли на пустыре, где Саша раньше носился с братом и его друзьями, гоняя мяч по вытоптанной полянке, играя в футбол. Ну, они играли, а его сначала на ворота ставили, чтобы не мешался мелкий и тощий под ногами, но когда пару раз пропустил мяч, то и оттуда выгнали. Тогда он просто сидел на скамейке запасных, хотя заменять было и некого. Сашка ведь ловил поначалу мяч, но мальчишки из соседнего двора нарочно били сильно, прямо по нему, такие синяки потом оставались, что ещё с неделю на коже держались. Плакать было нельзя, приходилось глотать слёзы, иначе засмеют. Его и так всё время дразнили, называя девчонкой из-за копны волос и худобы, а стоило показать слабость, так это и вовсе становилось поводом для бесконечных насмешек и откровенной травли. Утреннее солнце скрывается за тонкой дымкой серых облаков. Приглушённый свет пробивается в съёмную квартиру, которая больше напоминает номер какого-то мотеля с двумя дешёвенькими и старенькими односпальными кроватями, с тумбочками и шкафом, что дышат на ладан. Квартирка однокомнатная, простенькая, но Шуре со Славой большего и не надо, они всё равно надолго здесь не задержатся. Город поближе к Москве, но и до родного недалеко, всего пару станций не электричке. Саша недавно туда ездил, чтобы разведать обстановку. Осень берёт своё, приходится надеть толстовку с капюшоном. Так даже лучше, можно будет скрыть яркие синие волосы и татуировки на шее. Саша не хочет быть слишком уж заметным. Там, куда он направляется, это и вовсе не нужно. - Ты куда? – сонно бормочет Слава из своей кровати, услышав, как одевается Шура. Даже рефлекторно голову приподнял и рукой занырнул под подушку – там обычно всегда лежит или нож, или пистолет. - Прогуляться хочу, - как ни в чём не бывало, отвечает Саша, надевая серые джинсы. Святослав тянется за телефоном, что лежит на тумбе, смотрит время, хмурится. - В воскресенье? Утром? – он знает, что Сашка любит поспать, а с их работой такая возможность выпадает крайне редко. И пусть всегда вставал рано с утра без проблем, но если можно было поваляться, то валялся. Иногда даже нарочно притворялся спящим. - Да, - чуть улыбается, голову наклоняет набок, хватает рюкзак с пола, - Вернусь к обеду, может к вечеру. - Ла-адно, - тянет Свят, откладывая телефон и удобнее заваливаясь на живот, подгребая руками подушку и обнимая её, - Ток на связи будь. - Океюшки, - Саша напоследок улыбается. Электрички в воскресенье ходят не так часто, как в будние дни. Рассчитывать на скоростную и вовсе не приходится. А в самой обыкновенной, которая следует до самого Александрова, и вовсе не много страшновато ехать. Ну как страшно, Саша всякого повидать успел в своей жизни. Пожалуй, старые сидения, дребезжащие ржавые вагоны – не такое уж и пугающие явление. Сам он давно не катался на электричках, но всё прекрасно помнит, да и ничего по своей сути не изменилось: всякие-разные запахи, пассажиры от мамань с детишками до бездомных, что выходят помочиться в тамбур и, конечно, продажники со своими супер-пупер-дрюпер крутыми ручками, которыми пишут даже космонавты на задницах инопришеленцев. И вот такие поразительные технологии продаются в замызганных электричках тётей или дядей в жилетке за сто рублей. В наушниках играет песня, в слова которой Шура не вслушивается, улавливая лишь мотив и ощущая, как внутри всё переворачивается от волнения, страха, в конце концов, от предвкушения. Он так давно не был дома. Так давно не видел семью. И честно? Ужасно соскучился по матери. С ней у него всегда были хорошие отношения: поддерживала его, обнимала, не ругала за излишнюю эмоциональность, которая совсем несвойственна пацанам. Даже уставшая, после работы, всё равно готовила Сашке вкусные горячие бутерброды, или могла до поздней ночи сидеть с ним на кухне, просто разговаривать и просить не обращать внимания на травлю как со стороны сверстников, так и со стороны отца. Отец – тема больная, Саша помнит, как плохое о нём, так и хорошее. Тяжёлый человек. Когда он начинал ругаться, мать забывала о любви к своему сыну. Кажется, вообще всё забывала. Шура не замечает, как начинает обдирать кожу на пальцах, пытаясь совладать с паническим комом страха в горле. Помнит яростный плевок в его стороны со словами: «Пидор!» - хотя стоило всего лишь покрасить волосы. С тех пор Саша стал их красить постоянно, каждый раз всё ярче и ярче, практически не давая отрасти даже миллиметру волос своего цвета. Хотелось ещё назло бате с парнем потрахаться, но там бы скорее всего всё закончилось расстрелом, да и к парням Шуру никогда не тянуло. Правда, наличие девушки тоже клеймо пидора с него в глазах отца не смыло. Вероятно, в глазах родителей, Маринка – не лучший вариант, ведь та ещё неформальная оторва с кучей проблем в голове. Потому и сошлись. Вот вспоминая о ней, в груди теплеет. Сейчас-то она уже не такая. Саша за ней подглядывает в социальных сетях. Совсем изменилась. Взглядом упирается в мелькающие за окном электрички виды, старается сосредоточиться на музыке. Сжимает и разжимает кулаки, после чего поправляет капюшон на голове и достаёт телефон. По времени сверяется, какая сейчас станция. Страшно погружаться в воспоминания и собственные мысли. Сейчас, уже нельзя ни о чём таком думать. Всё осталось где-то позади. Люди ведь могут меняться. Саша же тоже изменился. На платформу вываливается небольшое количество людей – в обеденное время их поприбавится, когда все поедут гулять в Москву или же будут возвращаться из загорода. Саша проходит турникет, в телефон лезет, чтобы карту глянуть. А небо всё заволочено осенней серой дымкой. В подземном переходе, как и всегда, сидят старушки, торгуют, кто чем горазд. Станция представляет собой совмещённый вокзал электричек и автовокзал – в паре метров располагается его отдельное здание, где можно купить билеты на межгород и глянуть на табло с расписанием. Саша ещё думает, пешком ли пройтись или проехаться на маршрутке. Люди вокруг мельтешат, все куда-то спешат, даже в выходной день. Шура осматривается. Ему кажется, что если он пойдёт пешком, то сможет ещё раз всё получше обдумать, подготовиться. Идти недалеко, всего-то минут двадцать. Город совсем небольшой. Саша ещё немного думает. Так страшно. Так волнительно. Он даже не замечает, как делает первые шаги, вливаясь в общий человейниковый поток, чей гул приглушён музыкой в наушниках. Минует пешеходный переход, идёт дальше осматриваясь. На главной улице расположено полно всяких-разных магазинчиков от простых продуктовых вроде той же «Пятёрочки» и заканчивая мелкими бутиками с табачной продукцией, одеждой и прочей бытовой мелочёвкой. Впереди здание администрации, выкрашенное в стандартный бежевый цвет, через дорогу парк с новенькими фонтанами, вокруг которых бегают дети – такого не было, Саша помнит. Раньше стоял один-единственный, потрёпанный. По его каменному ободку он тоже бегал, когда был мелкими. На нём же поскользнулся, упал и долго орал, пока мамка успокаивала. По дороге заходит в маленькую кофейню, мнётся, смотрит на меню, заказывает латте, просит побольше сахара. Немного хочет взбодриться и оттянуть момент встречи. Он не планирует ничего такого, просто посмотреть, просто взглянуть одним глазком, только и всего. Кофе выпивает быстро, вприкуску хватая ещё печенье с кусочками шоколада. Правда, уже по пути, где более оживлённый район сменяется спальным, волнение начинает брать своё. Во рту появляется неприятный кислый привкус, голова становится тяжёлой, а тошнота почти невыносимой. Саша старается дышать через нос, не замечая, как напрягается челюсть. - Саша! Саша, я те говорю, нельзя убивать людей! – Саша аж вздрагивает, ощущает ползущий холод по спине и лихорадочно оглядывается по сторонам, - Да-а! Неприятно… - Бля буду, убью наху-уй! – голос басистый, пьяный, напоминает рёв старого больного медведя. Шура замечает, как у дальней скамьи местные маргиналы, уже порядком выпившие, малость буянят. Вернее, буянит один-единственный, тот самый Саша, который еле стоит на ногах. Ещё рожа эта красная, противная. - Да-а-а, неприятная ситуация. Но нельзя из-за этого людей убивать! – возмущается вторая пропитая рожа. И стоит ему только заметить любопытный, почти перепуганный взгляд Саши, как тут же оживает и указывает рукой в его сторону, - Во, скажи низя?! - Нельзя, - соглашается Шура. - А я о чём! – довольствуется мужик, что кто-то ещё занял его сторону. Задерживаться здесь не хочется, да и риск быть втянутым в чьи-то разборки тоже несколько поторапливает, заставляет взять себя в руки, поправить капюшон и быстрым шагом устремиться дальше, вверх по аллее. Местные дегустаторы ещё о чём-то спорят, громко рычат друг на друга, а потом их голоса уже сливаются с общей массой городского шума. Минует всего пару дворов, перебегает дорогу, оказываясь в частном секторе. Здесь же небольшой ухоженный дворик деревянной церкви, где носятся дети и выхаживают мамы с совсем маленькими ребятишками. Напротив церкви стойка с искусственными цветами и венками, чуть дальше — здание с баннером об оказании ритуальных услуг, компания с ироничным названием «Надежда». Выглядит достаточно угнетающе. Шура передёргивает плечами, мнётся, не знает, куда себя деть. Машин на парковке хватает. Люди ещё во что-то верят. Наверное, они попросту хотят верить. Саша вот разучился, кажется. Ещё помнит, как мамка их всех сгребала, таскала. Он помнит и красивые песнопения, и запах ладана, и странных старушек. Одни бабушки были добрыми и милыми, другие, кажется, днём топили котят. Сейчас Шура думает, что в церкви ему делать нечего. Такие грехи не отмолить, прощения не выпросить. Но, Саша здесь, мнётся, думает. А воскресная служба подходит к концу, открываются двери, выходят люди, крестятся. Мамки собирают своих детей. В глаза бросается знакомый тёмно-синий платок и длинная юбка в крупную клетку, тоже синего цвета. Даже не видя лица, Саша узнаёт её. Узнаёт по плечам, по телосложению, по тому, как подносит троеперстие ко лбу, животу, по очереди к плечам. Внутри всё щемит от боли и радости. Всё начинает так вертеться, так всё сжимается в груди. - Ма-ма, - слово по слогам вздрагивает на губах. Хочется, как тогда, в детстве, бежать навстречу, раскинуть руки в сторону и влететь в фигуру матери, обнять её крепко-крепко и торопливо рассказывать обо всех событиях, что произошли в его маленькой жизни. Женщина разворачивается к нему лицом. Саша успевает лишь на короткий миг увидеть его, прежде чем стыдливо отвернуться и подойти к прилавку с искусственными цветами. Рядом со столиком стоит пластиковая ваза, похожая на ведро, из которой торчат живые гвоздики. Он увидел её. Совсем немного, но увидел. Всё такая же красивая, только морщинок стало больше, а из-под платка выглядывает локон седых волос. Когда он уезжал, то у матери были русые волосы, на солнце отливающие цветом зрелых пшеничных колосьев. Женщина направляется в его сторону. К прилавку подходит продавец – мужчина средних лет с небольшим пузиком и бритой головой. Саша сутулится, отходит в сторону, делает вид, что присматривается к венкам. - Здравствуй, Лен – басит продавец, тут же шмыгая носом, - Ну шо, у нас тут всё по-старому. - Здравствуйте, Михаил, - голос матери ласковый, немного шелестящий. Сашу всегда удивляло её нескончаемое спокойствие и поразительная выдержка. И это при всём при том, что она работала обыкновенным участковым терапевтом. Нервы у неё стальные, конечно, а может, как думает Саша, просто убиты вконец. На ней же повис и отец, который отличался жёстким характером, довольно грубым, почти невыносимым на грани с жестокостью. Оперативный работник, все дела. Много говна в жизни повидал и ещё больше старался привнести в жизнь других людей. А ещё у неё и пятеро детей, за которыми только успевай следить. Сашка в семье был вторым по счёту. Маминкин сыночка-корзиночка и всё в таком духе. - Давай вот парочку таких, - женщина определяется с выбором цветов. Четыре гвоздички, самые приличные из всего набора. Мужик опять раздражающе шмыгает носом. Саша подглядывает осторожно, замечает на себе подозрительные косые взгляды хозяина. Нельзя сейчас показываться матери, нельзя, чтобы видела, слышала, знала, что он жив. Это может закончиться печально. Наверняка так оно и будет. Сердце взволнованно колотится в груди. Руки начинают мелко подрагивать. Нельзя, но ему так хочется, чтобы у матери сработала какая-то суперспособность, чуйка, инстинкт – что там у родителей по отношению к чадам? Чтобы она вот внезапно дёрнула его за плечо, развернула и обняла. - Э-э, пацан, брать шо будешь? – мужик окликает его, и Шура вздрагивает, выходя из ступора. Оборачивается, быстро осматривается и видит, как мама уходит в сторону кладбища. В груди всё обрывается, - Ты в норме? – кажется, мужчина начинает или беспокоиться, или нервничать – опять шмыгает носом, сопли жрёт. Саша торопливо роется в кармане, находит смятую наличку и выбирает парочку искусственных цветов, оплачивает их. - Спасибо, - спешно бросает, тут же сжимая пластиковые неприятные колкие стебли, и направляется в сторону кладбища, вытягивая шею и выглядывая маму. Ноги сами собой несут к поскрипывающим воротам, за которыми скрывается место вечного покоя. Саша не успевает даже ступить на землю покойников, как за плечо и правда грубо хватают, дёргают. Шура оборачивается. - Хуйня идея, - голос низкий, тихий, но уверенный. Павел одним видом заставляет Шуру отказаться от своих намерений. Старший брат всегда пугал, всегда был сильнее, хоть и комплекции они одинаковой, в весе плюс-минус тоже. Разве только Паше всегда было проще набрать мышечную массу, а вот Саша до самой армии дрыщом был и ни о какой видимой мужественности даже речи не шло. - Я её сейчас провожу, - забирает цветы из рук Саши, - А ты пока для нас столик где-нибудь займёшь. Скинешь геолокацию, и я подъеду, - голос по-прежнему остаётся ровным, будто они виделись только вчера. Шура терпеть не может своего брата именно за то, что не способен даже спустя время ему противостоять. Приходится неохотно разжать пальцы, отдать цветы и сделать пару шагов назад. Паша коротко хмыкает, окидывает Сашу взглядом и проходит мимо. Неприятное зудящее чувство снова просыпается где-то внутри, заставляя вспомнить детство: постоянные споры, драки, дразниловки, гулячки, непонимание; были и хорошие моменты, за которые Саша, конечно, благодарен своей семье, братьям и сестре. Да уж, четверо мальчишек и любимица дочка. Весёлое было детство. Выбор пал на знакомую пиццерию, где есть удобный столик в дальней части зала. Раньше её тут не было. Вообще, этого здания даже не было в проектах. Просто какой-то дикий сквер стоял рядом с частным сектором. Теперь вроде как, центр города, элитны ЖК и всё такое, на первом этаже которого расположены всякие мелкие торговые точки и кафешки. Телефон время от времени вибрирует – это Свят беспокоится, что Сашка умотался и ничего толком не объяснил. Волнуется, Мальвина же вляпаться может во всякое, а ему потом вытаскивать, разгребать. Приходится быстренько отвечать, убеждая, что всё в порядке, а детали расскажет, когда вернётся. Горячая пицца рискует быстро остыть, если Паша задержится ещё на немного. Саша скинул ему геолокацию, но тот только прочитал сообщение и никак не отреагировал. Холодный сок стоит в сторонке. Сделал всего пару глотков, а потом тошнота снова накатила неприятным комом и застряла в горле. От классической пиццы с пепперони приятно пахнет лёгкой остринкой, оседающей в носу и заставляя время от времени сдерживать желание чихнуть. Голову поворачивает в сторону широкого окна, видит, как тормозит машина, а следом из неё выходит Пашка. Абсолютно спокойный, расслабленный, в лёгкой однотонной кофточке, тёмных джинсах и кожаных казачках. Мужчина заходит в пиццерию, взглядом цепляет брата. Сашка тут же вскидывает руку, чуть улыбается. Найти-то его в полупустом помещении не так сложно, хотя бы из-за ярко-синих волос с отросшими русыми корнями. Прятаться за капюшоном сейчас не имеет смысла. - Привет, - Шура ёрзает от волнения, старается хоть немного улыбнуться, разгадать настрой Павла. Тот, кажется, совершенно безразличен к нему. Усаживается напротив, коробку с пиццей в сторону отодвигает – становится понятно, что тёплого семейного разговора за любимым перекусом не состоится. Саша свои руки прячет под столом, сутулится. - Чего тут забыл? – сразу опять начинает давить, заставляя ощущать себя будто бы чужим в родном городе. Голос тихий, чтобы только они могли слышать друг друга. - Просто повидать приехал, - неопределённо жмёт плечами, - Ты знал, что я жив? - А я, по-твоему, идиот? – грубость в общении старшего была всегда, передалась ли ему от отца с самого рождения, или появилась только после рождения Саши – неизвестно, но даже в обычном разговоре всегда сквозило какое-то презрение, - Гроб пустой. О тебе ничего не известно. Деньги с незнакомых счетов летят, под видом компенсации. Глупо было надеяться, что тот же отец или Паша не раскусят всей этой конспирации. Клеймо на предплечье начинает неприятно жечь, впервые напоминая о себе спустя столько времени. - Значит, вы их получали? – робко спрашивает, уверенный, что да. Он же всё равно отслеживал, приглядывал за ними, беспокоился. Раздобыл контакты на всякий случай. Не получается у него полностью оторваться от семьи. - Что тебе нужно? – парирует вопрос вопросом. - Говорю же, повидаться… - Саша ощущает внезапный груз вины, который превращает его в беспомощного ребёнка, - И ещё, - начинает копошиться в рюкзаке, в поисках плотного конверта. На стол кладёт и аккуратно пододвигает к Паше, - У тебя и Маринки же дочь родилась… вот, ей подарок. - А твоя организация не будет против? – Павел на конверт даже не смотрит. Он вообще взгляда с брата не сводит, пока Саша свои глаза прячет, и к прямому контакту явно не готов. - Правила весьма абстракты на этот счёт. Да и пока всё решает заказчик, а ему наплевать, - уклончиво отвечает, - Возьми, пожалуйста, - подталкивает конверт ещё ближе. Паша наконец-то смотрит на него, а у Саши есть возможность разглядеть старшего брата. Замечает, как сильно тот изменился, как, можно сказать, постарел. Такое странное и липкое чувство вины перед ним, с долей радости, зависти и понимания, что все связи давно оборваны. Паша состоялся в карьере юриста, обзавёлся своей семьей, заботится обо всех сразу и как-то успевает. Паша счастлив в своей этой семейной жизни. А Саша... Саша вот здесь сидит и безумно хочет сбежать. - Послушай, Маринке твои деньги не нужны, - Паша наклоняется слегка вперёд, ловит взгляд Саши и смотрит прямо в растерянные светлые глаза, - Ей нужен был ты, но увы. - Но увы, ты оказался на подхвате? – огрызается совершенно неожиданно для себя самого и обиженно отстраняется назад. Всё внутри тут же съёживается от боли. - Вроде того. Ты же съебался. - И ты решил трахнуть мою девушку? - Ты её бросил и укатил в Сирию, если помнишь, - упрёк честный. Саша в этом и правда был виноват сам, не просто оставив и разорвав всякие отношения со своей школьной любовью. Чего он тогда ждал? До сих пор не знает. Это был глупый импульсивный поступок мальчишки, а не мужчины, готового к чему-то серьёзному, - А потом ещё и помер. Радуйся, что у неё сейчас всё хорошо, она счастлива, и ребёнок у нас чудесный. Саша молчит. Странная, непонятная зависть начинает одолевать им. Ведь это мог быть он. Он мог быть отцом, если бы остался с Маринкой, бросил весь свой «протест» семье, мог же взяться за ум, пойти работать куда-нибудь, сделал бы предложение. У них бы тоже родилась чудесная дочка. Родилась бы? С ужасом осознаёт, что обижается на то, что у кого-то всё хорошо, а он, имея деньги, не может рассчитывать на обыкновенную спокойную жизнь со своим уголком в этом мире. Только подумать, есть бабки, но нет квартиры, машины, нет ничего того, ради чего стоило бы рисковать своей шкурой. - Ты не только ей, но матери живым нужен был, - Пашка бычит, интеллигентно так, голос лишь немного тише делая, всматриваясь в виноватое лицо Саши, пока тот на руки свои смотрит, на пальцах кожу по новой обдирает, - Живым. Теперь-то чё шляешься? Деньги шлёшь? Они на похороны бати нужны были, но вот тогда ты их не прислал. А знал же… знал? Саша знал. Знал и не поддержал. - Он мне жить нормально не давал. Схуяли я должен был с его похоронами помогать? - Всё-таки пидор – это не ориентация, а состояние души. Вот ты, Саш, полный пидор, - Паша закипает, но злоба его течёт ровно, ровным потоком, снося все преграды, выстроенные Шурой для парирования чужой агрессии, - Мать тебя похоронила. Потом отца. Сама чуть в гроб не легла. Серёжка с Петькой ревели, как бабы. Машка вообще закрылась в комнате, только через два месяца начала хоть куда-то гулять выходить. А ты бабло своё слал, лишь бы откупиться от их горя. Мать недавно совсем перестала каждый день на кладбище таскаться. Её хоть пожалей. Дай ей пожить нормально. Слова бьют точно. Шура не может отбиваться от них. Продолжает обдирать пальцы, но взгляда теперь не отводит. Выслушивает всё. Ему было плевать на отца – откровенно и честно, тот постоянно шпынял его. Всё помнит. Все обиды до сих пор держит в себе. - Тебе легко осуждать. - Да, легко. Думаешь, он меня не гонял? Ещё как. И доставалось побольше твоего, просто выход есть всегда. Говно в жизни у всех случается, нет совершенно счастливых людей, но есть выбор, который они делают. Остаться, простить и жить дальше, строить свою семью, нормальную, - очередная лекция от старшего брата – то, почему никогда не скучал Саша, - Либо кинуть всех и съебаться. Уехал бы хоть в Питер, как вся творческая тусовка. До сих пор понять не могу, чего тебя в Сирию понесло? - И не поймёшь, - огрызается, но спорить не хочет. Видит, как Паша кривится, башкой мотает, видимо, и для себя выводы сделал. А боль изнутри дерёт. Саша ёрзает, губы поджимает, снова вперёд наклоняется, двигает конверт, - Хотя бы младшим передай. Им ведь лишним не будет. - Исчезни из нашей жизни, по-братски, а бабло, хер знает, в церковь отнеси. Может, там откуп примут, - слова родного же брата выходят такими лёгкими, непринуждёнными, будто толкают в пропасть без капли сожаления. Вот так озвучивает свой вывод насчёт Шуры по окончании их недолгой беседы. Саша смотрит на него, сжимая дрожащими руками конверт, всё ещё протягивая его Пашке. Пашка – брат же, пусть грубый, но родной, близкий такой, занудный. Теперь вот так равнодушно смотрит на него, встаёт, оставляя Сашу, - И больше не появляйся, - точка, поставленная им, окончательно отрезает Сашу от семьи. Он чувствует, как нить родства рвётся, и он становится таким одиноким, брошенным. Когда-то, вероятно, сам этого хотел. Шура вскакивает, хватает рюкзак, конверт и выбегает на улицу. Догоняет брата у самой машины, хватается за него и тут же получает по лицу. Щёку обжигает от удара и начинает ужасно саднить. Саша не падает, но отшатывается в сторону. Девушка неподалёку вскрикивает, кто-то из прохожих начинает искать обходной путь, чтобы избежать потасовки двух мужчин. - Эй, мужики, - а один решает вмешаться. Сашка тут же вскидывает руку с повисшим рюкзаком. - П-порядок. Всё в порядке, - успокаивает, выпрямляется и шевелит челюстью из стороны в сторону. Терпимо, не выбил. - Точно? – уточняет мужчина в татуировках, - Может ментов вызвать? - Иди-ка нахуй отсюда, - Паша руку встряхивает, видимо, дерётся нечасто. - Чего? - Извините. Правда, ничего. Мы братья, - Сашка загораживает собой Пашку, улыбнуться пытается. Губы дрожат, щека припухла, а глаза совсем немного блестят. - Гондон - твой брат, - хмыкает прохожий, и что-то, ещё бурча себе под нос, уходит. Шура мог предотвратить удар. Мог бы даже ответить. Он давно не тот мелкий сопляк, которого мячом пропинывали на воротах. Он через Ад прошёл, поэтому может за себя постоять. Другое дело, что не хочет. Разворачивается к Паше, который уже дверь в машину открывает. - Хоть место, где похоронен скажи, - просит жалобно, отчаянно. - Нахера? – спрашивает, замирая, а потом достаёт телефон, - Впрочем, не ебёт, - печатает в их чат, кидает, вместе с фотографией памятника. Не им сделана. Видимо, меняли что-то, устанавливали, от другого контакта вообще переслана. Наверное, работники ритуальных услуг, - Всё? - Всё, - кивает Саша, проверяя телефон. Паша садится, хлопает дверью, заводит машину и начинает сдавать назад. Шуре приходится выйти обратно на тротуар, чтобы не мешаться. Голова начинает болеть. Кожа пылает. А во рту неприятный привкус горечи. Даже пиццу не поели. Тёмный автомобиль нервно дёргается туда-сюда и наконец-то выезжает на проезжую часть, после чего устремляется в неизвестном Саше направлении. А он остаётся стоять, как дурак, под шепотки и взгляды прохожих. С помощью больше никто не лезет. Кладбище, как кладбище. Мрачное. Могилы друг на дружке едва ли не расположены. Отыскать нужное место оказалось непросто. В пустыне проще ориентироваться, чем здесь. Две могилки и ещё место под одну. Саша не хочет думать для кого она, но мысли неприятно душат. А пока за хорошей чёрной оградкой два каменных креста с кругленькими портретами и годами жизни под ними. Саша видит себя лет так девятнадцати, после армии – улыбчивый мальчишка, с задорным взглядом и русыми короткими волосами. А рядом через свободное выкупленное место стоит отцовский, новенький. Саша знает, что его похоронили через пару месяцев после него. Мужчина на портрете грубый, не улыбающийся даже здесь. Лысый, широкий нос, шрам на щеке явно скрыли фотошопом. Значит, отец был на похоронах. Саше даже интересно, переживал ли он? Винил себя? Просил прощения, пряча скупые мужские слёзы? Могилки ухоженные, чистые, цветы свежие. Искусственные, которые ранее купил Сашка, лежат на его собственной могиле. Саша хмыкает коротко и горько. Странное чувство. Вот он стоит здесь, напротив могилы человека, которого ненавидел всю жизнь и рядом же своя могила. Оба похоронены в холодной земле, состоящей в большинстве своём и песка. Вокруг скрипит сосняк. Прыгают любопытные вороны. Мелкие птицы скачут по гибким стволам. А они вот здесь лежат. А посередине будет мать. Она знала, что Саше не понравится быть рядом с отцом, знала, поэтому заготовила себе место между двумя любимыми мужчинами. Наверное, Маринка тоже была на похоронах. Странно, что её вообще приняли в их семейство. Шура представляет, как она здесь стояла, как плакала, пока опускались гробы – сначала его, а через несколько месяцев уже отцовский -, и как же ей, наверное, было больно. Он об этом никогда не думал. Он даже не знал, в какой момент они получили похоронку. А самое ужасное, что его здесь никогда не похоронят. Умрёт где-нибудь как собака, хорошо, если кремируют и просто будет своя безымянная могилка, но «Мертвецы» обычно пропадают бесследно. У них только пустые гробы - это если есть кому хоронить, а у кого-то просто бумажка с печатью «ПОГИБ». Прям, как у Волкова. - Саш, - голос знакомый до боли. Надрывный, слегка с хрипотцой. Шура вздрагивает и оборачивается. Этого делать было нельзя. Нужно уходить. Но встречается с тёплыми карими глазами. - Маринка, - выдыхает с сожалением. Девушка, нет, уже женщина перед ним сильно изменилась. Нет ярких голубых волос, нет пирсинга в носу и выбритых висков. Волосы до плеч, натурального каштанового цвета. Кожа загорелая – недавно ездила с дочкой отдыхать на море, Саша продолжал временами подглядывать за ней, поэтому знает и о высшем юридическом образовании, и о том, что не стала следователем, а пошла консультантом в какую-то фирму по закупкам. Он был свидетелем её взлётов и падений. Они одинакового роста, оба невысокие, а потому ей проще всего броситься к нему на шею, обхватить её, обнять. Саша тут же обнимает в ответ, жмёт к себе и зажмуривается. Будто и снова живой. Будто хоть кто-то признал его таковым. Можно совсем ненадолго одними только мыслями и ощущениями вернуться в бурные подростковые годы. Стоят ли они так целую вечность или пару секунд, но всё обрывается грубым толчком и звонкой пощёчиной. Прямо по больному! - Ц-ц, да мне везёт сегодня! – зашипел Саша, растирая вновь покрасневшую щёку. - Я бы тебе глаза выцарапала! – шипит в ответ злостно, с ещё большим желанием врезать Шуре. Марина прям напоминает хищную такую кошку, с которой лучше лишний раз не связываться. - Ну, про покойника или хорошо, или никак… Больно! – новый удар приходится точно под рёбра. Саша решает сдержать свой дальнейший порыв пошутить, чтобы избежать более серьёзных побоев. Так странно, спустя столько времени сидеть на лавочке возле храма, неподалёку кладбище, а рядом первая любовь, которая уже совсем не та взбалмошная девчонка. Саша любуется ею. Маринка отрастила натуральный цвет волос, сняла весь пирсинг, даже в ушах нет серёжек, только следы от дырок. А ещё Марина слегка поправилась, но в этом есть что-то такое здоровое, привлекательное, женственное. Точно, она ведь давно не девушка, живущая на энергетиках, шоколадках, чипсах и жвачке. В конце концов, Марина стала мамой. Это видно по глазам, из которых не пропал задор, но появилась какая-то особая житейская мудрость, взгляд человека, который знает, ради чего стоит жить и не умирать в двадцать семь лет. Марина красивая. Марина, потрясающая со своими плавными формами, серьёзным взглядом и низковатым голосом. Саше жаль, что он с ней больше не рядом, жаль, что всё осталось позади. С другой стороны, будь она с ним, то вряд ли чего-то бы добилась. Шура на фоне неё выглядит всё тем же подростком. - Я в тире десять из десяти мишеней сношу. Нужен вам такой снайпер? – и ведь серьёзно говорит, отчаянно цепляясь за любую возможность. Саша пальцами свои пальцы растирает, кожу уже до крови всю содрал, заусенцы цепляет. - Хорош, Марин, не всё так просто. - Так я непросто. Могу с закрытыми глазами даже. Не пробовала, но знаю что могу, - руку поверх его кладёт. Ладони у неё тоже холодные от волнения. Оба такие взволнованные, даже перепуганные, - Саш, возьми меня с собой. - Брось! У тебя ребёнок, муж вон, - хмурится, но охотно сжимает пальцы Марины. Неподалёку стоит припаркованная машина Паши. Брат сидит за рулём, втыкает в телефон и совершенно на них не смотрит. Саша не знает, зачем тот привёз сюда Марину, но благодарен ему за такую встречу. Появляется ощущение, что не зря приехал. Есть возможность избавиться хоть от какой-то недосказанности. - Я ужасная мать и отвратная жена, - легко парирует. - Неправда. Она молчит. Упрямо смотрит на него. Шура представляет, как ссорится его брат с Мариной. Оба упрямые до ужаса, тяжёлые в плане характеров, на своём будут стоять и подавлять до последнего. Да уж, нашла коса на камень. - Неправда. Паша бы плохую жену не выбрал, - всё же соглашается молодая женщина, - Ему же правильная нужна, чтобы борщи варила, детей рожала, дома сидела… - Да ну, - искренне удивляется. Невозможно же Марину заставить что-то делать против её воли. - Наговариваю, нормальный он, - сдаётся, вздыхает и упрямство пропадает, взгляд отводит, - Хороший. Меня любит. Лизу тоже. Душнит иногда ужасно, но это можно вынести. Вот в это Саша верит. Или очень хочет верить. Всё равно видит, что Марина несчастлива. А может, только стала несчастной, потому что узнала, что он жив. Увиделись и всё, сразу несчастная. С одной стороны, льстит, с другой, такой мысли Шура допустить не может. В конце концов, кто он, а кто она? - Саш, я так не смогу. Забери меня, - и просит уже без требований, а практически умоляет. Смотрит на него обиженно, уязвлённо, - Пожалуйста. - Нет, Марин. И не проси. Это опасно, как минимум. Это глупо, как максимум для тебя. Поэтому, нет, - хотелось бы забрать. Будь им снова по семнадцать, то да, Саша бы не подумал о последствиях. Но он крутится в этих кругах, столько раз оказывался на грани, что не согласен втягивать в это ещё и человека, которого когда-то любил, - Да и тебе это не нужно. - Будто лучше знаешь, что мне нужно, - губы обиженно дует. - Точно не это. У тебя замечательная семья, попробуй найти счастье, если не в ней, то просто в мирной жизни, - он не в силах отвести взгляд. Запоминает Маринку такой, подмечает каждую деталь и не сдерживает улыбки. Она же и сама всё понимает, просто вредничает. - А ты? – волнение сквозит в одном только коротком вопросе. Саша давно не испытывал такого тепла и такой боли одновременно. - Обо мне нужно забыть. Не говорить никому. Не искать. - Легко сказать, - фыркает, глаза закатывает, - Значит похоронить? - Нет, думай, что я жив. Где-то, но жив, - берёт её руку в свои, накрывает, слегка сжимает, а потом подносит к губам. Маленький жест без пошлости и намерений. Лёгкий поцелуй, и всё. Больше ничего, - А я буду знать, что ты в безопасности и счастлива. Пальцы женщины хватаются за его руку, сжимают, не хотят отпускать. Очередное расставание оказывается тяжелее, чем предыдущие на эмоциях и с огромным количеством вопросов без ответов. Сейчас они прощаются навсегда. Саша старается улыбаться, приободрять как-то. У самого всё рвётся изнутри, потому что знает, что больше не вернётся. Ему нужно окончательно разорвать все связи, перестать присматривать за ними и просто отпустить. В конце концов, они его уже похоронили. Для них больше нет Саши. Хлопает дверь автомобиля. Шура смотрит в сторону брата. Видно его волнение, даже какой-то страх, который он скрывает за маской полного безразличия. Марина всё ещё цепляется за руку, становится даже физически больно. Шумный вздох с её стороны означает, что разговор окончен. Медленно встаёт с насиженного места, не плачет, держится. Саша поднимается вслед за ней. Неохотно приходится разжать руки. - Надеюсь, ты тоже счастлив… - срывается на тихий хрип. - Да, не переживай, - всё ещё старается улыбаться. Коротко обнимает, совсем чуть-чуть. Она его тоже, а потом идёт в сторону машины, к Паше. Шура не сводит с неё взгляда, пока Марина не садится в салон на заднее сидение. Видимо, захочет избежать разговоров с мужем. Паша не спешит вернуться на водительское сидение. Он явно о чём-то думает, а затем их взгляды встречаются. Ничего кроме короткого кивка благодарности со стороны Шуры и ответного, слегка запоздалого, от Паши. Когда машина уезжает, Саша ещё какое-то время стоит на месте. Внутри неприятно пусто. Пора возвращаться на съёмную квартиру. Свят же волнуется. Берёт рюкзак с лавочки, идёт вдоль забора. У ворот сидит старушка с маленькой иконкой и коробочкой, в которой совсем немного мелочи. Саша смотрит на золотистый купол церквушки. - Бабуль, деньги нужны? – подходит ближе, держа в руках конверт. Отдать их Марине было бы неправильно, оскорбительно для неё. Для человека, которого он любит. - Нужны, внучок, - лопочет беззубым ртом. Саша кладёт ей в коробку плотный конверт, чуть улыбается и уходит, оставляя женщину в недоумении. Лишь немного отойдя, снова поднимает взгляд на купол. - Засчитается? – и хмыкает.

< . . . >

Запах пельменей стоит даже в маленьком коридорчике. Только сейчас Шура осознаёт, как же ужасно хочет жрать. Со всем этим стрессом ничего толком и не ел весь день. За пиццу вот больше всего обидно. Надо будет завтра потащить Славу в пиццерию, а то одному совсем не хочется, а доставка – это что-то скучное и неинтересное. - Я дома! – дверь закрывает на два оборота. Ключи коротко звякают и остаются в замке. - Дуй на кухню, почти всё готово! – заждался, видимо. Разувшись и бросив рюкзак в прихожей, Саша сразу идёт на маленькую кухоньку. Забирается на неказистую табуретку, ноги вытягивает. Славе приходится перешагивать через них, чтобы пройти к холодильнику за маслом. - Устал, - коротко выдыхает Шура. - Ещё бы, - Слава наконец-то бросает на него взгляд и замечает назревший синяк и немного содранную кожу на щеке, - Так и знал. С кем подрался? - Что значит знал? - Да, потому что ты обязательно куда-нибудь вляпаешься, - Свят отрезает щедрый кусок сливочного масла и бросает его в широкое глубокое блюдо, перемешивает. Теперь пельмени выглядят ещё более заманчиво, - Так с кем? - С братом, - жмёт плечами. - С семьёй виделся? – попутно Слава уходит в комнату и быстро возвращается с их дежурной аптечкой. Хотя, как сказать дежурной, там и хирургический набор имеется. Не в этой, в другой. В этой вот всякие перекиси, пластыри и прочее, - Нельзя же. - Это случайно вышло. Только с братом и… с бывшей, - щёку подставляет под влажную ватку, смоченную перекисью. Щёку начинает щипать, - Ц-ц! - Больно? – заботливо спрашивает, убирая ватку. - Неприятно, - снова передёргивает плечами. - Руки помой, буду еду накладывать, - ватку выбрасывает. Аптечку пакует обратно, отодвигает в сторону. Саша вынужден встать и, чтобы далеко не ходить, моет руки в кухонной раковине, а потом возвращается на своё место, снова вытягивая ноги. Свят достаёт две тарелки, в первую очередь, конечно, накладывает Саше. Побольше так, от всей своей широкой алтайской души. - И как? – спрашивает, продолжая беседу. Ему ведь не всё равно – это Саша точно знает. - Да никак. Нормально. Никому ниче не скажут, брат вообще рад был гнать, - отмахивается, не показывает, как сильно всё это переживает внутри. Как сердце до сих пор сжимается. Он лишь рад, что мамку повидал, но это третье место на кладбище просто ранит без ножа, - С сыром буду. Слава передёргивает плечами, всё ещё каждый раз удивляясь интересным вкусовым предпочтениям Сашки. И ведь всё равно опять топает к холодильнику, опять перешагивает ноги, берёт кусок сыра, отрезает и на тёрке натирает заботливо. - В общем, слово за слово и схлопотал, - в подробности не вдаётся, а Свят не спрашивает. Шура ему за это очень благодарен. Тот как собака, всё без слов понимает, только чувствует и не лезет. Наверное, правда, настоящий друг, - Я попросить тебя хотел. - Пельмень с сыром пробовать не буду. У меня от одного вида желудок в узел скручивается, - хмурится, ставит перед Сашей тарелку с его жирнющей едой. А сыра от души насыпал! Вон, почти все пельмени скрываются под растекающейся плавленым жёлтым слоем. - Спасиб. Да не об этом, - ему тут же заботливо дают вилку и стакан с колой ставят рядом. Свою порцию Слава сдабривает сметаной и перцем. Садится рядом за стол, начинает есть, - Можешь похоронить меня здесь? Дома? - А ты помирать собрался? – ни одна мышца на лице от удивления не дёрнулась. Едва ли «Мертвецов» можно удивить подобными разговорами. - Это на всякий случай. Знаешь же, что по-всякому бывает, - цепляет пельмень, вытягивает его из сырного плена и сразу в рот. Горячо. Обжигает. Приходится колой запивать, жевать спешно, чтобы успеть всё сказать, - Хоть частичку, но дома хочу. - Где именно скажешь? – Свят не противится, соглашается. Саша знает, что на него можно будет положиться. - Я тебе на бумажке напишу, ну и ещё на карте покажу, и крест тоже, который установили. - А ты верующий? – тут смешок пропускает, но без осуждения. - Мамка. Да и принято, вроде, - тоже чуть улыбается, смеётся. Теперь на душе спокойнее. Слава сдержит своё слово. Слава всегда его держит. За всё это время, наверное, он единственный, кто ни разу не осудил его, не попытался обидеть или как-то принизить. Помогал, даже если себе в ущерб. Наверное, его тоже можно назвать семьёй. - Могу встречную услугу оказать. Если вдруг что-то случится, тебя на Алтай увезти? – торопливо продолжает беседу, совершенно не считая её странной. Всякое происходит. Хочется последнюю волю исполнить как следует, ведь больше никто ради них ничего не сделает. - Нет. Ты едва ли сможешь исполнить моё пожелание, - снисходительно улыбается. - А ты скажи, - не успокаивается Саша. - Знаешь про небесное погребение? – Шурка в ответ головой отрицательно мотает, - Это в Тибете. Когда твоё тело скармливают птицам. Вроде и хорошее дело делаешь, и место на земле не занимаешь, и душа легче уходит. Я бы… я бы вот так хотел. Саша задумывается, хмурится. Он в таком ключе никогда не думал, не представлял, что такое может быть. Звучит даже как-то романтично. Хочется пошутить, но видит, что для Свята это серьёзно. - Если я решу уйти из «Мертвецов», то отправлюсь именно в Тибет, - уже тише добавляет, делится своим маленьким и очень важным секретом. - Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, - обещает Шура, хотя и правда не уверен, что сможет. Это странно. Становится как-то тоскливо. Неуютно. - А в пиццерию завтра сходим? – предлагает, цепляя уже следующий пельмень и снова жадно закидывая в рот. Опять горячо. - Вот ничему тебя жизнь не учит, - смеётся, - Ладно, Мальвина, сходим. - Дурацкая кликуха! - Тебе подходит, - жмёт плечами. Свет на кухне включается, как только начинает темнеть. С наступлением осени это случается всё раньше и раньше. Зато пельмени жирные и вкусные. Кола холодная, с приятными такими пузырьками и противно-сладким послевкусием, от которого сводит зубы. Да и можно жить. Прошлое остаётся в прошлом. Будущее только грядёт. А Сашка и Слава пока будут жить. Где-то, но будут.