Вернутся к фанфику
IV. Their space. Freedom.
1 февраля 2026, 08:44 Юнги продолжает покрывать поцелуями каждый миллиметр солёной влажной кожи, вдыхает аромат разгоряченного тела, возбуждается снова от громких, ничем не сдерживаемых стонов, которые почти физически заполняют погруженную в полутьму спальню. Губами он проходится по его напряженному животу, обводит языком соски, а затем тягуче-медленно, лениво, припадает к нежной шее, лаская, чувствуя, как от его движений по телу Гука снова рассыпается предательская, сладкая дрожь.
Тот выгибается навстречу, намеренно соприкасаясь бёдрами, словно хвастаясь, что для перезарядки ему много времени не нужно. Юнги довольно ухмыляется и принципиально этот момент игнорирует, прилежно касаясь его везде, кроме горячего паха, издеваясь над ним, заставляя буквально скулить от желания и умолять, шептать грязную просьбу пересохшими губами. Чонгук мечется под ним, а потом рассыпается на двадцать три тысячи мелких осколков, когда ощущает вожделенную заполненность, когда Юнги делает первый мощный толчок, погружаясь почти на всю длину.
Они сплетаются воедино, Чонгук тонет в неге, отдаваясь полностью, растворяясь в сносящем крышу удовольствии, подмахивает, чувствует, как Юнги сжимает его бока, как натягивает на себя раз за разом, как дразнит его, иногда меняя темп, нарочно замедляясь. Но Чонгук тоже умеет дразнить. Улучив момент, он берёт инициативу в свои руки, буквально валит Юнги на простыни, не позволяя из себя выходить, не лишаясь этого волшебного чувства, а затем седлает его и начинает двигаться уже так, как хочет сам. Чонгук рулит глубиной толчков, то насаживаясь наполовину, то, стиснув зубы, позволяя войти в себя целиком, он наклоняется вперёд, давая Юнги вбиваться членом в самую чувствительную точку и остервенело целует, кусает любимые губы, не стесняясь оставлять на них раны, не пугаясь солёного привкуса крови. Член Гука трётся о живот Юнги, его влажная головка то и дело проходится по напряженному прессу, получая крохи стимуляции, но и этого хватает, чтобы они, распалённые, кончили с разницей в несколько секунд.
Чонгук устало укладывает голову на его вздымающуюся от рваных вдохов грудь, слушает, как там, за реберной аркой, бешено бьется сердце. Каждый удар — наслаждение, так приятно знать, что рядом с ним спокойствие Мин Юнги только снится. Гук обнимает его, вальяжно закидывает на него ногу, лишая какой-либо возможности двинуться с места.
— Нам нужно в душ, — Юнги пропускает пряди его волос через пальцы, приходя в себя.
— Конечно, иди, тебя никто, — Чонгук посильнее его сжимает в своих объятиях, — не держит.
— Ну, Гук, — Юнги смеётся, но двинуться не смеет. Ему нравятся эти тиски, он сам их выбрал. — Так нельзя.
— Если тебе принципиально, — его глаза блестят в темноте, — я могу тебя вылизать.
— Блять, — Чонгук с удовольствием слышит, что и без того бешеное сердце Мина ускоряется. — Спи, Чонгук. Не беси.
Наверное, если бы Холли, спящий на кухне, услышал это похабное предложение, он бы одобрительно закивал, затем обязательно позволяя новому хозяину погладить себя по животу (а это положено только избранным). В конце концов, хоть кто-то в этом доме должен чтить собачьи обычаи и продвигать их, не всё ему одну на своих уже постаревших плечах тащить, правильно? По скромному мнению Холли, его Юнги точно всегда нужен был тот, чей язык будет дарить ласку. Холли искренне старается сам, но ему доступны лишь ладони и иногда лицо, а этого очень мало. Чонгук отлично справится с остальной территорией, в этом ему Холли почему-то бесспорно доверяет.
Доверяет. Чонгук в упор смотрит на раскрытый дневник, намеренно не читая мелкие символы, а потом закрывает его, чтобы не соблазняться. Юнги доверяет ему настолько, что даже не прячет свои мысли на замок, и именно поэтому Гук не станет поддаваться желанию, не станет читать записи, хоть руки и чешутся.
Вода капает с его волос прямо на пол, а Чонгук не может сдвинуться с места, зависает у стола. Интересно, как часто в дневнике упоминается его имя? Когда он впервые там мелькнул, когда затронул сердце Мин Юнги настолько, что «Чон Чонгук» было выведено аккуратным почерком? На столе Гук замечает милую розовую перьевую ручку, и это так контрастирует с тёмной плотной кожаной обложкой дневника, что становится даже смешно. Мин Юнги, как и любой человек — набор противоречий.
Кое-что ещё привлекает внимание, и это уже не скрыто за семью печатями. Чонгук сглатывает, а потом всё же берёт в руки неплотную чёрно-белую распечатку. Неумелый фотошоп, их «общая» фотография со свадьбы Соён и Чимина. Чёрт подери, Юнги и правда скучал по нему слишком сильно! Сердце Гука сжимается, он проводит пальцами по их счастливым лицам, так ярко, несмотря на отсутствие цвета, отражающим их нынешнюю реальность. Тогда будущее не просто казалось эфемерным, его просто не было, а сейчас… Сейчас они живут друг другом.
Мокрые ноги создают много шума, но его это не беспокоит. Он не хочет пугать Юнги своим появлением, однако тот слишком увлечен готовкой и подпеванием играющей на повторе «Can't Get You out of My Head», чтобы что-то замечать. Чонгук зависает в проходе, не сдерживая расплывающейся улыбки, а потом в очередной раз благодарит сердце за правильный выбор. Он просто не может быть счастливее, чем сейчас.
— Пахнет восхитительно, — тихо обнимает его со спины.
— Это мои фирменные специи, — с гордостью отвечает Юнги.
— Я про тебя, — Гук смеётся, утыкаясь носом в его макушку, — но еда, уверен, тоже великолепна.
Завтрак и правда удаётся на славу. Юнги долго мельтешит, пытаясь довести сервировку до идеала, и Чонгук буквально вынужден его усадить на место, чтобы они смогли насладиться трапезой вместе. Холли донимает их, притворяясь, что просто рад, хотя все прекрасно понимают, что он ждёт вкусностей с хозяйского стола. И он снова убеждается, что не ошибся в своей симпатии к Чонгуку. Именно из его рук то и дело что-то перепадает, ведь Юнги уже давно оброс броней, когда дело касается этой хитрой мордашки.
Мин несколько раз извиняется, что кофе получается неидеальным, мол, что-то с кофеваркой, однако из его рук можно спокойно пить даже яд, так что Гук не смеет жаловаться, хоть и ощущает непривычную водянистость. Они обязательно заедут в кофейню по пути к Соён, так что беспокоиться хотя бы об этом не приходится.
Чонгук уже сутки снова и окончательно в Сеуле, но последние двадцать часов не покидает эту квартиру и счастлив до безумия. Конечно, нужно увидеться с Туёном, конечно, его ждёт новорождённый сын друзей и новое агентство, но сначала — Мин Юнги, а потом уже всё остальное, по убыванию важности. Гук гладит его колено, без пошлости, чисто из желания касаться, и вспоминает их вчерашний разговор.
Чонгук входит на балкон и накрывает Юнги мягким розовым пледом, который так нелепо смотрится в серьёзной однотонной спальне, а затем обнимает поверх, вдыхает аромат пачули и дым только-только начатой сигареты. У Юнги перед глазами не вид на прекрасный вечерний Сеул, нет. Веки его прикрыты, и он мечтает об их будущем, таком желанном и таком близком. У Чонгука в руках — весь его мир, уютный, глубокий и до чёртиков любимый. Рядом с ним не нужно притворяться, не нужно закуривать лишний раз (ведь ему порой хватает и пассивного потребления), не нужно бояться.
— Ты можешь остаться? — голос Юнги чуть охрип после долгих стонов.
— Конечно, я никуда не тороплюсь, — шепчет ему прямо на ухо. — Да и дома у меня разруха, я устроил бедлам, пока собирался в прошлый раз, — Гук намеренно не разглашает подробности, не желая поддевать Юнги своей болью. Он точно снова начнёт себя корить, а это уже ни к чему. Растерзанный ножом матрас можно без проблем заменить, разбросанные вещи легко убрать по местам, а вот шрамы на чужом сердце ничем не сведешь, как ни пытайся. Тут даже самая дорогая мазь не поможет.
— Нет, я, — чувствуется нерешительность, но затем она испаряется, — я имею в виду совсем. Остаться у меня, в этой квартире. Со мной и Холли.
Чонгук перестаёт дышать, даже, кажется, останавливает биение собственного сердца. Он зависает, видя, что Юнги тоже не движется, зажимая меж напряженных пальцев напрасно тлеющую сигарету. Гук очень этого хочет и очень боится, что слова ему чудятся в каком-то экстатическом бреду. Зато он точно понимает, почему Мин заводит разговор, стоя к нему спиной: никто не захочет видеть сомнения на чужом лице в такой момент.
— Я не настаиваю, — Юнги принимает его молчание за отказ и тут же пытается сгладить ситуацию, — это просто предложение, необязательно сейчас, но мы можем рассмотреть саму возможность, ну, знаешь, на перспективу, да и вообще…
— Хорошо.
— Что «хорошо»? — Юнги тушит сигарету и поворачивается к нему. Розовый плед на плечах добавляет его серьёзному виду особый шарм.
— Хорошо, что ты сам это предложил, а то я планировал оккупировать территорию без разрешения, — Чонгук по-птичьи склоняет голову в бок, любуясь тем, как Юнги расцветает после его слов.
— Я был бы не против такого вмешательства, — плечи его спокойно опускаются, Мин лишается страха. — Надо будет найти тебе жильцов и Холли тебя официально представить, как полноправного хозяина.
— С Холли я разберусь, найду к нему подход, не сомневайся, — Гук притягивает его к себе, наклоняясь к лицу, соединяя их лбы. — Скажи честно, ты просто одержим тем, чтобы сдавать мою пустующую недвижку, да? Лондон, Сеул, а теперь можем заняться и домиком в Тэгу, м?
— Иди нафиг, — Юнги отталкивает его от себя и, обозлённый, пытается выйти с балкона, но его удерживают сильные руки. Розовый плед спадает вниз, оба они остаются полуголыми.
— Юнги, я шучу, — Чонгук понимает, что глупая фраза, очевидно, задевает сильнее, чем он предполагал. — Правда, просто шутка, не обижайся на меня, пожалуйста.
— Я не обижаюсь, — обиженно отвечает Юнги. — И вообще на твои деньги не претендую, господи, это же так, из соображений рациональности.
— Всё понимаю, — Чонгук снова тянет его на себя, обнимая так, чтобы уже было не вырваться, — ты за месяц видимо совсем от моего юмора отвык, но ничего, наверстаем, я тебя снова в форму введу.
— Чон Чонгук, если ты продолжишь тренировать на мне остроту своего языка, я сдам в аренду уже тебя.
— Чувство собственничества тебе не позволит, — Гук хмыкает, — так что можешь этим не угрожать.
— Найду на тебя другую управу.
— Можешь меня наказывать так, как твоей душе угодно, — пошлые нотки в его голосе заставляют Юнги закатить глаза.
В разговоре с Юнги Гук снова окидывает взглядом кухню-столовую, думает, куда же поставит аэрогриль, который привезёт с той квартиры, представляет их совместные ужины каждый день, и от этого на сердце спокойно, легко. Всё правильно.
Через полчаса они вместе выгуливают Холли, неспешно бродя по парку. Однажды Гук уже сопровождал этих двоих, и так странно, что сейчас ему спокойно доверяют держать поводок, а не просто позволяют идти рядом, как постороннему. Чонгук хочет верить, что гулять всем вместе у них получится так часто, как это вообще возможно в рабочих графиках. Он знает, что к Юнги периодически приходит домработница, но она занимается уборкой, а не Холли, хотя они и неплохо ладят, значит, минимум два раза в день кто-то из них двоих всё равно будет брать поводок в свои руки. Гук мысленно ухмыляется, думая немного о другом, но быстро прогоняет мысли, возвращая себя в непринужденный и абсолютно далёкий от сексуальных фантазий разговор.
Оба они нервничают, когда заезжают в знакомый двор. У Чонгука по телу бежит дрожь от предвкушения долгожданной встречи, а у Юнги сжимаются внутренности от ожидания весьма многозначительных взглядов от Чимина. Их разговоры о происходящем вымотали его, иссушили до дна, но он раскрылся зятю на все двести процентов и даже смог организовать подключение к беседе Чонгука по видео около недели назад. Пусть Чимин всё ещё шокирован, его не отпускает обида за то, что лучший друг держал его в неведении, но он чётко обозначил, что поддерживает их и желает только счастья. А что ещё мог сказать адекватный человек в подобной ситуации?
Соён сама открывает им дверь и тут же душит Чонгука в своих объятиях, не таких крепких, как обычно, но у неё есть оправдание: она слишком устала в последнее время. Поломанные пальцы только-только успевают восстановиться, шов от кесарева неизменно горит огнём боли, грудь ещё не привыкла к кормлениям и тоже ноет, но она счастлива, она так счастлива стать матерью! У всего есть своя цена, Соён знает, что рядом правильный человек, который сделает всё, чтобы она восстановила своё здоровье как можно скорее. Хотя прежней она уже, конечно, никогда не станет.
Втроём они заходят в детскую, и Чимин, качающий люльку, улыбается, прикладывая палец к губам, мол, будьте потише. Чонгук медленными бесшумными шагами приближается к сладко спящему малышу и не может сдержать умиления. Он тает от красоты, созданной его лучшими друзьями, ребёнок кажется таким крошечным, будто его можно спокойно взять одной рукой и даже не почувствовать вес. Пак Тхэюн прекрасен, его определённо ждёт купание во всеобщей любви и обожании, благо, родственников у него полно. Все молчат, Соён садится рядом с мужем и укладывает голову ему на плечо, устало прикрывая глаза.
Юнги тоже подходит к колыбели, осторожно, едва заметно касается спины Чонгука рукой, и на пару мгновений они поворачиваются друг к другу, счастливо обмениваются улыбками, будто смотрят на собственное дитя. Чимин не отводит взгляд, смотрит на это кроткое взаимодействие и только сейчас понимает, что их отношения реальны. Он находится в прострации последние пару недель, погруженный в новую роль отца, но и новость об их паре будоражит его мозг, а когда не можешь обсудить её с лучшим другом — своей женой — всё становится в разы сложнее.
Юнги быстро убирает свою ладонь, когда Соён открывает глаза, и обращает всё своё внимание на внука. Его крошечные пальцы то и дело подрагивают в сладком сне, лицо кажется каким-то недовольным, но по большей части пока напоминает сморщенную картофелину. Юнги не понимает, как кто-то угадывает в нём черты Соён или Чимина, как будто бы для такого рано, но он всякий раз поддакивает, когда слышит подобные утверждения от госпожи Пак или Джису. Им, пожалуй, виднее.
Вся четверка тихими шагами выходит из прекрасно обставленной детской и перемещается на кухню. Чимин не забывает взять радионяню и ставит её рядом с собой на стол, пока Соён разливает по кружкам горячий чай. Юнги с Чонгуком садятся рядом, напротив хозяев дома. Соён рассказывает, как все восемь дней после выписки в этой квартире было не протолкнуться, каждый считал своим долгом помочь ей освоиться. Мама приезжала трижды в день, чтобы дать ей возможность немного отдохнуть, папа (Юнги смущенно отмалчивается) нанял клининг и оформил доставку еды на ближайшие пару месяцев, а госпожа Пак и вовсе дважды ночевала. Помощь всех вокруг поражает Соён, она точно знает, что не каждой её подруге так повезло с группой поддержки. Но она выиграла джекпот, не иначе.
— Я так по тебе соскучилась! Чон Чонгук, ты засранец, знаешь ведь? — Соён откусывает печенье и не стесняется говорить с набитым ртом.
— Знаю-знаю, не ты одна мне это говоришь. Я был очень занят работой, но теперь буду рядом почаще.
— Ага, конечно, через неделю снова умотаешь и забудешь, как твои друзья вообще выглядят.
Юнги с Чонгуком переглядываются, Чимин же принципиально упирается взглядом в стену, изучая давно изученные узоры на ней.
— Не забуду, Соён. Я остаюсь, — его слова звучат тихо, но они гремят на всю кухню.
— В каком плане? — она перестаёт моргать, смотря на него в упор. — Чимин, пап… — оглядывает их обоих и тут же хмурится, — вы знали и молчали, да? Предатели.
— Тебе было не до этого, родная, — замечает Юнги, обхватывая руками горячую чашку, — а Чонгук разбирался со своими делами в Лондоне и искренне хотел обрадовать тебя лично.
— Ты слишком много знаешь о моём, — Соён обиженно выделяет это слово, — друге. Гук, я рада, безумно рада, но ты засранец вдвойне.
— Даже втройне, если уж мы об этом заговорили, — Чонгук шумно выдыхает и смотрит прямо ей в глаза.
— Сейчас? Ты уверен? — Юнги громко шепчет, а Соён уже начинает раздражаться от этого флёра таинственности.
— Да, — Чон даже кивает для убедительности.
— Чем ещё ты хочешь меня огорошить, Гуки? Если ты выходишь за Тэхёна, поверь, я не удивлюсь.
На кухне воцаряется молчание, и оно совсем, совсем неловкое. Чимин издаёт истерический смешок и встаёт с места, подходя к окну и пытаясь найти там для себя что-то интересное. Юнги вжимается в спинку стула, убирает руки с чашки и зажимает их меж своих бёдер, упираясь взглядом в стол. Чонгук поднимает глаза к потолку и закусывает нижнюю губу, жалея, что так поторопился, что Юнги вынужден был это сейчас услышать. Чёрт. Тебя. Подери.
— Не мучайте кормящую женщину своей загадочностью, пожалуйста, — Соён поражается атмосфере, которая создаётся на кухне. Всё ей кажется слишком странным: и непонятная близость Чонгука с её отцом, и отстранение Чимина от разговора, мол, разбирайтесь сами, и покрасневшие щёки обоих гостей.
— Соён, дело в том, — Гук набирает в лёгкие побольше воздуха, так, словно после признания он его лишится навсегда, — что я не просто так вернулся в Сеул. Я, как бы это сказать, — он не отводит взгляд от потолка, пытаясь найти там суфлёра, — переезжаю к своему партнёру.
— Прям переезжаешь? — Чимин резко оборачивается, встревая в разговор.
— Да. Мы вчера решили, — Чонгук находит силы посмотреть прямо перед собой.
— Это же замечательно! — восклицает Соён. — Почему сейчас здесь такая атмосфера, будто все, кроме меня, знают, что ты кого-то убил? Конечно, я думала, что ты будешь с Тэхёном, но, если ты смог найти кого-то в Сеуле, я только рада, ты ведь снова будешь рядом! Чёрт, Чон Чонгук, — она наклоняется вперёд, воодушевленная, и ставит руки на стол, — ты должен рассказать мне всё, я требую подробностей! Если ты решил к нему переехать, значит, всё максимально серьёзно, но когда ты успел, когда? Колись!
— Он переезжает ко мне, — Юнги поднимает взгляд от стола прямо на замолкшую моментально дочь, растерянную его словами настолько, что её побелевшее лицо неспособно сохранять дружелюбную маску: на нём отражаются внутренняя борьба, удивление и явное нежелание верить услышанному.
— Что? — она быстро моргает, словно пытается убрать с глаз пелену.
Из динамика радионяни слышится возмущенный крик, и Чимин буквально бежит в детскую первым, не давая Соён и шанса подняться с места. Она открывает рот, так как не способна удержать челюсть на месте, и смотрит поочередно то на отца, то на друга. Оба смущены, даже немного растеряны, как маленькие дети, которых застали за очередной шалостью, но они осторожно переплетают пальцы под столом, явно ища опору друг в друге. Соён видит этот жест, просто не может не увидеть, и у неё в горле застревают все слова.
— Я влюбился в Юнги почти что с первого взгляда, — признаётся Гук, понимая, что искренность сейчас важна. — И очень долго думал, что взаимность в нашем случае просто нереальна.
— Но ты ошибся, — Юнги дарит ему самую нежную улыбку, которую Соён когда-либо видела на его лице.
— Да, к счастью. Мне казалось, я всегда буду его любить лишь издалека, я не просил его ни о чём, а потом…
— Потом просто сработала твоя наглость, — завершает за него Мин. — У меня не осталось ни шанса. Мы никого не обманывали, Соён, просто не говорили, потому что всё было так хрупко, так непонятно, — он пытается добиться от неё хоть какой-то реакции, но дочь молчит, просто смотря на них обоих.
— Тэхён хотел нас разлучить, он устроил нам жестокую заварушку, — продолжает Чонгук, — я поэтому пропал тогда в январе, ушёл в жуткий депрессивный эпизод и думал, что уже из него не вернусь.
— Что он сделал? — Соён наконец подаёт голос. Она ставит локти на стол и собирает пальцы домиком.
— Он, — Чонгук цокает, ему даже обидно, что из всего рассказа подруга реагирует лишь на это, — он решил почувствовать себя богом. Угрожал твоему отцу, что засадит его, если он продолжит отношения со мной, а ещё был готов разрушить мою карьеру, если я буду не с ним. Это в прошлом, всё решено.
— Разве Тэхён способен на такое? Мне казалось, он хороший человек.
— Ты его не знала, Соён. Он хотел тебе понравиться, поэтому, возможно, был мил. Но на самом деле Тэ всегда был агрессивным собственником, который очень злится, если не получает то, что хочет. Благо, сейчас он работает с психологом, так что это поправимо, — Юнги приподнимает бровь, удивляясь, откуда у его парня такая информация, но молчит. — Соён, пожалуйста, пойми нас, — Гук сильнее сжимает ладонь Юнги в своей.
— Я пока не понимаю, какие эмоции испытывать. Ты знал? — спрашивает она у вернувшегося Чимина и получает едва заметный кивок.
— Узнал случайно, — поясняет он. — В день твоих родов.
— Кто ещё был в курсе?
— Почти все, кто нам близок. Теперь, с тобой, действительно все.
— Чонгук, — она склоняет голову в сторону, — в этом мире и правда не нашлось никого, кроме моего отца? Пап, — обращается уже к нему, — почему ты вообще посмотрел на парня? Что случилось, в какой момент ты решил, что хочешь именно этого? Я не против геев, все здесь прекрасно это знают, но ты ведь мой отец, ты любил мою мать, ты…ты был с Хёрин. Кому ты врал всё это время — себе или окружающим?
Когда она осознает их признание, когда находит в себе силы задавать вопросы, мир вокруг словно замирает. Время тянется, его не спешат заполнять ответами. Вся её радость за Чонгука теперь кажется неуместной, неправильной, она чувствует себя одураченной и преданной самыми близкими людьми. Соён смотрит на снимок со свадьбы, висящий в изящной белой рамке, и к её горлу подступают слёзы. На фотографии родители стоят рядом, они даже кажутся счастливыми, пусть и за неё, а не из-за близости друг друга, но почему-то именно сейчас их улыбки ранят, как никогда. Да, она понимает, что оба они давно идут дальше, да, она знает, что мать заставляла отца быть несчастным, но эгоистичная девочка где-то глубоко внутри топает ножкой и супится, словно бы это поможет ей снова иметь полноценную семью и родителей, которые живут вместе, а не с другими людьми.
Растерянность и ощущение предательства переплетаются в её душе, она всегда была уверена, что знает отца, что знает Чонгука, но реальность разбивает все её устои. Руки Соён дрожат, когда она пытается поднести кружку ко рту, и тёплая сладкая жидкость расплескивается по столу, капает ей на бёдра.
Она вспоминает моменты, когда папа и Чонгук оба были в её поле зрения, и понимает, что совсем слепая: мыслей о подобной их связи никогда не возникало. Папа старше, папа всегда казался ей очевидным прожжённым натуралом, даже бабником (до появления стабильной Хёрин), а сейчас она открывает в нём ту сторону, которая поражает, вводит в ступор. Чёрт, он связался не просто с мужчиной, он связался с её ровесником, близким другом, и это ощущается, как вторжение, как нечто неправильное. Как можно было так изменить свою жизнь? Как можно было взвалить на её плечи такой груз?
Но среди разрозненных эмоций возникает и другая мысль, рациональная — желание понять. Если он счастлив сейчас с Чонгуком, значит ли это, что вся предыдущая жизнь была этого счастья лишена? Она не может не задаваться вопросом, что у отца внутри, каково ему открываться ей сейчас.
— Соён, солнышко, я никому не врал. Я просто не знал себя до встречи с Чонгуком. Я долго отрицал эти чувства в себе, не мог понять, стоит ли их проявлять, давать им жизнь, но всё же рискнул. И это было лучшее решение в моей жизни, — Чонгук тает от этих слов, но лишь смущенно опускает взгляд. — Никто мне не дарил столько счастья и спокойствия, как этот человек. Я понимаю, он твой друг, но сейчас он ещё и мой партнер. Я не специально в него влюбился, как и он. Мы не хотели, чтобы ты или кто-то ещё чувствовал себя из-за нас некомфортно, мы просто выбрали свои чувства. Я знаю, ты шокирована, знаю, тебе больно, что мы так долго это скрывали, знаю, что мой выбор для тебя похож на удар. Но мне было тяжело тоже, поверь. Даже если бы мог, я бы не стал ничего менять в прошлом, не отвернулся бы от него в угоду чьим-то ожиданиям. В том числе твоим, Соён, как бы тебя ни любил. Я тоже хочу быть счастливым.
— Пап, твоё счастье — это то, о чём я мечтала, то, что меня тревожило изо дня в день. Ты разбился в отношениях с мамой и мне всегда казалось, что ты не можешь её отпустить, что она всё ещё в твоём сердце, несмотря на всё говно, что натворила. Но это, — она обводит их обоих рукой, — слишком неожиданно. Я рада, что вы счастливы, но пока просто не могу, — Соён резко встаёт и уходит из кухни, явно перемещаясь в детскую.
Чимин слышит, что она закрывает замок изнутри, и понуро смотрит на парочку, которая, кажется, уменьшается в размерах, хочет исчезнуть, чтобы перестать быть такими заметными. Никто не ожидал от Соён полного и резкого понимания, но отчего-то сердца всех троих болезненно воспринимают её слова.
— Мы пойдём, наверное, не будем вам мешать, — Юнги встаёт со своего места, его плечи понуро опущены.
— Я поговорю с ней, всё будет хорошо, — как-то слишком уверено звучит Чимин. — Не переживайте.
— Мне кажется, здесь поможет только время.
— Гук, я всё равно поговорю, ускорю этот процесс. В конце концов, опыт у меня уже есть.
Юнги снова садится, потому что Чонгук притягивает его к себе для поддержки.
— О чём ты?
— Всегда было не к месту это признание, а сейчас, пожалуй, пора, — Чимин мнётся, но продолжает. — Помнишь, ты удивлялся, почти бесился, что брат Сонхва в итоге принял его отношения с Тэмином несмотря на то, что происходило в прошлом? — Юнги знает эту историю от Чонгука, так что сжимает челюсти, лишь бы не начать рычать. Он ненавидит то, что пришлось в своё время пережить юному Гуку, чья любовь была буквально растоптана в жестокости.
— Конечно, помню, меня до сих пор это раздражает, если что.
— Это я им помог.
— В каком смысле? — Чонгук сводит брови и выглядит напряженным. — Зачем, Чимин? Ты всегда был тем, кто вместе со мной поносил Сонхва за его действия, так какого хрена?
— Я не хотел, чтобы кто-то снова страдал, — признается Пак. — Когда я вернулся из Лондона, мы с Ухёком, — Юнги подозревает, что это как раз имя старшего брата Сонхва, — пересекались по работе, очень много, почти даже начали дружить. И когда у Сонхва появился Тэмин, я не мог остаться в стороне, не мог ему позволить снова загасить его отношения, понимаешь?
— Не понимаю, — Чонгук шокировано мотает головой из стороны в сторону. — Ты вытирал мне слёзы, собирал меня по кусочкам в то время. Сонхва — жалкий говнюк, помогать ему, зная, что он сделал, это буквально предательство, Чимин.
— А Тэмин здесь при чём? Они познакомились, когда ты и сам уже давно пошёл дальше, почему я должен был смотреть, как чья-то жизнь рушится? Ты считаешь, было бы лучше, если бы Ухёк снова пошёл на кого-то с кулаками, снова заставил кого-то страдать — самого Сонхва, Тэмина, а потом его следующего парня, и следующего, и следующего, пока кого-то не убьёт? Ты действительно думаешь, что это правильно?
— Правильно — быть на стороне своего друга, а не на стороне его мучителя.
— Чонгук, — Юнги встревает в их беседу, понимая, что она распаляет своим жаром воздух, — не руби с плеча, не говори таких громких слов. Именно из-за того, что Чимин видел твоё состояние в тот момент, он и не хотел допускать подобного в очередной раз. Он знал, как было тебе больно, и не планировал множить эту боль. Она должна была остановиться когда-то, прекратить своё существование.
— Спасибо, господин Мин. Чонгук, ты не думай, что я с какого-то фига решил быть на стороне Сонхва, нет, я на стороне справедливости и просто поставил Ухёку мозги на место. Прости, что поздно, но в наши подростковые годы я и знать его не знал, да тогда вряд ли бы смог найти подходящие слова. Но я знал, на что давить, понимал, как действовать, и это помогло ему выбраться из пучины своей ярой гомофобии. Он стал адекватным, пусть для этого и потребовалось время. И для Соён я тоже найду правильные слова, правда. Ради тебя я тоже постараюсь, ты ведь мой лучший друг.
Злоба Чонгука отступает, он разжимает чешущиеся кулаки и успокаивается от того, что Юнги поглаживает его по напряженной спине. Да, его действительно терзало непонимание, когда он впервые увидел общую фото Сонхва, Тэмина и Ухёка, где они были подозрительно счастливы. Гук чётко помнил, как прицельно бил его Ухёк, как то и дело выплёвывал мерзкое «пидорас» и как Сонхва, боясь осуждения старшего брата, тоже ударял его. Моральная боль была в разы сильнее физической, и эти моменты долгое время преследовали его в кошмарах.
Чимин был рядом, Чимин поддерживал его, успокаивал, всегда глушил их конфликты в компании и нарочно поддевал Сонхва, когда представлялась возможность. Именно Чимин предлагал тогда подать на них заявление в полицию, он был зол так, словно напали на него, проживал с ним каждое мгновение. И судить его за нежелание повторения подобного странно. Даже как-то глупо. Чонгук давно отпустил Сонхва, ему глубоко плевать, так к чему желать ему зла, к чему беситься с того, что он смеет быть счастливым? Чонгук никогда не простит, он не великий святой. Но, видимо, в этом мире иногда найдётся кто-то, кто простит твоего обидчика за тебя.
— Я рад, что ты мне рассказал, а то уже всю голову сломал, думая, что случилось с Ухёком, то ли божественное провидение, то ли с ума сошёл, то ли ударился где-то.
— Надо было давно тебе это раскрыть, чтобы ты лишний раз о нём не думал, — Чимин расслабляется, улавливая, что в голосе Гука нет злости. — Он того не стоит.
— Это точно. Наверное, ты прав. Ну, в том, что не надо плодить боль, если можешь как-то на это повлиять. Побольше бы миру таких добрых людей, а то такие, как я, — Гук запинается, — как мы, — Юнги одобрительно улыбается этой поправке, — должны быть кем-то уравновешены.
— Обещаю, на Дне рождения господина Мина мы будем втроём, — заверяет их Чимин.
— У тебя меньше недели.
— Мне хватит дня, — гордо заявляет Пак, — я слишком хорошо её знаю.
— Ловлю тебя на слове, — Юнги ухмыляется, отчего-то совершенно переставая переживать. Соён не против них, она скорее просто в шоке, а он лечится куда проще ненависти. Действительно — лишь вопрос времени.
Время на часах буквально издевается над ним. Чонгук понимает, что безбожно опаздывает, знает, что в агентстве его заждались, но он не может ускорить вечерние пробки в Сеуле, как бы сильно ни хотел. Виноваты именно остальные водители, а не то, что он не удержался и снова встал перед Юнги на колени за десять минут до планируемого выхода, ага, конечно.
После дневного визита к чете Пак они долго избегали волнующей темы, а потом плотину прорвало и они проговорили два часа, обсуждая все возможные варианты того, как проявит себя Соён, как долго будет проживать свои чувства и примет ли их в итоге. Чонгук сожалеет, что поторопился, надо было сначала хоть немного подержать на руках малыша Тхэюна, но что сделано — то сделано, корить себя нет смысла. Зато у подруги полно времени на то, чтобы перемолоть всё в себе.
Он понимает, как происходящее выглядит с её стороны, Гук, наверное, тоже не плясал бы от радости, если бы его друг стал жить с его матерью, это неловко и странно. Однако они все взрослые люди, а такие истории случаются не только в романтических комедиях, но и в реальности, так что нужно просто выдохнуть и подождать. А ждать Чонгук умеет, как никто другой, в этом он специалист высшего уровня.
Хотя он и опаздывает, съёмка проходит великолепно. Минхо счастлив снова работать с ним, и это взаимно. Чонгука устраивает его манера вести дела, ему с ним комфортно, так что это сотрудничество имеет большой потенциал и точно принесёт ему много хороших проектов. Минхо заинтересован в его развитии и уже сейчас имеет много идей по продвижению, так что Гук предвкушает очень интересную творческую жизнь как минимум следующие пару лет, а лучше десятилетий.
За ужином он эмоционально рассказывает Юнги обо всём, не упуская даже тот факт, что на него чуть не упал один из софитов. Зря он, правда, потому что до этого момента Мин даже не подозревал, что в этой работе есть подобные угрозы. Теперь Чонгуку придётся получить в подарок каску (стильную, конечно, ярко-розовую, на которой для полного счастья будет не хватать лишь кристаллов Swarovski).
Они уютно устраиваются на большом диване, включая сериал «Сопрано», который оба давно откладывали на всем известное бесконечное «потом». Чонгук счастлив от того, что теперь сможет сидеть в объятиях любимого человека каждый чертов божий день. Что бы ни происходило за пределами квартиры, здесь его всегда ждут, и ждут с теплом, любовью.
Юнги ласково перебирает его волосы, думая о том, как этому дому не хватало Чон Чонгука, его приятной ауры, его смеха, его аромата. Теперь всего будет больше на один: в пепельнице на окурок, в раковине — на испачканную кофе кружку, в постели — на ортопедическую подушку, в холодильнике — на упаковку безлактозного молока.
Раньше в его мире места не хватало никому, он не позволял занимать территорию, держась за свою свободу двумя руками. Даже зубную щётку Хёрин в редкие ночёвки у него приносила с собой, а когда пыталась оставить, то не находила потом, прекрасно понимая, что Юнги её выбросил. Он даже засыпать всегда старался в одиночестве, потому что так спокойнее.
Но теперь ему спокойнее с Чонгуком под боком. Для правильного человека открываются все двери.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!