Две звезды

Радость любила всех. Ей нравился каждый и каждая из коллег — даже те, кто не умеет улыбаться. Она научилась многому, и очень крепко поняла, что каждая эмоция ценна по-своему. Но чего она не ожидала — так это того, что полюбит кого-то больше. Сильнее, громче, ярче. Так, что захочется кричать об этой любви на всё Сознание. И того, что будет не в силах об этом сказать. Тревожность не могла сказать тоже. Так они и жили — с пылающей любовью, которая была слишком сильной, чтобы не сжигать изнутри, и недостаточно сильной, чтобы просто вырваться на свободу. Но то утро было особенным, очень странным и светлым, и Радость проснулась безумно рано — раньше самой Райли. На «улице» ещё было темно, а в реальном мире едва светало. Жёлтая эмоция, как была, в пижаме, вылезла в зал. Тревожность уже была там — как обычно, записывала планы на день. Она всегда приходила как раз к тому моменту, как дежурный (или дежурная) отправлялись спать — когда Райли входила в окончательный глубокий сон и перебегала в быстрый лишь перед самым пробуждением, а на то время в проекторе уже было установлено воспоминание. — О.! — Оранжевая эмоция развернулась, как на колёсиках, и неловко, но широко улыбнулась. — У-уже на ногах, да? Прости, это я тебя разбудила? Мне так жаль… После произошедшего она взяла привычку извиняться. — Ага, давно встала. Да не проси прощения, всё хорошо! Я проснулась сама. А ты… Ты хоть спала? Выглядишь уставшей. — О-о, ну, немного… Ну… Нет. — Тревожность повесила голову. — Понимаешь, я-я всю ночь не могла уснуть, у нас-то, новичков, в спальне тихо, как в гробу, никто даже не храпит и мысли всякие в голову лезут… Ну и я подумала, а что, если заняться тем, что у меня получается лучше всего? — Слушай, ну ты всё-таки спи хоть иногда. А то мешки под глазами будут хуже, чем у Хандры. — Радость рассмеялась. — А, ну, хуже у меня не будет… У неё же тени для век. — Тревожность хихикнула. — Да ты не беспокойся, я как огурчик! Уже даже дописала всё! А что ты пришла? Хочешь… Что-то сказать? Радость замялась. Она, чёрт возьми, хотела. Очень, очень хотела сказать. А может быть, сейчас и правда лучший момент? — Слушай, Тревожность. Ты ведь знаешь, что я люблю абсолютно всех в этом отделе, верно? Так вот, ты… Особенная. Я люблю тебя чуть-чуть иначе. Не как подружку, а как… Как девочки любят мальчиков. Только я люблю тебя, понимаешь, да? Тревожность замерла. По её щекам раскинулся румянец, почти загоревшись алыми пятнами. На оранжевой коже эта краснота казалась светящейся. — Р-Радость? Ты имеешь в виду, что ы… Что я… Мы… — Да. Я влюблена в тебя. Уже давно. Взвизгнув от восторга, оранжевая эмоция бросилась на шею коллеги. Обняла её так крепко, как могла, своими тонкими ручками, почти повисла тряпочкой. — Я так ждала этого момента, Радость! Я тоже люблю тебя! — Она начала всхлипывать. — Бесконечно люблю! И я так рада, что ты не зла на меня за всё это, святое Сознание, ты просто чудо…! — Ну-ну, тише. Успокойся. — Радость хихикнула и звонко чмокнула любимую в щёку. — Не так громко, всех перебудишь. У нас ещё четыре часа осталось. Хочешь, поспим сегодня в одной кровати? — Давай! Только у меня, хорошо? Я просто думаю, ну, твои этого не оценить могут, а вот наши более… Лояльно относятся к такой новизне. Ну, ты понимаешь… — Понимаю. Собирай свои вещи и пошли. Кстати, милая ночнушка. Тревожность расплылась в улыбке и принялась собирать рассыпанные по полу карандаши. У них впереди ещё долгие годы.