Часть 2

      Джисон устало трёт лицо руками. Он проснулся час назад, но все это время не мог заставить себя вылезти из кровати. Казалось, что если он сейчас встанет и снова будет пытаться функционировать, как нормальный человек, вся иллюзия спокойствия этой грёбаной жизни сдуется.       Все нормальное закончилось, когда Хенджина убили в его собственной студии, забрызгав новую картину приторно яркой кровью. Джисон все еще помнит фото ярко-желтых подсолнухов на холсте, перепачканных багровыми подтёками.       Он не был готов к тому, что кто-то нацелится на его друзей, особенно после всех присланных лично писем с угрозами. Кто-то настолько жесток, что готов убивать невиновных людей, лишь бы испортить ему жизнь.       Хенджин каждый день улыбается ему с совместной фотографии, висящей на стене в гостиной. Это день выпускного из школы, когда Джисон чуть не проспал главный день в своей жизни. Повезло, что мама вовремя пришла его будить. В тот день Хенджин очень долго смеялся с вида растрёпанных волос друга, который встречал его на пороге в пижаме и молил подождать еще минут пятнадцать. А Хенджин, знатный красавец, молча уселся на диване, смотря за торопливыми сборами Джисона.       Вспоминать о школе иногда становится больно, особенно теперь, когда его лучшего друга больше нет в живых. Джисон знает, что это было убийство, что кто-то нацелился на него лично. Знает, но ничего не может сделать, поэтому и дальше притворяется жизнерадостным клоуном.       Через два часа заходит Сынмин — парень и помощник Хенджина. Уже бывший. Они сблизились после того, как Сынмин позвонил Джисону и рассказал, что случилось.       — Ты как, Джисон?       — У меня лучший друг умер три недели назад. Как ты думаешь, как я?       — Херово, знаю.       — Ну и всё, молчи.       Сынмин утыкается глазами в столешницу, легонько стучит подушечкой пальца по чашке с чаем, пока Джисон вытаскивает из холодильника бутылку минералки. Ему бы хотелось напиться вхлам, но не может — жалеет свою несчастную печень.       — Тебя тоже допрашивал этот Ли Минхо?       — А как же. Я бы сказал, допрашивал с пристрастием.       — Что ты сделал?       Джисон нагло ухмыляется. Он вспоминает хватку детектива в своих волосах, его тихие вздохи, вкус его члена на языке. Надеется, что так умудрился отсрочить время следующего допроса, на котором уже точно сможет нормально дать показания.       — Ладно, можешь не отвечать, по роже твоей довольной всё вижу, что какую-то дичь снова вытворяешь.       — Он вызовет меня на еще один допрос, я знаю. Сынмин, я… — Джисон задумчиво смотрит куда-то в пол, чувствуя пронзительный взгляд знакомого, — я уверен, что мы, точнее, этот Ли найдет убийцу Хенджина. А если нет, то я сделаю всё, чтобы его уволили к чертям собачьим.       — И что ты сделаешь? Подкупишь кого-то? Джисон, подумай своей тупой башкой хоть раз! Так дела не делаются! Ты… Просто расскажи ему всё, что знаешь. И не забудь рассказать про угрозы тебе. Ты должен сказать про них в первую очередь, понял?       — Да понял я, понял. Прости, Сынмин, я просто очень-очень устал от всего этого.       Сынмин понимающе кивает, подходит ближе. Он легко обнимает Джисона, прикрыв глаза.       — Я знаю, Хан, знаю. Я тоже устал, но мы обязаны выяснить, что с ним случилось, и кто это сделал.       Джисон слышит легкую дрожь в голосе Сынмина, чувствует слегка усилившуюся хватку на плечах. Он только устало выдыхает, чувствуя подступающие слёзы, аккуратно отталкивает Сынмина и отворачивается, снова отпивая воды из бутылки.       — Все, вали давай отсюда. Мне надо еще к репетиции готовиться. Никому не нужен нытик Джисон, ты же знаешь.       Сынмин вздыхает, глядя на него. Ему тоже больно, Хенджин был его парнем, они планировали съезжаться, а теперь… Теперь он остался наедине со своим полным скорби сердцем и бесконечно терзающими мыслями.

***

      Три дня спустя Джисон снова оказывается в участке для нового допроса.       — О, детектив! Как приятно снова видеть вас!       Джисон притворно радостно улыбается заходящему в комнату для допросов Ли Минхо.       — Господин Хан, рад, что вы пришли сегодня.       — У-у, я тебе настолько запал в душу, Минхо?       — Господин Хан, пожалуйста, сегодня по делу.       Джисон закатывает глаза. А в прошлую встречу по делу говорить вообще не хотел.       — Эй, детектив, что делаешь после работы? Мое предложение всё ещё в силе.       — Хан Джисон, вы хоть понимаете, где находитесь? Вы не со своими дружками и, уже тем более, не в клубе с девушкой лёгкого поведения.       — Ладно-ладно, не кипятись, детектив. По делу, значит по делу.       Минхо благодарно кивает Джисону и раскрывает тонкую папку. Он достаёт фотографии с места преступления перед Джисоном, который старательно притворяется, что ему нет дела до происходящего прямо перед ним.       — Господин Хан, прошу вас, посмотрите на эти фото. Может быть, замечаете что-нибудь странное?       Джисон нехотя мельком осматривает фотографии, не желая снова видеть темнеющие кровавые пятна на ярких жёлтых подсолнухах. Их так любила мама Джисона, а теперь эти цветы навсегда связаны с болью потери.       — Да. Замечаю. Кровь на картине моего друга и его труп посреди студии. Достаточно странно?       — Господин Хан, пожалуйста. Отнеситесь к этой теме серьёзнее. Я так же сильно, как и вы, хочу, чтобы это дело было раскрыто скорее. Вы не должны мучаться от мыслей, что за вашего друга не отомстят.       Джисон усмехается на его слова. Сколько преступлений по статистике раскрывается? Он не знает цифр, но что-то подсказывает, что здесь ему не помогут. В этом деле нет свидетелей, нет записей с камер — Хенджин не поставил их в студии, — а следовательно и каких-либо доказательств, нет подозреваемых. Не абсолютно ничего.       — Детектив, у вас нет никаких улик, кроме тела. Я… Я не знаю, почему вы всё надеетесь раскрыть это дело, когда ясно, что ничего здесь не выгорит. Нам всем надо смириться. Особенно мне и Сынмину.       — Вы имеете в виду Ким Сынмина?       — А кого ещё? Он же бывший менеджер и парень Хенджина. Но он тоже ничего не знает, его даже в городе не было в тот день — уезжал к родне в Тэгу.       — Вы знаете, когда он уехал?       — В четверг, вернулся в воскресенье. Хенджина убили в субботу.       — Как давно вы знаете господина Кима?       — А чего так всполошился? Думаешь, Ким может такое сделать? Я знаю его шесть лет, и все эти шесть лет он честно был рядом с моим лучшим другом. Все шесть лет он терпел выходки этого идиота и бегал за ним, как послушная псина! Даже не думай, детектив, что Сынмин мог его убить. Его кто и убил Хенджина, то этот человек был конченым уёбком и целился на меня.       — На вас?       — Какая-то мразь угрожает мне убийством уже несколько месяцев. Я не знаю, сколько именно, просто в какой-то момент появилось странное письмо и…       — Все эти события связаны, господин Хан.       — Я понимаю, детектив. Я уже и сам додумался до этого. Но кому, черт возьми, нужен я? Из всех людей. Я?       Тишина в кабинете повисла густая, как смог. Минхо перестал листать бумаги и уставился на Джисона. Всё его профессиональное внимание было теперь приковано к парню, сидящему напротив. Тот, в свою очередь, смотрел в стол, будто пытаясь прожечь в нём дыру взглядом. Его пальцы нервно теребили край чёрной футболки.       — Угрозы, — медленно проговорил Минхо, откладывая ручку. — Почему вы не сказали об этом раньше?       — Потому что я думал, это чья-то тупая шутка! — Джисон резко поднял голову, и в его глазах Минхо впервые увидел не притворную, а настоящую, животную усталость и страх. — Потому что я получаю кучу хейта каждый день! Потому что я — Хан Джисон, местный позор и бездарь, по мнению половины андеграунда! Кто-то всегда хочет мне смерти, детектив. В интернете, в комментариях. Вся эта хрень уже стала фоном. Я не думал, что кто-то возьмёт и… реализует это.       — Покажите мне письма.       — Я… — Джисон замялся, его взгляд метнулся к двери. — Я их не сохранил. Выбросил. Удалял с почты.       Минхо тяжело вздохнул, снова чувствуя знакомое раздражение, подступающее к горлу. Но на этот раз оно было приглушено пониманием. Паника делает людей иррациональными.       — Вспомните. Детали. Как они приходили? На бумаге? По электронной почте? В социальных сетях?       — Сначала — в Инстаграме. В директ. Пустой аккаунт, без аватарки. Просто текст: «Твоя очередь скоро придёт, ублюдок». Потом… потом письмо на бумаге. Подбросили в почтовый ящик у старой студии, где я репетировал. — Джисон закрыл глаза, как бы вглядываясь в память. — Конверт дешёвый, листок в клетку, вырванный из тетради. Напечатано на принтере. Без подписи.       — Что было написано?       — «Цветы вянут. И люди тоже. Начинай прощаться, Джисон». Я… я тогда подумал, что это из-за того треша, что я устроил на шоу талантов год назад. Там был скандал, я влип по уши в это дерьмо… Многие тогда желали мне сгореть.       — А после этого? Были ещё?       Джисон кивнул, сглотнув.       — Да. За неделю до… до того, как нашли Хёнджина. Прислали SMS с неизвестного номера. Фотографию… моей входной двери. С текстом: «Спи крепко, пока можешь».       Минхо быстро делал пометки в блокноте, его почерк стал угловатым, резким.       — Почему вы не пошли в полицию? Хотя бы после фото вашей двери?       — И сказать что? — Джисон горько усмехнулся. — «Мне угрожают, но я не знаю кто»? Меня бы высмеяли или отправили бы к психологу. Да я и сам думал, что параною. А потом… потом случилось это. И я понял. Это не паранойя. Это предупреждение. И он… он убил Хёнджина, чтобы добраться до меня. Чтобы сделать больно.       Его голос дрогнул на последних словах. Он отвернулся, быстро проведя тыльной стороной ладони под носом.       Минхо наблюдал за ним. Вся бравада, весь нарочитый цинизм испарились, оставив после себя просто испуганного, виноватого молодого человека, который хоронил лучшего друга и ждал, когда убийца постучит в его дверь.       — Джисон, — сказал Минхо, и в его голосе не было ни прежней строгости, ни раздражения. Только холодная, профессиональная собранность. — Это меняет всё. Вы не просто свидетель или подозреваемый. Вы — потенциальная следующая цель.       Джисон медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Вам нужна защита. Мы можем организовать наблюдение.       — Наблюдение? — Джисон фыркнул, но беззлобно. — Чтобы ещё больше парней в штатском шатались вокруг меня? Спасибо, нет. У меня и так из-за этого всего репетиции срываются, концерты под угрозой.       — Ваша жизнь под большей угрозой, чем ваши концерты, — жёстко парировал Минхо. — Или вы хотите, чтобы вас нашли таким же, как Хван Хёнджина?       Джисон содрогнулся, как от удара.       — Ладно. Ладно, чёрт. Делайте что хотите. Но чтобы они не лезли ко мне, понятно? Я не буду менять свой график. Не буду прятаться.       — Это безрассудно.       — Это — моя жизнь, детектив Ли. И я уже потерял над ней контроль из-за какого-то психа. Я не отдам ему ещё и остатки своего нормального существования.       Минхо изучал его. Упрямый подбородок, сжатые губы. Глаза, в которых страх боролся с яростью. Он видел таких — тех, кто предпочитал встретить опасность лицом к лицу, а не прятаться от неё. Это редко кончалось хорошо.       — Хорошо, — неожиданно согласился Минхо. — Но при одном условии.       — Каком? — Джисон настороженно приподнял бровь.       — Вы будете делать то, что я скажу. Без споров. Если я говорю «не ходи туда» — вы не ходите. Если я говорю «позвони мне» — вы звоните. Немедленно. Это не обсуждается.       Джисон задумался, постукивая чёрными ногтями по столешнице. Старый ритм, но теперь в нём не было прежней игривости, только нервное метрономо.       — И что я получу взамен? Кроме сомнительного удовольствия от твоего общества?       Минхо наклонился через стол, сократив расстояние между ними до минимума. Его взгляд был тяжёлым, неотвратимым.       — Взамен вы получите шанс поймать того, кто убил вашего друга. И сохранить свою жизнь. И больше ни-че-го. Это вас устраивает?       Они смотрели друг на друга через стол — детектив, затянутый в свою профессиональную броню, и музыкант, чья маска наконец-то раскололась, обнажив уязвимую плоть. Воздух снова наэлектризовало, но на этот раз не сексуальным напряжением, а чем-то более тёмным, более смертельным.       Джисон медленно выдохнул.       — Ладно, детектив. По рукам. — Он не стал протягивать руку для рукопожатия. Вместо этого его взгляд скользнул вниз, к губам Минхо, а потом снова встретился с его глазами. — Но наше… недопонимание в туалете… оно ведь не в счёт наших новых деловых отношений?       Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого.       — Это было ошибкой, — сказал он твёрдо, откидываясь на спинку стула, восстанавливая дистанцию. — Которая не должна повториться. Особенно теперь.       — О, конечно, — снова на лице Джисона промелькнула тень старой ухмылки, но теперь она казалась вымученной. — Строго профессионально. Я понял.       Но в его глазах, когда он снова на мгновение посмотрел на Минхо, было написано что-то совсем иное. Что-то голодное и цепкое, что даже страх смерти, казалось, не мог заглушить.       — Хорошо, — Минхо закрыл папку. — Я оформлю необходимые документы. А вы пока составьте максимально подробный список всех, кто мог бы желать вам зла. Не только недавно. За всё время. Конкурентов, бывших, кредиторов, хейтеров, которых вы помните. Всё.       — Это будет длинный список, детектив.       — Тем лучше. Чем больше мусора, тем выше шанс найти в нём алмаз.       Джисон кивнул, вставая. Он вдруг показался Минхо меньше, чем обычно. Хрупким. — Эй, детектив Ли… — он запнулся у двери. — Спасибо. За то, что… отнёсся серьёзно.       Минхо лишь кивнул в ответ. Когда дверь за Джисоном закрылась, он долго сидел, уставившись в пустоту. Потом достал из кармана брюк тот самый смятый клочок бумаги с номером и сердечком. Подержал его в руках, ощущая шероховатость бумаги под подушечками пальцев.       Затем, с резким движением, разорвал его на мелкие кусочки и выбросил в корзину.       «Строго профессионально», — повторил он про себя.       Но в памяти упрямо всплывало ощущение тёплых губ на своей коже, преданный взгляд снизу вверх и шёпот: «Я хочу их навсегда, детектив».       И он понимал, с ледяной ясностью, что это дело только начинается. И что самая сложная часть в нём — возможно, даже не поймать убийцу, а удержать себя от падения в ту пропасть, на краю которой они уже стояли с Хан Джисоном. Пропасть, где смешивались боль, желание и смертельная опасность, создавая гремучую, непредсказуемую смесь.       Он вздохнул, снова открыл папку. Работа ждала. А в голове, назойливо, как та мелодия, что насвистывал Джисон при их первой встрече, стучала одна мысль: «Ты ввязался во что-то очень опасное, Минхо. И не только для карьеры».       Снаружи, выйдя из участка, Джисон прислонился к холодной стене, зажмурился и сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов. Засос на шее Минхо, скрытый под высоким воротником, пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он сунул руки в карманы и нащупал там ещё один клочок бумаги — запасной, с тем же номером. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       Игра только начиналась. Но правила снова изменились. И на кону теперь было всё.

***

      Неделю спустя Минхо сидел за своим заваленным бумагами столом, пытаясь найти связь между именами в списке Джисона и убийством Хван Хёнджина. Список и правда оказался длинным: от бывшего участника группы, которого Джисон выгнал за воровство, до влиятельного музыкального продюсера, чьи домогательства он публично осветил в своём блоге. Были там и имена поклонников с маниакальными наклонностями, и даже бывшая девушка, угрожавшая подать в суд после их громкого расставания.       Ни одна из этих ниточек пока не вела к убийству.       Раздавшийся звонок мобильного вырвал его из раздумий. На экране — незнакомый номер.       — Детектив Ли.       — Минхо? Это Джисон. — Голос в трубке звучал сдавленно, неестественно ровно.       — Что случилось?       — Я… я у себя в студии. Тут… тебе лучше приехать. Одному.       — Джисон, если есть опасность, вызывай наряд прямо сейчас.       — Нет! Не надо. Никого. Только ты. Пожалуйста.       В голосе сквозил отчаянный, почти детский страх. Минхо почувствовал, как у него похолодело внутри.       — Я еду.       Студия Джисона находилась в полуподвале старого здания в арт-квартале. Минхо, припарковавшись в переулке, с настороженностью осмотрелся. Улица была пустынна. Он спустился по узкой лестнице к запертой металлической двери с граффити. Постучал.       Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель мелькнул испуганный глаз Джисона. Увидев Минхо, он быстро впустил его внутрь и тут же захлопнул дверь, задвинув все замки.       Студия представляла собой одно просторное помещение, заваленное музыкальным оборудованием, гитарами, разбросанной одеждой и пустыми банками из-под энергетиков. Воздух пахл пылью, сигаретным дымом и ладаном. Но не это привлекло внимание Минхо.       На белой стене, прямо над микшерным пультом, было размашисто нарисовано что-то красным. Не краской. Чем-то более густым, тёмным, уже подсохшим и давшим трещины.       Надпись. «ТВОЯ МУЗЫКА УМЕРЛА. КАК И ОН. ТЫ — СЛЕДУЮЩИЙ».       А под ней, на пульте, лежал одинокий, увядший подсолнух. Его лепестки были оборваны и разбросаны вокруг, как пепел.       Джисон стоял, прислонившись к стене, в нескольких метрах от этого послания. Он был бледен, руки дрожали. На нём были только рваные джинсы и чёрная майка, на босых ногах — грязные носки.       — Когда? — спросил Минхо, не отрывая глаз от стены. Он уже доставал телефон, чтобы вызвать группу по работе со следами.       — Не знаю. Я был у Сынмина, потом на репетиции часа три. Вернулся двадцать минут назад. И… это. — Джисон провёл рукой по лицу. — Они были здесь. В моём пространстве. Дышали этим воздухом. Трогали мои вещи.       Минхо подошёл ближе, стараясь не касаться ничего. Надпись была сделана, судя по всему, пальцем. Или кистью. Материал… Он наклонился, не прикасаясь. Запах был сладковато-медным, знакомым до тошноты. Кровь. Но чья?       — Ты ничего не трогал?       — Только дверь. Всё остальное как было. Я… я испугался.       «И правильно сделал», — подумал Минхо. Он сделал несколько фото на телефон, затем всё-таки позвонил в участок, отдавая тихие, чёткие распоряжения. Джисон слушал, сжавшись в комок, и когда Минхо закончил, тихо спросил:       — Они приедут? С сиренами? Все соседи узнают…       — Приедут без сирен. И будут в штатском. Но им нужно снять отпечатки, взять образцы. Это важно, Джисон. Это первая реальная зацепка.       Джисон лишь кивнул, опустив голову. Он выглядел разбитым. Вся его наглая самоуверенность испарилась, оставив после себя лишь тень.       Пока они ждали, Минхо осмотрел помещение. Окно в задней стене было целым, но задвижка на нём была сломана — старые, ржавые следы, не сегодняшние. Входная дверь не имела следов взлома. Значит, либо у убийцы был ключ, либо он вошёл, когда дверь была открыта. Или Джисон… Минхо посмотрел на него. Нет. Страх в его глазах был слишком настоящим.       — Джисон, у кого есть ключи от студии?       — У меня. У Сынмина… раньше был у Хёнджина. И… у владельца здания, старика Пак. Он живёт этажом выше.       — Больше ни у кого?       — Нет. Я… я не доверяю людям.       «Вот как», — подумал Минхо, но вслух ничего не сказал.       Через двадцать минут приехала тихая машина без опознавательных знаков. Два техника в комбинезонах быстро и эффективно приступили к работе. Джисон наблюдал за ними, как заворожённый, пока Минхо не отвёл его в дальний угол.       — Нельзя оставаться здесь на ночь. Собирай самое необходимое. Тебе нужно безопасное место.       — Куда? В участок? — Джисон фыркнул.       — У меня есть… свободная квартира. Съёмная. Для свидетелей. Никто о ней не знает, кроме меня. — Минхо говорил быстро, почти не думая. Идея возникла спонтанно, но она была логичной. Свидетелей часто размещали на безопасных квартирах. Правда, эта квартира была его собственной, купленной на сбережения и пока не обставленной. Но Джисон не должен был этого знать, поэтому он соврал.       Джисон посмотрел на него с немым вопросом.       — Почему ты это делаешь?       — Потому что ты — ключ к этому делу. И следующая цель. Моя работа — не дать тебе стать ещё одним трупом в отчётности.       В его глазах промелькнуло разочарование. Ах, да. Он, наверное, ждал чего-то личного. Сентиментального. Дурак.       — Ладно, — просто сказал Джисон. — Сейчас соберу вещи.       Пока техники работали, он наскоро швырнул в рюкзак ноутбук, пару гитарных процессоров, стопку футболок и свою чёрную кожаную куртку. Больше ничего из этого места, осквернённого угрозой, он брать не хотел.       Когда они вышли к машине Минхо, уже стемнело. Джисон молча сел на пассажирское сиденье, прижал рюкзак к груди и уставился в окно. Он был неестественно тих.       Квартира находилась в неприметном жилом комплексе на окраине. Маленькая двухкомнатная на четвёртом этаже. Пустая, если не считать базовой мебели: диван-кровать, стол, стул, пустой холодильник. Пахло свежей краской и одиночеством.       — Заходи, — сказал Минхо, включая свет. — Ванная там. Полотенца чистые в шкафу. За продуктами я заеду завтра. Сегодня потерпи.       Джисон медленно прошёлся по квартире, его шаги гулко отдавались в пустоте. Он выглядел потерянным, как ребёнок в музее.       — А ты? — спросил он, не оборачиваясь.       — Я что?       — Ты где будешь?       — Я поеду в участок. Посмотрю, что нашли техники. А потом домой.       — Останься.       Минхо замер. Джисон повернулся к нему. Его лицо в холодном свете LED-лампы казалось измождённым, почти прозрачным.       — Останься. Хотя бы на первую ночь. Я… — он сглотнул. — Я не хочу быть один. После того, что на стене.       Джисон не приказывал, не издевался и не флиртовал. Это была просьба. Голая, уязвимая просьба напуганного человека.       Минхо почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Профессиональный долг кричал, что это плохая идея. Очень плохая. Но он посмотрел на Джисона — на его дрожащие руки, на тень в глазах — и его собственная усталость, накопившаяся за эти дни, дала о себе знать.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Я останусь. Но на диване. И только на одну ночь.       Уголки губ Джисона дрогнули в слабой попытке улыбки.       — Спасибо.       Ночь опустилась на город, густая и беспокойная. Минхо, скинув пиджак и расстегнув воротник рубашки, устроился на жёстком стуле. Из душа доносился шум воды — Джисон пытался смыть с себя этот день.       Минхо закрыл глаза, но перед ним стояла та самая надпись, кровавыми буквами. «Ты — следующий». Кто он, этот призрак, который убивал, угрожал и проникал в чужие дома? Что связывало его с Джисоном? Месть? Зависть? Безумие?       Шум воды прекратился. Через некоторое время Джисон вышел из ванной. Он был в просторных спортивных штанах и футболке Минхо, которую тот, недолго думая, дал ему из своей спортивной сумки в багажнике. На Джисоне она сидела мешковато, открывая острые ключицы и тонкую шею. Его синие волосы были мокрыми, тёмными, и капли воды падали на ткань.       — Не смогу уснуть, — просто сказал он, садясь на пол у дивана, спиной к нему. Он обхватил колени руками, приняв позу эмбриона.       Минхо молчал. Что он мог сказать? «Всё будет хорошо»? Ложь.       — Он любил подсолнухи, — тихо заговорил Джисон, глядя в темноту за окном. — Его мама выращивала их в деревне. Он говорил, что они как маленькие солнца, которые не боятся смотреть на настоящее. А я… я всегда смеялся над ним. Говорил, что это бред. А теперь… теперь эти чёртовы цветы преследуют меня. В его картине. На моём пульте.       Его голос сорвался. Минхо видел, как дрожат его плечи.       Он не думал. Просто действовал. Сел на пол рядом с ним, не касаясь. Их плечи почти соприкасались в темноте.       — Мы найдём того, кто это сделал, — сказал Минхо. И на этот раз в его голосе не было служебного рвения. Была просто твёрдая, безрассудная уверенность.       Джисон повернул к нему лицо. В темноте его глаза блестели влагой.       — А если не найдёте? Если он доберётся и до меня?       — Тогда ему придётся пройти через меня, — вырвалось у Минхо, прежде чем он успел обдумать слова.       Они смотрели друг на друга в полумраке. Воздух снова стал густым, но на этот раз не от страха или желания. От чего-то более сложного, более глубокого. От признания общей участи, от странного союза, возникшего на краю пропасти.       Джисон медленно, будто боясь спугнуть, положил голову ему на плечо. Минхо не отстранился. Он почувствовал запах своего собственного геля для душа на его коже, смешанный с чем-то уникально джисоновским — металлом, кожей, болью.       — Я боюсь, Минхо, — прошептал Джисон в темноту, и это был самый искренний звук, который Минхо когда-либо слышал от него.       — Я знаю, — так же тихо ответил Минхо. И, после паузы, добавил: — Я тоже.       Он не уточнил, чего именно боится. Возможно, того же самого. А возможно, чего-то другого. Чего-то, что начиналось здесь, в этой пустой квартире, с этим надломленным, невыносимым, живым парнем у его плеча.       Снаружи завывал ветер, гоняя по улицам городской мусор. Где-то там бродил убийца. А здесь, в этой хлипкой крепости из бетона и стекла, два человека сидели в темноте, разделяя тишину и страх, и что-то хрупкое, новое и опасное пускало корни между ними.       Минхо знал, что завтра всё вернётся на круги своя: допросы, улики, профессиональная дистанция. Но эта ночь, этот миг тишины перед бурей, принадлежал только им. И, возможно, именно это и было самым страшным во всей этой истории.       Они так и просидели, может, час, а может, всего десять минут — время в темноте текло иначе. Плечо Минхо затекло, но он не шевелился, слушая, как дыхание Джисона постепенно выравнивается, становится глубже, тяжелее. Когда он уже подумал, что тот уснул, Джисон вдруг заговорил снова, голос его был призрачным, словно доносился из глубин памяти.       — Он звонил мне, знаешь ли. В тот день. За несколько часов до…       Минхо замер, стараясь даже не дышать громко, чтобы не спугнуть поток воспоминаний.       — Кто? Хёнджин?       — Да. Я был на репетиции, всё время на телефоне. Не взял трубку. Потом он написал смс. Глупость какую-то. «Слушай, если я вдруг стану знаменитым мертвецом, продай мои картины подороже. И позаботься о маме», — голос Джисона стал совсем тонким, стеклянным, — я написал в ответ: «Задолбал со своим депресняком, иди лучше выпей вина и расслабься». Больше он не отвечал. А вечером… вечером уже был звонок от Сынмина.       Тишина повисла тяжёлым, влажным покрывалом. Вина, горькая и едкая, подступала к горлу Джисона волной. Он сглотнул, но она не уходила.       — Я мог… Я должен был взять трубку. Мог почувствовать, что что-то не так. Он же никогда так не шутил. А я… я отмахнулся. Послал его пить вино.       Минхо почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это была не просто вина выжившего. Это была зацепка. Небрежная, отчаянная шутка обречённого? Или Хёнджин что-то уже чувствовал? Подозревал?       — Ты сохранил это сообщение? — Спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, профессионально.       Джисон слабо кивнул, головой всё ещё лежащей на его плече.       — В телефоне. У меня… я не мог его удалить.       — Покажешь мне завтра?       — Да.       Ещё одна пауза. Потом Джисон сказал, и в его голосе прозвучала прежняя, знакомая Минхо резкость, но теперь она была направлена внутрь:       — Я ненавижу его за это. За то, что он оставил мне эту записку. И за то, что я его ненавижу.       Минхо наконец пошевелился. Он аккуратно освободил своё онемевшее плечо и повернулся к Джисону, чтобы видеть его лицо в свете уличного фонаря, падающего из окна.       — Ты не виноват, Джисон. Ты не мог знать.       — А кто мог? — Отрезал Джисон, и его глаза в полумраке вспыхнули, — кто-то знал. Кто-то планировал. Кто-то вошёл в его студию и… — Он не договорил, сжав кулаки так, что костяшки побелели.       Минхо не нашёлся, что ответить. Потому что Джисон был прав. Виноват был только один человек. Тот, чьё лицо они ещё не видели.       Он встал, кости похрустывали от неудобной позы.       — Тебе нужно спать. Завтра будет тяжёлый день.       Джисон не стал спорить. Он поднялся с пола, словно автомат, и направился в комнату. На пороге обернулся. Силуэт его был хрупким на фоне тёмного дверного проёма.       — Минхо?       — Да?       — Ты останешься? На диване? Я… мне просто нужно знать, что ты не ушёл.       Минхо почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось.       — Останусь. Обещаю.       Только когда дверь в спальню тихо закрылась, Минхо позволил себе снять маску. Он прошёлся по холодному полу пустой гостиной, остановился у окна. Город внизу светился, жил своей жизнью, не подозревая о маленькой драме в этой бетонной коробке.       Он боялся. Да. Боялся, что не сдержит слово и не поймает убийцу. Боялся, что найдёт Джисона следующим. Но больше всего в этот момент он боялся той странной, тянущей силы, что исходила от этого парня. Силы, которая заставляла его забывать о протоколах, о границах, о здравом смысле. Силы, которая сейчас заставила его пообещать остаться, когда единственным верным решением было бы уехать и больше никогда не оставаться с ним наедине.       В спальне не было слышно ни звука. Минхо лёг на жёсткий диван, укрылся лёгким пледом и уставился в потолок. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь далёкими гудками машин.       Он закрыл глаза, и перед ним снова встала надпись кровью. А потом — лицо Джисона, искажённое страхом, когда он сказал: «Я боюсь».       Минхо сжал веки сильнее. Завтра. Завтра он начнёт всё с чистого листа. Проверит алиби Сынмина в Тэгу. Поговорит с владельцем здания. Получит доступ к сообщению Хёнджина. Будет профессионалом. Стальной стеной.       Но где-то в глубине, в тёмном, непрофессиональном углу его сознания, уже жила другая мысль. Мысль о том, что стальная стена дала трещину. И сквозь неё теперь дул ледяной, опасный ветер, пахнущий дешёвым табаком, дорогим парфюмом и страхом.       И этот ветер звал его по имени.

***

      Две недели промчались в вихре дел и молчаливого напряжения. Безопасная квартира стала призрачным убежищем, где пахло заказанной едой, кофе и невысказанными словами. Джисон, словно загнанный зверь, метался между четырьмя стенами: днём писал музыку, которая выходила агрессивной и надломленной, ночами просыпался от каждого шороха. Минхо появлялся каждый вечер — привозил продукты, иногда отчёты, и молчаливую, тяжёлую поддержку. Они разговаривали о деле, о списках, о тех ниточках, которые обрывались, не доведя до клубка. Ни о чём другом. Туалет в «Гараже» и та ночь на полу были запретной, невидимой чертой, которую оба старательно обходили.       Но напряжение копилось. И видимым симптомом стал инцидент три дня назад. Джисон, заявив, что сходит с ума, самовольно сбежал на заброшенную репетиционную точку на окраине, чтобы «просто поиграть вживую». Минхо, обнаружив его исчезновение, испытал приступ холодной ярости, граничащей с паникой. Он нашёл его там, в полуразрушенном помещении, одного, с гитарой в руках, играющего что-то пронзительно-печальное. Слова тогда были жёсткими, почти жестокими. Джисон огрызался, но в его глазах читалось понимание: он переступил черту их хрупкого договора. С тех пор между ними висела новая стена — из колючей проволоки взаимных обид и невысказанной тревоги.       И вот сейчас Минхо стоял на пороге той самой квартиры, лицо его было каменным, а в руках он сжимал планшет с новыми данными. Данными, которые всё меняли.       Джисон открыл дверь. Он выглядел измотанным, в глазах — та самая усталость, что проедает изнутри. На нём были те же самые спортивные штаны и, кажется, та же самая футболка Минхо.       — Ты выходил? — Первым делом спросил Минхо, переступая порог.       — На двадцать минут. За сигаретами. В круглосутку внизу. Без инцидентов, детектив, можешь выдохнуть, — отрезал Джисон, плюхаясь на диван. Его тон был вызывающим, но в нём не было прежней энергии. Только выжженность. Минхо молча сел напротив, поставил планшет на стол.       — Я проверял алиби Ким Сынмина. В Тэгу.       Джисон насторожился, отложив телефон.       — И?       — Он действительно был там. Билеты, камеры в автовокзале, показания родственников — всё сходится. Он не мог физически совершить убийство.       По лицу Джисона пробежало облегчение, смешанное с разочарованием. Ещё одна ниточка обрывалась. Значит, не Сынмин. Кто же тогда?       — Но, — продолжил Минхо, и в его голосе появилась та самая сталь, — я также получил доступ к финансовым отчётам студии Хван Хёнджина. За последний год.       Он включил планшет, вывел на экран графики и таблицы. Джисон придвинулся ближе, брови нахмурены.       — Что в этом такого? Хёнджин продавал картины, были заказы…       — Были. До определённого момента. А потом, примерно девять месяцев назад, пошли крупные, регулярные поступления. Не от продаж. Переводы с одного и того же счёта. Суммы, в разы превышающие его обычный доход.       Джисон щурился, пытаясь вникнуть.       — Меценат?       — Возможно. Но счёт анонимный. Офшор. Проследить сложно. Однако есть кое-что интереснее, — Минхо перелистнул страницу, — примерно в то же время начались и регулярные отчисления с этого счёта. Не такие крупные, но стабильные. На другой счёт.       — И кому он платил? Минхо посмотрел на него прямо.       — Тебе, Джисон.       В воздухе повисла тишина, настолько густая, что её можно было резать. Джисон замер, его лицо стало совершенно пустым, будто из него выдернули вилку.       — Что? — выдохнул он.       — Твоей компании. На твои рекламные кампании, промоушен. Суммы аккуратные, будто кто-то не хотел привлекать внимания, но помогал тебе держаться на плаву. Особенно после того скандального шоу, когда от тебя отвернулись спонсоры. Джисон медленно покачал головой.       — Я… я не знал. Хёнджин никогда… Он бы хвастался. Он не из тех, кто помогает тихо.       — Я в этом уверен, — холодно согласился Минхо. Его взгляд стал тяжёлым, исследующим, потому что эти переводы начались после его смерти.       Время в комнате остановилось. Джисон уставился на цифры на экране, будто они были написаны на незнакомом языке. Его мозг отказывался складывать пазл.       — То есть… кто-то… убил Хёнджина… и теперь платит мне деньги? — голос его был бесцветным, лишённым интонаций.       — Не просто платит. Создаёт финансовую связь. Между тобой и смертью Хёнджина. И делает это так, чтобы её можно было легко обнаружить, если копнуть глубже.       Джисон резко встал, начал метаться по комнате, как в клетке.       — Зачем? На кой чёрт? Чтобы подставить меня? Но это же просто тупо! Любой, кто посмотрит, поймёт, что я не мог…       — Не мог что? Не мог убить своего лучшего друга, чтобы получать деньги от таинственного покровителя? — Минхо всё так же сидел, наблюдая за его паникой, — логика убийцы редко бывает прямой, Джисон. Иногда цель — не просто убить. А сломать. Запятнать. Уничтожить всё, что было дорого. Или сделать так, чтобы жертва сама себя уничтожила.       Джисон остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло. Его дыхание запотело на поверхности.       — Он хочет, чтобы я сошёл с ума, — прошептал он, — или чтобы все думали, что я сошёл с ума. Или… чтобы ты думал, что я замешан в этом.       Минхо молчал. Это было одним из вариантов. Возможно, самым вероятным. Финальный аккорд мести — не только отнять жизнь, но и растоптать память, дружбу, превратить скорбь в подозрение.       — Что теперь? — спросил Джисон, не отрываясь от окна.       — Теперь мы знаем, что у убийцы есть ресурсы. И что он играет в долгую, изощрённую игру. Тебе нельзя выходить. Никуда. Даже в круглосутку.       Джисон обернулся. В его глазах горел знакомый, опасный огонь — смесь ярости и отчаяния.       — Сидеть здесь? Пока он разрисовывает стены кровью и переводит мне деньги? Пока он решает, когда и как меня прикончить? Нет, Минхо. Я не могу.       — Ты должен.       — Я не могу! — Крик вырвался из него, хриплый и сдавленный. Он подошёл к Минхо вплотную, — я задыхаюсь здесь! Каждый день я вижу его лицо. Слышу его голос в той песне, которую мы с парнями писали. Я чувствую, как схожу с ума! И этот ублюдок… Он знает. Он знает, что я здесь. Играет со мной, как с добычей. Так пусть приходит! Пусть смотрит мне в глаза, когда будет резать!       Минхо встал, чтобы сравняться с ним. Их разделяли сантиметры.       — Это именно то, чего он хочет, Джисон. Выманить тебя. Заставить совершить ошибку. Или просто насладиться твоей истерикой. Не дай ему этого.       — А что ты предлагаешь? Ждать, пока я сам себя загрызу?       — Я предлагаю драться умом, а не истерикой! — голос Минхо тоже сорвался, в нём впервые за две недели прорвалось настоящее чувство. — Я предлагаю использовать это! Эти переводы — ошибка. Он показал себя. Мы знаем, что он следит за тобой, знает твои счета. Мы можем попытаться проследить, откуда идут деньги. Мы можем начать контр-игру.       Джисон смотрел на него, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Ярость медленно уступала место изнеможению. Он снова казался тем испуганным мальчиком из первой ночи.       — Я устал от этого, Минхо, — тихо сказал он, — я просто устал.       И тогда Минхо, нарушив все свои внутренние запреты, все протоколы, поднял руку и положил её на его плечо. Твёрдо. По-мужски. Но в этом жесте была не только решимость. Была связь.       — Тогда позволь драться мне. Но для этого мне нужен ты. Целый. И в здравом уме. Хоть на пять процентов здравого ума. Держись за эти пять процентов. Ради Хёнджина. Ради себя.       Джисон закрыл глаза. Он дрожал под его ладонью, тонкий, как струна. Потом медленно, будто против собственной воли, склонил голову и упёрся лбом в плечо Минхо. Не в объятия. Просто точку опоры.       — Хорошо, — прошептал он в ткань его рубашки, — но если он придёт…       — Он не придёт, — сказал Минхо, и это была ложь, в которую он сам отчаянно хотел верить. Его рука не двигалась с плеча Джисона, — потому что мы найдём его первыми.       Они стояли так посреди пустой, безликой квартиры — детектив и его ключевой свидетель, потенциальная жертва и её единственная защита. Стены сжимались, но не так, как в участке. Теперь они сжимались вокруг них двоих, выталкивая наружу весь остальной мир с его угрозами, кровью и деньгами на анонимных счетах. Минхо чувствовал тепло Джисона сквозь ткань, слышал его неровное дыхание. И понимал, что точка невозврата осталась далеко позади. Теперь он дрался не только за раскрытие дела. Он дрался за этого наглого, несчастного, живого парня у своего плеча. И это было в тысячу раз страшнее.       Джисон поднял на него глаза. Он долго всматривался в его лицо, словно что-то выискивая. Он поцеловал первым. Это был не поцелуй отчаяния или страха. Не похожий на тот, жадный и влажный, в туалете клуба. Это было что-то другое. Медленное, почти вопросительное прикосновение губами к уголку его рта. Движение настолько тихое и хрупкое, что Минхо мог бы отстраниться, даже не осознав. Но он не отстранился.       Он замер, и мир сузился до этого крошечного участка кожи, до тепла чужого дыхания, до дрожи, передававшейся от тела Джисона к его собственному. В голове пронеслась трезвая, холодная мысль: «Ошибка. Огромная, непростительная, непрофессиональная ошибка». Но тело отказалось её слушать. Оно помнило. Помнило хватку в волосах, преданный взгляд снизу вверх, вкус его собственного безумия на языке этого человека.       Джисон оторвался, всего на сантиметр, его глаза, широко раскрытые, искали в глазах Минхо ответ, разрешение или осуждение. В них не было ни прежней наглости, ни игры. Только обнажённая, невыносимая уязвимость.       И Минхо сломался.       Он ответил. Нежно, вопреки всему, что кричало внутри. Его губы встретились с губами Джисона в медленном, исследующем поцелуе. Рука, лежавшая на плече, скользнула к шее, пальцы вцепились в короткие, слегка влажные волосы на затылке. Они как будто обменивались тишиной, болью и той чудовищной тяжестью, что давила на них обоих.       Джисон вздохнул в его губы, звук, похожий на стон облегчения, и прижался всем телом, будто пытаясь впитать его тепло, его твердость, его реальность. Его руки сжали складки рубашки Минхо на спине, костяшки побелели.       Они стояли так посреди пустой гостиной, и время снова потеряло смысл. Когда поцелуй закончился, они просто стояли, лоб к лбу, глаза закрыты, дыша одним воздухом, слишком быстрым, слишком громким в тишине квартиры.       — Это ужасная идея, — прошептал наконец Минхо, его голос был хриплым, приглушённым. — Катастрофическая.       — Знаю, — так же тихо ответил Джисон, не отодвигаясь. — У меня, кажется, только такие и бывают.       — Всё равно что подлить бензина в костёр.       — Может, тогда и сгорит быстрее. И останется только пепел. И тишина.       Минхо открыл глаза. Он смотрел в тёмные, бесконечно уставшие глаза Джисона, в которых теперь плавала тень чего-то похожего на надежду. Или на саморазрушение. Возможно, это было одно и то же.       — Я не могу тебя вытащить, Джисон. Я сам тону.       — Тогда давай тонуть вместе. Хотя бы так.       Это была детская, эгоистичная логика. Логика человека, заглянувшего в бездну и решившего, что падать в компании не так страшно. И Минхо, чей внутренний компас был окончательно сбит усталостью, страхом и этим проклятым делом, не нашёл в себе сил ей противостоять.       Он не поцеловал его снова. Вместо этого он обнял. Просто обнял. Крепко, по-дружески, но граница между дружеским и чем-то большим уже была стёрта в пыль. Джисон обвил его руками талию, спрятал лицо у него на груди, и его плечи слегка содрогнулись — один раз, два.       Минхо стоял, глядя в потолок над его головой, и думал о кровяных надписях, об анонимных счетах, о подсолнухах. Думал о том, как завтра ему придётся снова быть детективом Ли. Как ему придётся скрывать это. Как ему придётся лгать.       Но в эту секунду, в этой пустой квартире, под тяжестью этого доверчивого, сломленного тела в своих руках, он позволил себе просто быть Минхо. Заблудившимся, напуганным, уставшим Минхо, который нашёл в самом эпицентре кошмара единственную точку тепла. И прижался к ней, как к последнему спасательному кругу, зная, что круг этот — дырявый, и они оба пойдут ко дну.       «Завтра, — подумал он, — завтра всё будет по-другому».       Но он уже не верил в это. Потому что завтра не существовало. Существовало только сейчас. И этот запах, и это тепло, и эта тишина, наполненная биением двух сердец, бьющихся в унисон против всего мира, который хотел их уничтожить.       Завтра наступило, и ничего не изменилось. Вернее, изменилось всё, но на поверхности осталась та же ледяная плёнка повседневности. Минхо приехал с утра, привёз свежий кофе и сэндвичи. Говорил о новых данных: техники всё ещё не вышли на источник крови на стене, офшорный счёт был как чёрная дыра, сливавшая в себя следы. Его голос был ровным, профессиональным, но взгляд избегал Джисона дольше, чем обычно. А когда их глаза всё же встречались, в воздухе натягивалась невидимая струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения.       Джисон слушал, закутавшись в плед на диване, и чувствовал странное, гнетущее спокойствие. Та ночь, тот поцелуй, то объятие — они не сняли страх. Они заключили его в стеклянный шар, где он продолжал бушевать, но уже как будто за стеной. А внутри шара теперь было двое.       — Что дальше? — спросил Джисон, когда Минхо замолчал, уставившись в пустой стакан. — Ждём следующего «подарка»?       — Нет, — резко сказал Минхо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая так пугала и притягивала Джисона. — Ждать мы больше не можем. Он взял паузу, чтобы ты сломался. Не дадим ему этой победы.       Джисон приподнял бровь:        — У тебя есть план, детектив? Нарушить все свои же правила?       Минхо встал, прошёлся по комнате. Его движения были собранными, энергичными, как у хищника, почуявшего слабину.       — Он играет с тобой. На твоём поле. Использует твои страхи, твою музыку, твоего друга. Значит, нужно выманить его на мое.       — На твоё? В участок? — Джисон фыркнул.       — Нет. В открытое поле. Где мы будем контролировать ситуацию. Или, по крайней мере, создадим такую иллюзию.       Он повернулся к Джисону, его глаза горели холодным огнём.       — Ты дашь концерт.       Слова повисли в воздухе нелепым, опасным аккордом. Джисон уставился на него, не веря своим ушам.       — Ты сбрендил окончательно? Концерт? Прямо сейчас, когда какой-то психопат хочет сделать из меня отбивную?       — Не сейчас. Через четыре дня. В «Гараже». Ты же говорил, у тебя там был забронирован слот ещё до всего этого. Отменять не стал.       — Я его и не отменял, потому что думал, что к тому времени либо меня уже прикончат, либо этого урода поймают! — Джисон вскочил с дивана, плед свалился на пол. — Это же идеальная возможность для него! Толпа, шум, хаос!       — Именно, — не моргнув глазом, парировал Минхо. — Идеальная возможность для нас. Мы будем знать время и место. Мы подготовимся. Каждый вход, каждый выход, каждый человек в зале будет под контролем. Скрытые камеры, оперативники в штатском, охрана у гримёрки. Мы сделаем из концерта капкан.       Джисон медленно покачал головой, пытаясь осмыслить масштаб безумия.       — Ты хочешь использовать меня как наживку. Как приманку.       — Я хочу использовать тебя как активного участника операции, а не как пассивную жертву в четырёх стенах! — голос Минхо дрогнул, выдавая напряжение. — Он следит за тобой, Джисон. Он знает твой график. Он ждёт, когда ты выйдешь. Так выйди, но на наших условиях. В месте, которое мы прочешем до последней пылинки. Заставь его сделать ход. Или хотя бы показать себя.       Джисон отвернулся, глядя в окно. Мысль выйти из этой клетки, почувствовать под ногами сцену, снова взять в руки гитару перед живой аудиторией… Это было как глоток чистого воздуха после удушья. Опасного, отравленного воздуха. Но всё же.       — А если он не придёт? — тихо спросил он.       — Тогда ты просто отыграешь концерт. И докажешь себе, что не сломлен. Это уже победа.       — А если он придёт… и что-то пойдёт не так?       Минхо подошёл к нему вплотную. Он не прикасался к нему, но его близость была осязаемой, как стена.       — Тогда я буду рядом. Я обещаю. Не как детектив Ли. Как Минхо. И я не дам ему тебя тронуть.       Это было глупо. Безответственно. Эмоционально. Всё, против чего Минхо годами выстраивал свою профессиональную броню. Но он сказал это. И Джисон поверил. Потому что другого выбора у него уже не было. Сидеть и ждать было хуже.       Джисон медленно кивнул.       — Ладно. Делаем по-твоему. Но если я умру на этой сцене, я вернусь призраком и буду каждую ночь являться тебе, играя на расстроенной гитаре прямо у тебя в спальне.       Уголки губ Минхо дрогнули в почти что улыбке.       — Договорились.

***

      Следующие три дня пролетели в лихорадочной подготовке. Минхо почти не появлялся в квартире, только короткие звонки и сухие отчёты: «Камеры установлены», «Персонал клуба проинструктирован», «Команда готова». Джисон чувствовал себя винтиком в огромной, чужой машине. Он репетировал на акустике, чтобы не шуметь, перебирал старые песни и набрасывал новые — полные ярости и страха, которые, как он знал, никогда не выпустит в эфир.       Накануне концерта Минхо приехал поздно. Он выглядел измотанным, но собранным. Разложил на столе план клуба, утыканный цветными метками.       — Вот здесь, у бара, здесь, у входа в туалеты, и здесь, у аварийного выхода, будут наши люди, — он водил пальцем по схеме. — Ты будешь на сцене. Я — здесь, за левыми кулисами. У меня будет прямая видимость на тебя и на большую часть зала. На тебе будет передатчик. Одно слово — и всё будет остановлено.       Джисон смотрел на план, на эти стрелочки и кружочки, которые должны были защитить его жизнь. Все это выглядело так абстрактно. Так ненадёжно.       — Ты уверен, что он придёт? — снова спросил он, уже в который раз.       — Нет, — честно ответил Минхо. — Но если он так одержим тобой, если он наслаждается этой игрой… шанс есть. Он захочет увидеть тебя уязвимым. На сцене, на виду, но при этом в своей стихии. Это сильный образ. И его безумию он может показаться привлекательным.       Джисон содрогнулся.       — Прекрасный психологический портрет. Прямо хочется с ним встретиться.       Минхо наконец поднял на него взгляд. В его глазах была та же усталость, что и у Джисона.       — Ты можешь отказаться. Прямо сейчас. Я отменю всю операцию. Это не приказ.       Джисон задумался. Отказаться. Вернуться в эту тюрьму из страха и ожидания. Или выйти и встретить опасность лицом к лицу, пусть и с хлипким щитом из полицейских протоколов.       — Нет, — сказал он твёрдо. — Я выступлю. Для Хёнджина. Чтобы он знал, что я не спрятался.       Минхо кивнул, одобрительно, но без радости.       — Тогда отдыхай. Завтра большой день.       Он собрал бумаги, чтобы уходить. И тут Джисон его окликнул.       — Минхо.       Тот обернулся.       — Когда всё это закончится, я хочу твою задницу.       Слова повисли в воздухе нелепой, похабной, оглушительно честной кульминацией. Весь гнетущий накал, вся смертельная серьёзность ситуации разбились вдребезги об эту одну, грубую, детски-прямолинейную фразу.       Минхо застыл у двери, его пальцы всё ещё сжимали ручку. Сначала он не понял. Потом понял. И на его уставшем, измождённом лице, лишённом эмоций весь вечер, началась настоящая буря. Щёки покрылись густым, некрасивым румянцем. Глаза округлились, потом сузились. Губы плотно сжались, но уголки предательски дёрнулись вверх, будто пытались подавить дикий, неуместный смех. Он выглядел так, будто его одновременно ударили по голове и щекотали.       — Что? — выдохнул он, голос сорвался на смесь хрипа и писка.       Джисон стоял посреди комнаты, спокойный, как будто только что попросил передать соль. Вся его прежняя бравада вернулась, но теперь она была иной — не защитной бронёй, а скорее вызовом, брошенным в лицо и страху, и смерти, и всем этим дурацким правилам. Он улыбался. Нагло. Беззастенчиво. И в этой улыбке было обещание. Обещание жизни после. Если, конечно, после наступит.       — Ты слышал, коть. Я хочу твою задницу. В качестве приза за выживание. Или в качестве утешительного приза, если всё пойдёт к чертям, но мы чудом выживем. Непременно хочу. Мечтаю о ней с того самого туалета. Она у тебя, знаешь ли, чертовски соблазнительная, когда ты злишься и пытаешься сохранить серьёзность.       Минхо продолжал молчать, переваривая. Стыд, ярость, нелепость и это чёртово облегчение от того, что даже на краю пропасти этот идиот остаётся идиотом, смешались в нём в гремучий коктейль.       — Ты… — он попытался собрать рассыпавшиеся по полу обломки своего авторитета. — Ты совершенно невозможен. Мы планируем операцию по поимке убийцы, а ты… ты заявляешь о своих… своих похотливых планах!       — Ну а что? Планировать надо всё, — парировал Джисон, делая шаг вперёд. — И операцию, и её достойное завершение. Я просто вношу ясность в наши дальнейшие… деловые отношения.       — Между нами нет и не будет никаких «дальнейших отношений»! — рявкнул Минхо, но это прозвучало фальшиво. Потому что они уже были. Здесь. В этой комнате. В том поцелуе. В той ночи в клубе.       — Будут, — уверенно заявил Джисон, подходя ещё ближе. Теперь их разделял всего метр. — Потому что когда вся эта хрень закончится, тебе понадобится что-то очень, очень мощное, чтобы отвлечься. А я, как оказалось, могу быть очень, очень мощным отвлечением. Или ты забыл?       Минхо вспомнил. Влажное тепло, полную покорность, хриплые стоны, отдававшиеся эхом в кафеле. Его уши горели огнём. Он чувствовал себя школьником в пубертате, которого застали за похабной картинкой.       — Это неуместно, — прошипел он, отворачиваясь, но не уходя. — Не время и не место.       — А какое время? Какое место? Когда мы в гробу будем лежать? — Голос Джисона внезапно потерял всю игривость, стал низким и серьёзным. — Завтра всё может кончиться, Минхо. В любую секунду, с тех пор как Хёнджина не стало, всё могло кончиться. Так что, прости, если я хочу говорить о хорошем. О том, чего хочу. О тебе. И о твоей потрясающей, упругой, великолепной заднице, которую я собираюсь…       — Заткнись! — Минхо обернулся к нему, и в его глазах бушевала настоящая буря. Не злости. А чего-то гораздо более сложного. Смущения, страха, желания и чистой, неразбавленной неловкости. — Просто… заткнись нахрен, Джисон.       Джисон замолчал. Но ухмылка не сходила с его лица. Он выиграл этот раунд. Он вытащил их обоих, хоть и на секунду, из трясины страха и безысходности. Он напомнил им, что они живы. И что у живых есть желания. Даже самые глупые. Даже самые похабные.       — Хорошо, — сдался Джисон, разводя руками в театральном жесте. — Буду тише воды, ниже травы. Но моё предложение остаётся в силе. Запомни это.       Минхо шумно выдохнул, снова повернулся к двери. Его уши всё ещё пылали. Но внутри, под грудой стыда и раздражения, копошился крошечный, тёплый червячок чего-то похожего на… на предвкушение. Чёрт возьми.       — Отдыхай, — буркнул он в последний раз, уже выходя. — И постарайся думать о чём-нибудь другом. Хотя бы до завтрашнего вечера.       — Обещаю попробовать, — солгал Джисон сладким голосом.       Дверь закрылась. Джисон остался один. Ухмылка медленно сползла с его лица. Он подошёл к окну, глядя на тёмную улицу. Страх вернулся, холодный и липкий. Но теперь он был не одинок. Теперь у него было оружие. Глупое, неприличное, совершенно нелегальное оружие в виде одной мысли, одной картины будущего, за которое стоит бороться.       «Подожди, ублюдок, — мысленно обратился он к невидимому убийце. — У меня теперь есть планы. Очень конкретные планы. И ты в них не входишь».       А внизу, садясь в машину, Минхо ударил кулаком по рулю. Один раз, сильно. Потом опустил голову на сложенные на руле руки. Его плечи тряслись. Сначала от ярости. Потом от чего-то другого. От смеха. Тихих, истеричных, беззвучных рывков, сотрясавших всё его тело.       «Чёртов, долбаный, ебучий Хан Джисон».       И мысль, которая наконец вырвалась на свободу, заглушив на миг все страхи и сомнения, была проста — он сам совсем не против отдаться Джисону.       Завтра была западня. Завтра была опасность. Но завтра также было обещание. И, возможно, это самое идиотское, самое неприличное обещание из всех когда-либо данных и было тем, что не давало ему окончательно сломаться.