Часть 32

Словно всерьёз восприняв последний приказ принца, в покоях Сонхва немедленно принялся раздевать Хонджуна. Действуя размеренно, не вкладывая в свои движения никакого подтекста, он развязал пояс халата и аккуратно сложил тот на краю кровати. Медленно, аккуратно стянув ткань с плеч, Сонхва убрал халат к поясу, а после повернулся обратно и потянул с Хонджуна вверх короткую, белую камису. Несмотря на внешнюю сухость его стараний, от каждого движения Сонхвы веяло грацией, изяществом того рода, с которым повезло бы лишь родиться, но никак не заработать даже десятилетиями бесчисленных страданий. Обычные для наложников танцы в исполнении Сонхвы должны были бы являться зрелищем истинного удовольствия; жаль, что Хонджун не любил танцы. Однако представленные им в воображении сцены — сцены и то неопределимое в окружающем его воздухе, что ассоциировалось с запахом Юнхо, уже не море, но вкус чистого, возбуждённого омеги, — в любом случае заставили его тело недвусмысленно среагировать. Перед лицом изящно опустившегося на колени Сонхвы член Хонджуна дёрнулся под тканью, но тот даже не подал вида, что заметил что-либо. Только прикоснулся к шнурам завязок на поясе и почти нежно, почти заботливо принялся их распутывать с таким вниманием, словно в мире не существовало ничего более важного. Ничем более не удерживаемые, штаны Хонджуна медленно сползли с его бёдер и мгновением спустя наконец оказались на полу; прикрыв глаза, Сонхва глубоко, жадно вдохнул разлившиеся вокруг феромоны. Секундой позже, вскинув на Хонджуна просительный взгляд, он неожиданно уверенно скользнул вверх по бёдрам своими ласковыми ладонями. — Господин позволит позаботиться о нём? Снять напряжение этого дня?.. Сонхва звучал так, словно действительно этого хотел. Не касаясь члена Хонджуна, тем не менее он держался настолько близко, что всей кожей чувствовалось срывавшееся с губ его горячее дыхание. Сопротивляться Хонджун не хотел и не мог; всего лишь усталого кивка внимательно следившему за ним Сонхве оказалось достаточно. Однако он всё равно в первую очередь заботился о Хонджуне, пусть даже кто-либо другой на его месте мог счесть подобные действия слишком смелыми. До сей поры нежные ладони окрепли, приобрели силу, и под их давлением Хонджуну пришлось отступить на шаг, а после — и опуститься спиной на кровать. Ложиться Сонхва заставлять его не стал, но откинуться назад, оперевшись на вытянутые руки, чтобы дать ему место для маневра, Хонджун догадался и сам. Имитируя омежье тесное нутро, Сонхва сжал губы на его члене и повёл языком, не дразня, но размазывая слюну. Он действовал предельно эффективно, явно добиваясь не удовольствия — оргазма. Но нельзя было сказать, что удовольствия Хонджун не получил никакого, наоборот, наверное, слишком много и одновременно разом, стоило Сонхве взять его в рот до конца без каких-либо трудностей. Он действительно не врал тогда, что умеет многое, но не мог обмануть собственное тело: вместо того, чтобы смотреть на растягивающие вокруг ствола тёмные, мягкие губы, Хонджун разглядывал дрожащие мокрые ресницы, запечатлевал в памяти сосредоточенную морщину меж аккуратно выщипанных бровей, замысловатый узор хной, ведущий от внешнего уголка левого глаза к виску. Невозможно было отрицать его красоту даже в такой момент; особенно в такой момент. Его красоту, его умение доставить удовольствие так хорошо и так быстро, что спустя менее чем через минуту после того, как Сонхва качнул впервые головой, Хонджун уже почти забыл обо всех своих навязчивых, дурацких мыслях. Почти забыл о преследовавшей его тревоге, о терзавших до последнего страхах и сомнениях — а вдруг Юнхо не выживет, а вдруг очнётся безумным, не сможет говорить, ходить… Вероятно, пришлось бы тогда отослать его в летний дворец под вечным присмотром, чтобы не вызывать пересудов при дворе — но, шикса, и эти мысли, поблёкнув, отошли на задний план, уступив стараниям Сонхвы. Явно задавшись целью выдавить из него оргазм, Сонхва пустил в ход руки: нежно обхватил уже формирующийся в основании узел, имитируя начало сцепки, и бережно сжал, одновременно вновь расслабляя горло и пропуская его глубже. Простая последовательность действий оказалась эффективнее всего; Хонджун излился ему в глотку и, пульсируя, замер. Отстраняясь, Сонхва старательно вылизал его, убирая следы, и вновь приник губами к головке, ловя очередную порцию спермы и не давая Хонджуну сосредоточиться хоть как-то и прийти в себя. Может быть, если бы Сонхва не трогал узел, ещё получилось бы сдержаться и закончить сразу, но пути назад уже не осталось: заняв весь обхват его кулака, узел налился окончательно, и в новом приступе удовольствия Хонджун стиснул зубы. Стонать на всё крыло, пока его собственный омега лежал внизу при смерти, казалось неправильным, как и в принципе казалось неправильным всё происходящее… …Хотя расчет, разумеется, оправдал себя: после такого Хонджун отключился почти мгновенно, стоило ему переползти на подушку да притянуть к себе попытавшегося, как только всё закончилось, сбежать Сонхву. Прогоняя прочь подозрения, что тот попросту боится оставаться здесь на ночь, чтобы не отравиться тоже, Хонджун крепче сжал объятия вокруг его груди и вдохнул полностью прогнавший из воздуха вокруг все остатки моря отчего-то кажущийся горьким шоколад. *** Разместили собак, оказывается, всё же во дворцовой псарне. Несмотря на приказ, Уджи так и не пришёл с докладом, но Хонджуну даже не потребовалось искать его вновь: на короткий, незначительный комментарий, сделанный с утра себе под нос, отреагировал Сонхва и тут же доложил нужное. Когда тот сумел разобраться и выяснить всё, Хонджун даже не пытался представлять, однако оказалось, что даже в псарне тот уже успел побывать ещё в самый первый день. В принципе получалось, что прошедшего времени Сонхве с лихвой хватило, чтобы разобраться в том, как всё устроено у Хонджуна, и даже взять бразды правления в руки. Уже лежала подготовленная одежда, стояла принесённая для умывания вода, а еду и питьё принёсший им слуга попробовал при них первых и ждал с десяток минут, прежде чем Сонхва указал ему подбородком в сторону стола. Разумеется, в этот раз принесли и кофе: его Сонхва разлил по тонким, прозрачным на просвет фарфоровым чашкам с нарисованными пандами сам и первым попробовал из обеих. — Моему господину стоит подождать на всякий случай, — спокойно разъяснил он, под раздражённым взглядом Хонджуна отодвигая чашку от него подальше. — Одного случая нам уже достаточно. Если господин желает проверить, как присматривают за питомцами Юнхо-сси, я осмелюсь предложить проводить его. Но, господин, эти звери — не то, чем подобает заниматься наложнику рода Ким, и… Жестом прервав его, Хонджун потянулся за кофе. Дольше он ждать был не в силах, как и с утра слушать чужие увещевания о том, кому что подобает, а что — нет. И без того при дворе желающих довести до него своё мнение хватало с лихвой, однако как Хонджун игнорировал по большей части их всех, так он собирался игнорировать и Сонхву. Поняв намёк, тот ненадолго замолк; словно поджидая нарочно паузы в разговоре, отодвинув занавесь, в покои заглянул кто-то из слуг. Всех их Хонджун помнил лишь в лицо, но не по именам, как и этого омежку, явно выступившего в роли простого посыльного. Однако адресатом неожиданно оказался не он сам, а Сонхва, тут же вежливо поднявшийся на ноги. — Что случилось? — поинтересовался тот и вместе с вежливым поклоном получил на руки несколько мелких записок из дешёвого папируса, которым по-прежнему из-за его доступности продолжали пользоваться по большей части бедняки. Из тех же, кого знал Хонджун, папирус предпочитал Сынгван, и по наследству его систему, по-видимому, перенял Сонхва. Сколько раз Хонджун видел эту картину — Сынгвана, старательно вчитывавшегося в чьи-то каракули, а потом скручивавшего папирус в трубочку и убиравшего в карман… В противовес ассоциациям Хонджуна, Сонхва предпочёл сразу нацарапать ответ переданным ему стилом, а не раздавать указания на словах. Рассеивая большую часть болезненного сходства, щурясь, он наклонился над столешницей и вслух диктовал себе: — Подготовить одеяние… Сверить и пересчитать запасы провизии… Убрать помещения, вернуть свечи… — Никаких свечей, — перебил его Хонджун. — Обычные — сколько угодно, но не подавляющие запах. — Но, господин, во дворце… — попытался возразить Сонхва, однако, наткнувшись на его раздражённый взгляд, сразу же замолчал. Остаток указаний он дописывал уже в тишине, лишь то и дело безмолвно шевеля губами. Недовольно отставив пустую чашку, Хонджун поднялся. — Где там собаки?.. — осведомился он. Сонхва торопливо поклонился и, не глядя, сунул слуге ворох записок. — Следуйте за мной, господин, — предложил он и, склонив голову, первым направился к выходу из покоев. Пока Сонхва спускался по лестнице, всё время держась чуть впереди, Хонджун задумчиво разглядывал надетый на нём ошейник. В отличие от остальных омег, Сонхва не снимал тот даже на ночь, даже в покоях Хонджуна, где, казалось, не имело никакого смысла подчёркивать свой статус: кто, как не Хонджун, мог лучше знать, кем являлся Сонхва?.. Пожалуй, стоило как-нибудь спросить принца, как вёл себя Сонхва с ним и насколько цеплялся за внешнее, показное. Вот кому, пожалуй, стоило дарить драгоценности; с другой стороны, сейчас Сонхва не носил буквально ничего. Или Хёнджин мог запретить забирать всё заслуженное? Нет, пожалуй, тогда бы Сонхва говорил бы о нём вовсе не с тоскливой улыбкой. Пожалуй, следовало показать Сонхве хранилище и предложить выбрать себе хоть что-нибудь даже не в награду, но чтобы не выделяться среди других. Хоть и в большей степени игнорируя собственную репутацию, неблагодарным Хонджун прослыть не хотел. В любом случае ему не имело смысла даже пытаться соперничать с Великим Ваном, чьи омеги чуть ли не купались в золоте, но и демонстрировать ранее заметно любившего украшения Сонхву с их явным отсутствием не стоило. В конце концов, лишь некоторая скупость была полезна репутации казначея, но совершенно точно не абсолютная. С другой стороны, пока Хонджун прохлаждался бы где-либо вне своих покоев или лекарской зоны, слуги понятия не имели бы, где его искать. Стань Юнхо хуже, успел ли бы Хонджун добраться до его постели вовремя?.. Нет, хранилище могло и подождать. По крайней мере до тех пор, пока Юнхо не станет лучше. С утра изменений не было, но Хонджун не прекращал надеяться: в конце концов, отсутствие результата тоже являлось результатом, и на текущий момент он был готов удовлетвориться и отсутствием новостей, если эти новости являлись бы сообщением о ухудшении состоянии Юнхо или даже о его смерти. Однако в любом случае Хонджуну стоило поторопиться с возвращением, поскольку пропустить он не желал никаких новостей, будь те даже самыми плохими из всех возможных. У входа на территорию псарни Сонхва незаметно поменялся местами с Хонджуном, отступив ему за спину и пропуская вперёд. Сначала показалось, что периодически доносившийся до них лай напугал его, однако уже минутой спустя Сонхва с интересом блестел глазами и вертел головой из стороны в сторону. Тем не менее, стоило вдали, у вольеров, показаться человеческой фигуре, как тот сразу выпрямился и принял независимый вид. — Фу! Фу, я кому сказал! — поймал попытавшегося с рыком просочиться в приоткрытую дверь пса Сынчоль и бесцеремонно зашвырнул обратно за высокую, в пару человек высотой, ограду. — Ваша светлость? Чему обязан? Сынчолю — омеге — Хонджун когда-то сам дал свободу, однако тот всё равно остался служить, пусть уже и за деньги. Впрочем, помня его совсем мальчишкой, всё возящимся с собаками и таскавшимся то с одним, то с другим больным псом, Хонджун именно на это и рассчитывал: псы у Сынчоля выздоравливали и слушались после его одного, и каждого из них Сынчоль знал не только в морду, но и мог рассказать всю историю или с момента покупки, или даже с рождения, узнать каждого на слух по лаю и без слов понимать, чего хочет тот или иной пёс. Именно после жалобы Сынчоля пришлось отдать мирохских лаек обратно на родину, и теперь Хонджун с интересом ждал, что тот расскажет о новоприбывших, как охарактеризует их хозяина и чего потребует в этот раз. — А, мастифы, — кивнул Сынчоль и деловито повёл их куда-то прочь, в сторону больших, затенённых вольеров. — Внутрь не пущу, Ваша светлость, они вас порвут просто и останемся мы без господина. Мне приготовить их к новой перевозке?.. — Зачем?.. — не понял Хонджун, куда и зачем тот собрался девать собак Юнхо. И тут же вздрогнул: большое тёмное пятно, издали казавшееся ему не то камнем, не то просто куском грязи, вдруг шевельнулось и с рёвом бросилось на забор, сотрясая его и шатая, словно сделанное из перьев. — Но Юнхо-сси не приходит второй день. Или его продали без собак? Ваша светлость, я не возьмусь заботиться о горных мастифах. — Из-за громкости лая, больше походившего на издаваемые каким-либо чудовищем звуки, Сынчоль вынужден был перейти на крик: — Здесь только самцы! Только Юнхо-сси знает, как за ними ухаживать и на что обращать внимание! Замахав руками, Хонджун заставил его отойти следом в сторону, где можно было уже не высаживать так голос, стараясь быть услышанным. — Юнхо заболел и будет болеть ещё некоторое время, — торопливо пояснил он. — Как его собаки без него? — Так себе, — буркнул Сынчоль, наконец отворачиваясь от всё ещё беснующегося вольера. — Еду-то я им бросаю, а вот убраться не получается никак. Нет у меня самоубийц туда лезть. — Настолько злые? — поразился Хонджун. Чёрные, огромные псы с шерстью длиной с его ладонь, а то и две разом, высотой на всех четырёх лапах чуть ли не до плеча, казались порождениями самой шиксы. Сынчоль пожал плечами: — С Юнхо-сси нет, ну и пару моих вроде узнают, но не слушают пока. Пару месяцев бы ещё, а то и все три, чтобы хотя бы на нас кидаться перестали. Если Юнхо-сси умрёт, проще их будет перебить, чём продать и перевезти. Всё равно никому не нужны, ни у кого здесь сук нету, надо будет в Джонго покупать. Только неимоверным усилием воли Хонджун сдержал схожий с собачьим рык. Одно дело, когда о смерти Юнхо думал он сам, но совершенно иное, когда об этом, тем более как о чём-то неважном, незначительном, говорил кто-либо ещё. Однако то ли изменившееся выражение лица Хонджуна, то ли стоявший позади Сонхва дали знать Сынчолю, что он сказал лишнее, и тот сразу кинулся кланяться в пояс: — Простите, Ваша светлость, конечно же ваш омега будет здоровее всех, да благословят его Боги… Сплюнув, Хонджун отвернулся и, помедлив пару мгновений, зашагал прочь. Сонхва спешно двинулся следом; спрашивается, зачем Хонджун вообще приходил? Хотел на собак посмотреть? Посмотрел. Что-то хорошее для Юнхо сделать? Пообещать больше денег, чтобы за собаками ухаживали лучше, может быть, купили бы ещё таких же? Бессмысленно было даже пытаться. На самом деле, что ли, следовало всё хранилище выгрести и завалить Юнхо золотом, а потом и укусить, чтобы уж точно никуда не делся и никто его больше не тронул?.. Раздражённо притормозив, Хонджун обернулся. Конечно, в первую очередь он злился на себя самого, того, кто не мог никак защитить своих омег, но выливалось это всё в основном в его грубых, злых интонациях и отсутствии вежливых обращений: — Сонхва? Прикажи найти Гу Гониля, пусть посетит меня, как только сможет. До того пусть зайдёт Уджи. Уровень самообладания Сонхвы хорошо показывало его совершенно не изменившееся лицо. Изобразив короткий поклон, тот лишь осведомился: — В ваши покои, господин?.. На мгновение Хонджун засомневался в его разуме. Всего лишь на мгновение, но этот миг явственно отразился в его запахе новым приступом злости, и этого Сонхве хватило, чтобы осознать свою неправоту: непроизвольно отступив, почти отшатнувшись назад, он опустился на колени и задрал подбородок, выставляя чистую, никем не укушенную шею в типично омежьей демонстрации покорности. Никто из его омег ещё не вёл себя так жертвеннически: Минги, казалось, для этого был слишком воинственен душой, Юнхо — горд, Сан и Ёсан же — слишком свободны, слишком независимы, чтобы выставлять себя напоказ альфе. Так вели себя наложники во многих гаремах, приученные не иметь собственной воли, и так, оказывается, вёл себя Сонхва, выдрессированный отсутствие этой воли демонстрировать по первому же поводу. Хонджун, однако, ему не верил. Другим, чужим омегам — скорее да: в их глазах сверкало сухое бессилие и ненависть к самим себе, неспособным ничего изменить, Сонхва же остался безмятежен. — Встань, — буркнул Хонджун и только лишний раз убедился в собственных подозрениях: любому другому потребовалось бы время справиться с инстинктами, Сонхва же мгновенно вскочил на ноги и легко, сдержанно улыбнулся, радуясь прощению. — К Юнхо, разумеется, я буду у него. — Как прикажет господин, — коротко поклонился Сонхва. — Подать кофе? Вот здесь Хонджун глянул на него даже с некоторым одобрением: всего одного дня тому хватило, чтобы подобрать первый ключ из множества к его сердцу и не стесняться им пользоваться, чтобы загладить собственную оплошность. — Кофейник, — кивнул он. — С мёдом и специями. Спросишь у повара. — Я сварю сам, я умею, — усмехнулся Сонхва, но в сторону кухни отчего-то не свернул, продолжая следовать за Хонджуном по направлению к лекарскому крылу. Ничего; до мелочей контролировать Хонджун его не считал нужным — до первой крупной ошибки, разумеется: в конце концов он отдал одновременно несколько приказов, и как и в каком порядке их выполнять, Сонхве было виднее. Может быть, тот собирался подняться на этаж выше в поисках Уджи? Однако, дойдя до лестницы, тот не свернул на ступеньки, но по-прежнему двинулся следом за Хонджуном по направлению к покоям с синей занавесью. Не дойдя нескольких шагов, Хонджун развернулся, встречаясь с ним лицом к лицу: — Куда ты идёшь? Не собираешься выполнять приказы? Невозмутимое выражение лица Сонхвы на миг дрогнуло, и вежливая улыбка, привычно растянувшая его губы, вдруг показалась Хонджуну странно чувствительной. В неожиданно повисшей тишине он уже почти потребовал было ответа вновь, будучи на грани новой раздражённой угрозы, когда Сонхва наконец вскинул на него слишком блестящие, покрасневшие глаза. — Я хочу навестить Юнхо-сси, господин, — просто сказал он, не прося разрешения, не злясь и не выставляя свой ответ как демонстрацию бесчувственности и недогадливости Хонджуна. В принципе, с последним Хонджун отлично справлялся и без него. Дозволяюще взмахнув рукой, он наконец впервые за этот день вернулся в покои, куда с самого утра стремился всем сердцем, и остановился лишь у самой кровати. Никаких изменений: может быть, только самую малость порозовевший Юнхо недвижно лежал всё на том же месте, в той же позе, что и вчера, когда Хонджун засыпал, взяв его руку. Точно так же, как и тогда, теперь его пальцы на ощупь казались ледяными, и Хонджун, присев, прижался к ним губами. — Утром был ещё один приступ. Вздрогнув, он с трудом подавил совершенно дурацкий нервный вскрик. Незамеченный им ранее, вновь забившийся в угол Минги по-прежнему так и сидел в широком, просторном кресле, забравшись в него с ногами. На этот раз, однако, он оказался там не один: позади него, на мягком подлокотнике, устроился Сан, смущённо отводивший почему-то взгляд так, как будто их обоих застали за оргией. Однако Хонджун отказывался считать предосудительными его руки, замершие на плечах Минги; не касался шеи, не делал ничего, что Минги от него не хотел — и более ничего от Сана не требовалось. В остальном же тот был свободен в своих действиях… в разумных пределах, разумеется. Однако сам Сан, по-видимому, лёгкий массаж считал чем-то за эти пределы явственно выходящим. Его неловкая улыбка напомнила Хонджуну недавнее выражение лица вежливо замершего у входа Сонхвы: не сговариваясь, они оба пытались изображать безразличие, но явственно принимали происходящее слишком близко к сердцу. Отчего за Юнхо волновался Сонхва, Хонджун не имел ни малейшего понятия, но у него оставалось бесконечное множество времени для вопросов. Отчего же сомневался Сан и так ни разу на его глазах не шевельнулся заговоривший первым Минги, можно было выяснить прямо сейчас. Поднявшись и вновь морщась из-за занывшего колена, Хонджун слишком медленно по собственным меркам дошёл до их кресла и бесцеремонно опустился на оставленный пустым, как и вчера, угол: словно Минги приглашал его вновь присоединиться, почти провоцировал это сделать, обнять и утешить… Крепче сжимая хватку, Хонджун вновь ткнулся носом в его шею и обеспокоенно втянул запах: Минги опять сдерживался почти напропалую, и лишь на самой грани чувств Хонджун ощущал его едкую горечь. Сан же… Сан по-прежнему не пах ничем. Будто хотя бы так возвращая тому долг, Хонджун на ощупь нашёл его замершую, окаменевшую от напряжения руку и потянул его ближе, заключая Минги между ними в двойные, тесные объятия. Не имело смысла объяснять вслух свою логику действий: Сан, казалось, понял его без слов и успокаивающе кивнул, точно обещая позаботиться о Минги, пока Хонджун слишком занят. По крайней мере, ладони Сана, которые Хонджун намекающе придавил к груди Минги, так и остались лежать на том же месте, зажатые между ними. Ещё раз, словно через поцелуй заимствуя силы, Хонджун коснулся губами его шеи, и заставил себя сесть ровно. — Приступ? — переспросил он. Вместо Минги неожиданно вдруг ему ответил Сан: — Да, твоя светлость. Я вчера не видел, но твой лекарь говорил, что было куда хуже и что это вселяет надежду. Мы сменили Ёсанни утром, чтобы дать ему поспать, и минут через десять Юнхо-сси начало трясти, как будто падучая началась. Потом всё кончилось, лекарь его чем-то напоил и дал ещё опиума. — Опиума?.. — изумился Хонджун. — Ну да, — энергично кивнул Сан, кажущийся странно довольным. Списав это на радость оттого, что сам Хонджун на него не злился, Хонджун тут же забыл об этом, вместо того сосредоточившись на услышанном. О воздействии опиума ходили легенды: им и лечили… и от него умирали, не в силах отказаться, «прочищая» им разум, а на дело — разрушая куда сильнее. Получал разгадку непонятный шарик, который Юнхо заставил вчера проглотить Кай. — Но зачем?.. — Сон крепче, лечение лучше. — Сан пожал плечами: — Не меня спрашивай, твоя светлость. Как ты сам-то? Поспал хоть? Непроизвольно на мгновение оглянувшись на Сонхву, Хонджун кивнул. — А ты? — скорее из вежливости, чем из полноценного интереса задал ответный вопрос он и, спохватившись, подозрительно нахмурился: — То есть вы. Когда это «вы» успело случиться вообще? В конце концов, здесь действительно стоило бы подозревать неладное: волшебство, волю Богов и иные мало поддающиеся толкованию причины, поскольку Хонджун ещё отлично помнил, сколько времени заняли у него попытки хоть как-то завоевать доверие Минги, но Сан появился здесь всего лишь несколько дней назад — и уже добился того же? Виноватое выражение лица Минги Хонджуна не утешило, но против воли почему-то вдруг рассмешило. — Санни хороший, — пробормотал тот, точно это всё объясняло, и отчего-то вдруг покраснел. Не то чтобы Хонджун собирался с ним спорить и ревновать, подозревая, что омега омегу всегда поймёт быстрее, но всё же отчего-то с трудом сдерживал нелепый, неуместный смех. — Минги тоже хороший, — погладил того по плечу Сан, заметно и очень старательно избегая зоны шеи, и сквозь улыбку Хонджун вдруг вспомнил и осознал то самое, произнесённое в качестве единственной просьбы во время течки: «Только не шею», и свои нерешительные поцелуи под подбородком в её конце. Вчера же и сегодня Хонджун бесцеремонно нюхал его запах, прятал лицо и оставлял поцелуи — и Минги даже ни разу не вздрогнул. Неужели доверие должно было зарабатываться именно так, через отвлечение, через душевную боль и страдания? — Господин, — подал голос со своего места Сонхва. — Позволите начать выполнять ваши приказы? Очень хотелось бросить нечто вновь раздражённое в духе: «Насмотрелся на Юнхо? Иди!», но Хонджун усилием воли сдержался и отпустил Сонхву жестом, уже только после его ухода осознав причину собственного интуитивного недовольства. Более того, даже догадался не сам, а поначалу увидел, как молча морщатся омеги, и только потом, внюхавшись, понял: в привычном уже, повисшем в воздухе запахе шоколада отчётливо ощущалась ледяная, ревнивая зависть. *** — Усиль охрану гарема, — приказал Хонджун наконец пришедшему Уджи. На лице Сонхвы, несколько раз в течение дня приносившему свои извинения за то, что не может его отыскать, и наконец притащившему чуть ли не волоком, отчётливо читалось смешанное со смущением удовольствие: видимо, принятые Хонджуном меры он поддерживал. — Что?.. — нахмурился Уджи. — Но, господин… — Меня не волнует, что ты думаешь по этому поводу, — перебил его Хонджун. Сонхва позади довольно ухмыльнулся: или, может быть, тот попросту отчего-то успел невзлюбить Уджи и радовался каждому его промаху? — Если у тебя есть возражения по существу, по поводу недостатка денег, найма людей или чего-то ещё, говори. Я слушаю. Уджи молчал. — Значит, нет, я так и думал, — Хонджуна опять разобрало неприкрытой злостью, — тогда заткни свой рот и слушай молча, ты не Сынгван, чтобы меня интересовало твоё мнение. Двоих человек на лестнице, ещё одного в усиление на входе в крыло, одного — здесь, у постели Юнхо и до того момента, пока он не начнёт вставать. Одного на кухню, кто бы контролировал приготовление пищи, сопровождал слуг, и найди кого-то отдельно, кто будет пробовать всю еду и проверять, не отравлено ли. Поначалу казавшийся равнодушным, Уджи заметно поморщился, и в его глазах мелькнула совершенно омежья ненависть. Решив, что ему показалось, Хонджун сразу об этом забыл, поскольку шевельнувшись, Сонхва издал неясный вопросительный звук. — Сонхва-я? — спохватившись, окликнул его Хонджун. — Есть что добавить? До сего момента смиренно сидевший в сэйдза Сонхва торопливо поднялся. — По одному человеку на террасах, — предложил он без лишних пояснений, но взгляд его неуловимо быстро метнулся в сторону предпочитавшего на этих террасах тренироваться Минги. — Один у входа в гнездовую зону, один — у общих гаремных покоев, как только их организуют слуги. И двое у дяди Кая. — Двенадцать человек в смену, то есть тридцать шесть дополнительно, — не моргнув глазом, просчитал общее количество Хонджун. — Иди, завтра доложишь о том, что уже будет сделано. По мелочам можешь обращаться к Сонхве: так как ты не справляешься, вместо Сынгвана всем теперь заниматься будет он. Сан неловко кашлянул в углу, и, когда Хонджун обернулся, оказалось, что он с не слишком приятным интересом смотрит в их сторону. — Хочешь добавить что-нибудь? — уточнил у него Хонджун. — Нет, твоя светлость, — сразу отказался тот, но глаз не отвёл и менее заинтересованным выглядеть не стал. Вместо этого, наклонившись к самому уху Минги, он неслышно шепнул что-то, и тот торопливо развернулся к нему. — Иди, — отпустил Хонджун Уджи и обратил внимание на попытавшегося ускользнуть следом Сонхву: — Через сколько ждать Гу Гониля-ним? Остановившись, тот на мгновение задумался и быстро, коротко поклонился: — Я уточню, господин. И — исчез. Растворился где-то в глубинах коридора, пряча запах и себя в тенях и нишах.